Вспомнить нас...

Всего три слова. Я люблю вас. Они прозвучали так безнадежно. Будто он сказал: «Я болен раком». Фаулз Дж. «Коллекционер: Роман (пер. с англ. Бессмертной И.)» Людей выдает не то, что они говорят, а как говорят. Джон Фаулз

Странно... Всё так ощущается, словно происходит не со мной. Будто старая плёнка в кинематографе, единственное отличие, пожалуй, цвет. Да, моё кино беззвучное, но цветное, чуть обугленное по краям и слегка пахнет морем… Италия… У вас есть дом? Хотя не важно. Что такое, собственно, этот дом? А родина? У вас есть родина? Мне эти слова знакомы наслух, но неизвестен и ни капли не ясен их смысл, значение. Единственное, что у меня есть – это близкий человек. Только вот это непозволительная роскошь для того, кто играет в мафиози. Иметь близких людей - значит каждую секунду подвергать их опасности, только поэтому эта роскошь доступна лишь сильнейшим, тем, кто рискнёт гарантировать их безопасность. Я не сильный, и по своим собственным соображениям не могу назвать себя хотя бы середнячком. Но у меня есть эта непозволительная роскошь. Даже сейчас, закрыв глаза, я помню. У него белая кожа, из-за чего он не схож с обычно желтокожими японцами. У него сильные руки, и он умело ими пользуется. Ему нет равных в исполнении техник массажа. Обладатель глубоких серых глаз с чуть узковатым разрезом. Впрочем, все его черты чуть заострены, словно, когда его рисовали, создатель так и не смог найти ластик и пришлось оставить его похожим на хищника в период охоты. У него очень властный голос, которым он способен подчинить любого. Ещё он чрезвычайно сильно любит природу, в особенности небо. Его зовут Хибари Кёя, и я очень сильно боюсь, что он пострадает из-за меня или сам решит разорвать наши отношения. С моей последней поимки прошло уже полгода, приближаются сумасшедший день, по чьей-то глупой прихоти названый «новым годом». Говорят, мафия не спит, и я не стал бы кого-то в этом разубеждать. Потому что те, кто так считают, правы. Большинство преступлений происходят ночью, но бывают и дневные рейды. Как говорится «Город засыпает, просыпается мафия». Есть поверье, что мафия не умеет веселится. Быть мафиози - значит спать с пистолетом под подушкой, с гранатой в руке, пуленепробиваемыми стёклами под титановыми рамами и дверью, закрытой на сто восемьдесят семь замков новейшей разработки. Может быть, где-то так и делают, но у нас в Вонголе всё проще. Был бы повод — это не про нас. Каждый праздник естественно сопровождается светским раутом, турами вальса, польки, мазурки и прочих классических танцев, перенятых из древних традиций аристократии. А потом, поздно ночью или даже когда рассвет постучит в окошко, наша семья садится на пол в гостиной прям в белых костюмах и празднует так, словно мафия родилась не здесь (Вонгола - первая официально созданная семья, и её родина - Италия) и произошла не с нами. Так, словно мы – это мы, а не бесконечные маски. В честь этого дивного праздника мне позволили покинуть столь гостеприимные стены пахнущие хлоркой и медикаментами. В общем, избавились, на неделю. Если точнее, то на период праздников. Так как находится в камере шесть месяцев, выходя из “палаты” только на лечение, которое выглядит как очередное мозгокопание, и сбор анализов - удовольствие весьма сомнительное, я был рад и этой маленькой передышке. На выходе из личного ада меня ждал он. Кёя стоял, облокотившись на свою личную машину, и, откинув голову назад, любовался мрачным серым небом. Сейчас он мне казался почти совершенным, почти опасным, и, наверное, почти моим. Лёгкий ветер растрепал его слегка отросшие волосы цвета древесного угля, в одной из рук, покоящихся на двери автомобиля, тлела сигарета, которой так и не суждено было коснуться его узких и бледных губ. Я боялся пошевелится: разлука длиною в шесть месяцев разбила мою уверенность в необходимости быть с ним. Двести четырнадцать дней я думал о том, что ему будет легче без меня. Пять тысяч сто тридцать шесть часов на грани реальности я пытался бороться с собой. Триста восемь тысяч сто шестьдесят минут борьбы с желанием увидеть его и мольбами не оставлять меня. В течение восемнадцати миллионов и ещё скольки-то тысяч секунд я понимал, что уже проиграл себе. Я уже не тот. Не тот бесконечный Туман, укрывающий семью от бед, заставляющий врагов трепетать. Я умер… Давно и даже сам не знаю, когда именно. - Рад тебя видеть, – он сказал это тихо, как обычно хрипло и почти неслышно, как разговаривал только со мной тет-а-тет. Его взор всё ещё был прикован к небу, как на его щёку неожиданно упала капля, и он чуть заметно вздрогнул. Капля наверняка была холодной, но он не спешил её стирать. Она скользнула вниз до линии скулы и, ловко очертив её, скользнула на подбородок. На нас уже упали десятки капель, но я почему-то следил именно за первой. Кёя стоял всё также, только глаза прикрыл. Еле найдя в себе силы сдвинуться с места, пересилив себя, я уменьшил расстояние между нами. Однако сложно было сделать лишь первый шаг. Дождь усилился, и вскоре полил настоящий ливень, а я, будто наконец вздохнув полной грудью, сделал оставшиеся три с половиной шага, избавив нас от пусть и маленького, но расстояния. Мы стояли почти вплотную друг к другу, и я, решившись, сделал то, чего боялся последнее время особенно сильно: прошептав на грани слышимости «прости», слизнул ту самую каплю с его подбородка и, поднявшись выше, коснулся его губ своими, а потом просто ждал. Моё тело напряжено до предела, я уже не замечал ливень и холод. Адреналин в моей крови кипел, телу стало душно от страха, ожидания, но в этом я бы не признался даже самому себе. Время текло слишком медленно, все эти триста восемь тысяч сто шестьдесят минут, пять тысяч сто тридцать шесть часов, двести четырнадцать дней и всё это долгих шесть месяцев без него стали для меня настоящей пыткой. Хибари медлил с ответом, хотя, возможно, так казалось только мне. Мои глаза были закрыты, а руки висели вдоль туловища, но я будто со стороны смотрел чужими глазами и всё видел. Я видел, как он вздрогнул и, открыв глаза, спешно закрыл их, видел, как из его хватки выпал дотлевший окурок, бывший когда-то сигаретой, и как его руки замыкаются на моём поясе, прижимая наши тела ещё ближе. Его правая рука ложится между моих лопаток, а мои руки, как у марионетки послушно и плавно взметнувшись вверх, сплетаются за его шеей, ероша и без этого прибывающие в беспорядке волосы. Мы не углубляли поцелуй, а продолжали его лишь слегка цепляя языком и облизывая губы друг друга. Я не знал, дождь или слезы стекают по моему лицу, или, может, всё вместе, чтобы потом, смешавшись с пылью, стать грязью под подошвой наших ботинок, но сейчас это не имеет никакого значения. Когда мы отстранились друг от друга ровно на столько, чтобы посмотреть в глаза напротив, я вновь невольно извинился. Он промолчал, но в его глазах было столько боли и надежды, что мне стало немного неловко, что я могу лишь только просить прощения и без конца извиняться. - Поехали домой, Мукуро. Поехали в наш дом. Я был так рад и счастлив услышать от него эти слова, но всё равно заметил грустную, почти печальную улыбку в его глазах. Он заставил меня отступить на шаг назад, но так и не выпустил до конца из объятий. Его тело было слишком горячим, горячим на столько, что я понял, как сильно замёрз. Он довёл меня до пассажирского сидения возле водителя, открыл дверь и даже пристегнул ремень. После чего почти спокойно, еле заметно ускоряя шаг, «подошёл» к водительскому месту и занял его сиденье. Домой мы ехали в приятном, умиротворённом молчании. Казалось, что мы читали мысли друг друга, потому как, не глядя, сплетали пальцы и неловко касались друг друга. Он был моим полностью. Подъехав к нашему дому (Кёя всё ещё акцентировал моё внимание именно на этом моменте), мы наконец-то покинули салон, Не отпуская рук друг друга, мы шли почти рядом - Кёя чуть впереди, а я за ним. Как я мог подумать, что способен жить без тепла его рук, робких улыбок, без него? Переступив через порог, я словно бы оставил все свои негативные мысли там, за пределами нашего дома. Сначала мы пошли в ванну и плескались в воде с ароматной персиковой пеной, попеременно отвлекаясь на поцелуи и дурачества. Затем меня закутали в огромное махровое полотенце, накинули сверху такой же большой халат, доставили на руках в спальню, и, дав наказ никуда не выходить и даже не пытаться вставать с кровати, в которую я почему-то не лёг, исчезли. Кёи не было минут двадцать, и я уже всерьёз стал волноваться и задумался над тем, чтобы встать и направится на его поиски, как он буквально вплыл в комнату с кроватным подносом в руках. Установив поднос на моих ногах, Кёя зажёг свечи, аккуратно стоящие на нём в миниатюрных подсвечниках. Не позволив мне есть самому, меня стали кормить с вилочки накрученными на неё спагетти, не забывая про соус. Мой любимый мужчина, самый дорогой на свете для меня человек кормил меня любимой едой, да и просто был рядом...и, кажется, даже любил. Спать мы легли поздно, в крепких объятиях друг друга, тесно прижавшись кожей, что казалось будет невозможно уснуть, но сон все-таки сморил нас почти что с первыми лучами восходящего солнца.