Химик

      Он всё время смотрит с улыбкой. Самодовольный, будто весь мир на хую крутит. Половина моего класса думает, что весь мир на кончике их детородных органов. Смех и грех! У одного папаша хозяин трикотажной фабрики, у второго блинный король, у третьего — овощная база…       У Родиончика свет Матвеича Собакина папулька биосортирами заведовал. Дома небось золотые толчки стоят и вместо вентиляции два раба с павлиньими опахалами. У европейских королей Средневековья должность камергера стула почётной считалась, и Родион с такой физиономией ходил, будто прямой потомок личного подтиральщика жопы Генриха Восьмого.       Так и хочется, так же гадливенько улыбаясь, сказать это в его дебильную рожу. Хреново, что он не дебил, к сожалению, а вполне себе хорошист, а я не омежка, сынок главного редактора журнала «Сад и огород», что сидит за Родионом и может себе такие слова позволить. Я педагог — сгусток интеллекта, обогащённый духовно-трудовой деятельностью и владеющий культурным наследием. Химик, короче.       А он пялился. Сидел, падлюка, и пялился со своей улыбочкой. И ничего не скажешь. Когда я после института у себя в районной школе преподавал, где в классе пяток адекватных ребят на двадцать остальных — радостно ржущих идиотов, можно было с удовольствием поорать и непременно любимое вставить: «А башку ты дома не забыл?»       Здесь дураков нет, но и голос повышать нельзя. Тут положено вести себя прилично. Педагогам, конечно же — к ученикам это не относилось. Им можно, как Родиону, пыриться весь урок, можно кривить губы, потому что ненавистный учителишка с ними одним воздухом дышит, или сказать: «Я в туалет» — и уйти, не дожидаясь разрешения. А я с ними на вы. Блинно-туалетные властелины мира, блядь.       Но зато тут шикарно платили, в отличие от районного гадюшника, где я кое-как пять лет продержался. И ещё большим счастьем было свалить подальше от сурового ока отца. Я, в свои тридцать, до сих пор сопливым щенком себя чувствовал, когда на ужин опаздывал или музыку погромче делал. Он брови мохнатые хмурил, и у меня жопа поджималась. Правда, когда я уезжал, отец на вокзале пытался за локоть хватать в последний момент.       — Поль, а может, не надо? Всех денег не заработаешь.       Зато свободу заработаю. До двадцати лет каждый месяц к врачу на обследование мотался, чтобы потом старикашка-доктор отцу с чувством докладывал:       — Невинен, как дитя.       И я, двадцатилетний кретин, каждый раз перед кабинетом доктора вдруг начинал бздеть. Вот так сидишь, знаешь, что ты ни с кем не спал, а тебя колбасит. А вдруг? Ну там… непорочное какое-нибудь… И потом вздох облегчения.       После двадцатилетия мне милостиво позволили сношаться. Но лишение невинности и последующие потрахушки удовольствия мало доставляли — грозное око отца везде мерещилось. Из-за него потрахаться со мной желающих тоже не много было.

***

      В бывшей школе я носил нежное прозвище Гнида, а здесь стал Тундрой — очевидно, за отсутствие шмотья последней коллекции Гальяно. А в целом, мне на это наплевать. Платили хорошо, ученики реально учились, а не спали на партах, за исключением сынка редактора, который был беременный, но от домашнего обучения отказался, потому что, цитирую, дома скучно и мальчиков нет.       Как и большинство учителей, они меня не любили, а я не любил их. Мне это не надо, им — тем более.       Гипнотизирующий меня Родион тут личность далеко не последняя — во-первых, потому что смазлив, и омежья половина класса от этого пёрлась, ну а во-вторых, сральный бизнес важнее журнала «Сад и огород», это даже химик по кличке Тундра понимал. Здоровый лось, с меня ростом — а я далеко не коротыш, — широкоплечий и уже начинающий матереть. Лет через пять, а то и раньше станет мегасамцом.       Здесь особо глядеть не на кого. Относительно молодых омег-учителей немного: преподаватель рисования, биолог и я. Художника трогать нельзя — он племянник хозяина самого большого ресторана и здесь от скуки мается, себя в жизни ищет. Биолог наш, Илюшенька, тоже лицо неприкосновенное. Он к элите отношения не имеет, он просто — Илюшенька. Фарфоровое личико, голубые глазки, всегда испуганная улыбка и нежный голосок, которым он аки птичка-соловей звенит:       — Не выучили урок! Ничего, ничего, деточка, вы, главное, не волнуйтесь…       Такого нельзя трогать — потом себе век не простишь. Таких даже гопники в подворотнях не трогают. А таких, как я, унылых и равнодушных похуистов, можно. Возможно, для них — для меня то есть — это единственное и незабываемое событие в жизни. Так, наверное, Родион думал, когда мне повышенное внимание уделял.       По десять раз спрашивать одно и то же, задавать тупые вопросы к месту и нет и ещё тысяча способов довести нормального человека. Но меня не довёл, потому что я не вёлся. Сначала их трое было, таких крутых, как они, верно, себе представляли, ребят. Двое угомонились через пару-тройку месяцев, поняв, что меня доводить бесполезно, а Родя всё никак успокоиться не мог. Десять раз он мог спросить одно и то же, и десять раз я спокойно повторял то же самое.Только не думайте, что он действительно идиот. Нет, вполне себе неглупый парень, просто бесившийся с жиру олигаршонок. И планы на меня у Родиона оказались куда больше, чем я думал.       Само собой, невинным мальчиком он не был — альфа же, его блюсти не надо. Вполне возможно, что для начала родители элитных прошмандовок вызывали, а после лишь презервативы подсовывали. Но когда до дела дошло, про резинку, конечно, Родион и не подумал. Весна, гормоны и всё такое… Члены стоят, мозги не работают — это я понял, когда меня заперли в моём же классе после уроков.       Я ещё ковырялся в подсобке, слушая гомон в классе, а потом вышел и узрел в кабинете одного Родиона.       — Уроки окончены — можете идти, — бросил я, подходя к столу.       Телефона на столе не было. Я ни на секунду не подумал, что его сперли. Моя моделька местным олигаршатам ни на что и не сгодилась бы. Но телефон должен был лежать, а его не было. Я растерялся и, как водится, под стол заглянул, себя по карманам похлопал и даже повернулся к Родиону с немым вопросом, мол, не видал ли? Он ответил непонимающим взглядом.       — Тут же лежал… — забубнил я. — Куда делся-то…       — А, телефон… Костяков забрал, — беспечно ответил Родион.       — В смысле?       — Ну, чтобы он не помешал нам пообщаться.       Происходила какая-то глупость — мне не нравилось, и я решительно потопал к двери. А там заперто. Вот тут всё на место и встало. Богатенькие детишечки заскучали и развлечься решили. По Канарам-Мальдивам летают, по два языка знают, а шутки как у сельской ребятни. Ещё бы кнопок на стул положили.       — Ну а вы чего же растерялись, Родион? Или вас тоже проучить за что-то решили?       Он посмотрел на меня как на маленького:       — Я же сказал: пообщаться нам надо.       — Я не школьный психолог. Я думаю…       — Вот и я думаю, — перебил он. — Ты же не слепой вроде. Я смотрю, смотрю, а ты не реагируешь. Что с тобой не так, Поля?       — Я вам не Поля, а Ипполит Романович, — процедил я сквозь зубы. — Будьте любезны дистанцию соблюдать, — и мысленно добавил, что он не у себя в сортире. — Какого… полового органа происходит?       Родион ближе подошёл и интимно выдохнул:       — Трахнуть тебя хочу, Поль. Прям загибаюсь.       И смотрел, гадёныш, с интересом, ожидая моей реакции. А я на него как на продукцию их семейного бизнеса.       — Ну сочувствую. Что дальше?       — Что дальше… — пожал он плечами. — Дальше — трахну. Сам разденешься или…       И я ему врезал по роже. Потом огребу, конечно, но сейчас это не волновало. Родион невольно за щёку схватился, но тут же засмеялся.       — Сильно! Да я не нападу, не бойся. Сам захочешь. Я, знаешь, посчитал, в какие дни ты отсутствуешь, в связи с влажненькими омежьими делишками. Месяц прошёл — течка завтра.       — Какой внимательный мальчик. И что же, мы до завтра здесь сидеть будем? — протянул я и решил, что «выкать» ему больше не стану. — Пожрать ты захватил? А по нужде в окно будем делать или ты портативный горшок захватил из домашней коллекции?       Родион снова хмыкнул и достал из кармана флакон. Изящную, в резной оплётке крохотную бутылочку, легко умещающуюся на ладони.       — Вот что я захватил, — сказал он. — Не будем мы до завтра сидеть. А пожрать я тебя к нам потом приглашу. Знаешь, что это? Духи с феромонами. Цена — трындец, но они того стоят. Что это такое, надеюсь, объяснять не надо? Сигнал поступит в твой мозг, организм отреагирует, и завтрашняя течка…       — Ты мне ещё урок анатомии проведи!       Он кивнул:       — Течные омеги сводят с ума альф, а тебя сведу с ума я. Пара часов, и ты будешь умолять о сексе, — с этими словами он брызнул себе на шею и запястье… и преспокойно вернулся за парту.       Я вспотел за секунду. Аромат духов я почти не почувствовал. Мой нос не почувствовал, но мозг сигнал принял, и стало страшно. Эта падаль меня трахнет, и весь класс… да что там, вся школа узнает и будет показывать пальцем. Возможно, он всё снимет на видео и выложит в сеть. Зачем? Затем, что Родиону просто скучно. Я внимания на его высочество не обращал и теперь виноват. А виноватых наказывают.       Родион сидел на своём месте и даже головы в мою сторону не поднимал — с умным видом учебник листал, а я, привалившись к стене, пытался восстановить дыхание. С перепугу показалось, что трусы уже намокли. С трудом выпрямился и прошаркал к своему столу. И вдруг обозлился. Да что я, не справлюсь? Я тридцатилетний мужик, а не испуганный пацан с первой течкой. Выдержу.       Через полчаса стало совсем жарко. Идиотское «я справлюсь, я справлюсь» не помогало. Пальцы начали подрагивать, а в заднице повлажнело. Мелкий подонок хорошо подготовился, и дрянь, которой он опрыскался, действовала. Из класса меня долго не выпустят, и я сам долго не продержусь, а это значит только одно… Я бы кому угодно сейчас дать согласился, даже кривоногому идиоту физруку. Но не собственному ученику же!       И я заскулил. Само вырвалось, позорно, как пятнадцать лет назад, когда это началось впервые и я метался по дому, пока меня не скрутили и не напичкали таблетками. И какого хрена я не взял их с собой? Выпить и смотреть спокойно в эти насмешливые гляделки. И тогда беситься начнёт он, но поделать ничего не сможет — отец приёмам самообороны учил ещё раньше, чем я ходить начал. Скрутить тварёнка и прежде, чем связать, ещё по жопе ему ремнём хорошенько врезать. И плевать, что там его папаша со мной сделает. Если умный, может, спасибо скажет.       Ещё через полчаса об этом я уже не думал. У течного омеги мозг в голове отключается и включается в жопе. Плохо, что извилина там одна и та вертикальная, с дырой по центру. В себя один раз пришёл, обнаружив, что успел содрать галстук и теперь озверело грызу его. Мелькнуло лицо Родиона — теперь уже не притворялся, что читает, а смотрел с интересом, как на макаку в зоопарке. Но крылья носа у него раздувались. Он чувствовал, и он хотел, но только этот сопливый альфа оказался крепче взрослого меня. Может, его член уже рвал штаны, но внешне Родион держался.       — Давай уже, — прохрипел я. — Хватит, навыделывался.       — Не-е-ет… Ты подойди и попроси. Это тебе за пощёчину.       — И ты ещё получишь, — пообещал я, вставая и на ходу расстёгивая ремень.       У Родиона было лицо победителя, правда, до того момента, когда я брюки вместе с трусами спустил. Глаза аж почернели. Родион облизнул мгновенно пересохшие губы. Дальше я не видел, упав животом на парту. Родион лапал за голую задницу, и удовольствие со стыдом мешалось. Ни в одной самой грязной фантазии я не представлял себя с мальчишкой. А сейчас мелкий говнюк меня трахнет, стыд-то какой. Его руки, крупные и сильные, действовали уверенно. Родион задрал рубашку мне на голову, властно провёл по бокам и животу, цапнул за член, и я застонал. И он мне в ухо:       — Сейчас, детка…       Кто детка? Я детка? Я взвыл от ярости и тут же оказался насажен на его член. И снова взвыл, но уже по другой причине. Не пипирка детская, а вполне себе хер — до вертикальной извилины в моей заднице это быстро дошло. Жаром обдало аж до затылка. Родион держал меня за бёдра железной хваткой, не давая шевелиться, и таранил озверело. Я же держался обеими руками за парту, пару раз соскользнул и долбанулся о дерево лбом. Даже больно немного. Нет, не лбу, а заднице, и это нравилось.       Меня сношали в течку впервые, и кайф это был обалденный. И оргазм такой, что накрыло с головой. И сцепка. Это дошло позже, но сил на ругань уже не было. Ещё продолжало накатывать наслаждение, и качалось перед глазами.       Когда отпустило, меня хватило лишь на то, чтобы Родиона оттолкнуть. Альфёнок завозился за спиной, застегивая штаны, и громко сопел. И на этом спасибо. Его очередного: «Я же говорил, что трахну!» или «Детка, всё было супер!» я бы не выдержал.       — Дверь открывай, — устало сказал я. — И такси мне вызови, если, конечно, за дверью твои дружки в очереди не стоят.       Сказал и сам испугался — а вдруг? Но Родион вытащил сотовый и стал стучать пальцем по экрану.

***

      Дома я сутки проспал. Закинул таблетки в рот, запил водкой — да пофиг уже, что нельзя, — и упал в постель. Главное, не думать об этом. Просто отключиться.       В школу я не вернулся. Вопли директора ещё долго в ушах звенели. Плевать. Как я мог вернуться? Как обучать толпу ублюдков, которые… В покое однозначно не оставят. Или вслед за предводителем Собакиным полезут на меня, или просто травить начнут. Встречать гаденькими ухмылками и намёками или молча прижигать взглядами — да хуй знает, что ещё в их пустых бошках творится.       Мерзко было так, что не передать! Средь бела дня семнадцатилетний ушлёпок меня, взрослого мужика, отымел. Понятно, конечно, что им всё можно, но где-то же граница должна быть! Мне от этого говна всю жизнь не отмыться. Сынок туалетного короля приобщил меня к своему бизнесу. Хуже не придумать.       Через неделю у Собакина наглости хватило ко мне домой припереться. Рожа его самодовольная в дверном глазке так и сияла.       — Ипполит Романович, я знаю, что вы дома, — крикнул он. — Откройте, нам поговорить надо.       Тут мне даже интересно стало. Извиниться — навряд ли. Денег предложить? Поугрожать, чтобы помалкивал и из города валил? Это как-то совсем глупо, чего ему бояться? Может, ещё в меня загнать хотел… В общем, стало любопытно, и я дверь открыл.       Родька тут же навалился, чтобы внутрь попасть, но обломался. Квартиру я у старичка снимал. Старенькую хатку с допотопной мебелью, дерматиновой дверью и цепочкой на входе. Естественно, я её накинул — я же не идиот. Родион глазами захлопал, он такой дверной аксессуар вряд ли видел. Потом в щели меня разглядел и скис. Видок у меня, прямо скажем, не лучший был.       — Ипполит Романович, вы как?       — Спасибо, хреново, — выдохнул я. — Это всё?       — Поль, послушай меня, я объясню…       — Повторяю, для тупых, недоразвитых и плохо воспитанных. Я тебе не Поля, а Ипполит Романович! И если ты сунул в меня свой недоделанный хуй, это ничего не меняет. Запомнил? Повтори.       — Поль, да выслушай…       Я сделал три вещи: шарахнул дверью, скидывая цепочку, распахнул её заново и от души въебал Родиону по роже. Альфёнок к противоположной стене отлетел, а я дверь захлопнул.       Я ведь не сомневался, что мальчишка развлекался. Дома, поди, всех кого можно нагнул, включая любимого папочкиного кота, и хотелось новенького. Друзья и одноклассники — детишки непростые, там можно огрести. С шелупонью всякой общаться не дозволено, а может, и дозволено, но надоело. Но есть ещё омеги, которые каждый день перед глазами маячат. Про биолога и художника я говорил. Остался только Ипполит Романович Петровский.       Ещё неделю я дома сидел. Продукты закончились, и я варил пустой рис и макароны и жрал через силу. Дней через десять не выдержал — надо было пройтись. Стены давили, одиночество угнетало. Но только я из подъезда вышел, а меня — цоп, под белы ручки, и в машину. И предчувствия такие нехорошие-нехорошие… Два хлопца по бокам устроились, что удивительно, вежливые. Водички предложили и раз пять сказали, чтобы я ни о чëм не беспокоился.       Ехали минут сорок и повернули в закрытый сектор с особнячками за высокими заборами. Стало страшно… Не на пиво с раками зовут. Как родители Родиона отреагируют, один чёрт знает. Пусть и вынудили подставиться, но если родители захотят сделать виноватым меня — я им буду. А мне в этом городе и помощи не у кого попросить.       У Собакиных всё было шикарно. Как в ворота въехали — сразу как в другой мир попали. Там даже воздух другой и птички пели иначе. И внутри, соответственно, шик-модерн, роскошь, почти граничащая с безобразием. Зал огромный, лестница полукруглая, позади стеклянные двери, гигантский хрустальный сталактит сверху свисает. Будь я учителем словесности, наверное, изящнее бы выразился, но тогда в голове было одно: хуйня золочёная.       Папаша-король ждал в роскошном, тёмного дерева кабинете. Коренастый такой мужичонка, лицо хмурое, недовольное. Раз пять снизу вверх взглядом прошёлся, прежде чем сесть предложил. У ног его пёс адского вида. По документам ротвейлер, а внешне помесь дракона с мантикорой. Рядом ещё омега — Родин второй папулька. Красив, как ангел, и старше меня от силы лет на пять. Оба глядели, как на тварь разэдакую, что деточку их растлил. Тело юное испоганил и изуродовал нежную психику ребёнка. Про пса я вообще молчу — он, похоже, давно человечину не ел и соскучился.       Если бы не пёс и охранник в коридоре, ох, я бы повыёбывался. Один козлина вставил, а теперь два других сидели, как две сраные куклы, и будто ноги об меня на расстоянии вытирали. Это надо уметь. Мой отец, кстати, как раз умел и, между прочим, без собак и охранников. Хрен знает сколько бы этот спектакль продолжался, но тут Родион откуда-то вынырнул. Меня увидел, вздохнул с каким-то прямо облегчением и пошёл мне навстречу, разве что руки не раскинул, желая обнять. Я уже был до такой степени взвинчен, что мысленно снова херачил его по улыбающейся роже. Родион как будто понял, споткнулся на месте и на диван мне указал. Два болванчика на креслах тоже пошевелились.       — Петровский Ипполит Романович… — нехорошим голосом сказал Собакин-старший и всем видом показал, что знает про меня абсолютно всё: от даты рождения прадеда до цвета трусов.       Ещё помолчал и вдруг сказал то, от чего моя челюсть упала.       — Скрывать не стану — мне это не нравится. Но… Но Родик хочет вас, молодой человек, а он всегда получает то, что хочет. И не надо таких глаз. Мы знаем всё. Распишетесь на следующей неделе.       — Че-го?       — Он тупой? — не размыкая рта, процедил второй папочка, и Родион нахмурился:       — Он просто растерялся. Поль… Ипполит Романович. Я хочу взять вас мужем.       Я продолжал ошалело молчать. Истерить тут не к месту. У обоих родителей каменные морды, у ног пёс жуткой наружности, и где-то в коридоре охранник маячит. Валить… Вали-и-ить… Я неопределённо мотнул головой и поднялся:       — Мне надо подумать. Дня два. Лучше три.       — Подумать? — неверяще переспросил Родин отец. — Он ещё думать будет? Может, он ещё откажет? Лимита, голь перекатная! — неожиданно взревел он. — Мальчишку соблазнил… дыркой своей… Ты мне ноги целовать должен за то, что тебя не в асфальт закатают, а в дом берут, шваль беспорточная. Ду-у-умать он будет, скажите пожалуйста! Ты думаешь, что тебя просто так отпустят?       — Папа! — рявкнул Родион, и отец умолк, только щёки тряслись от негодования и он весь покраснел.       — Два дня, — тупо повторил я. — В подвале, надеюсь, держать не станете. Домой меня отвезут или самому?       Отец Родиона на меня и смотреть не хотел — сидел и растирал себе грудь. Наверное, ему не очень хорошо было. В принципе, как отца, понять его можно. Живёшь себе, кровиночку свою рóстишь и думаешь, как его за сыночка губернатора отдать и передать бразды правления, а тут кровинушка заявляет, что хочет замуж за тощего недомерка, да ещё на тринадцать лет старше себя.       Собакин-старший ещё сидел с бордовым лицом, его муженёк забегал вокруг, забыв про меня, но я уже не смотрел. Родькину руку скинул и к двери. Той же ночью я уже был на вокзале. Плевать на трудовую, плевать на всё, только бы подальше от долбанутой на все три головы семейки. Куда бежать? У меня одна дорога… К отцу, конечно же.       Купе свободным оказалось — оно и к лучшему. Я закинул сумку на полку, окно опустил и ойкнул: на платформе Родион метался. Глаза вытаращенные, растрëпанный. И один. Охраны вокруг не наблюдалось, и именно поэтому я сделал очень большую глупость… Я высунул голову в окно и свистнул ему. Собакин метнулся ко мне, чуть не растянувшись на ровном месте.       — Поля! Я у тебя был, а там… Сбежать надумал? Я ведь найду. Глупо, Поль… Или думал, что спрячешься?       — Зачем прятаться? — ласково пропел я. — Мой адрес у вас имеется. Улица Коврова, пять. Квартира семнадцать. Тортик купить не забудь.       Родион бровью дёрнул непонимающе.       — То есть скрываться ты не собираешься? Тогда зачем…       — Я тебе с удовольствием объясню, дитя ТикТока. Прежде чем лезть на омегу, ты не течки его в календаре отмечай, а биографию изучи. Как там твой папулька сказал — лимита и голь перекатная? Это у вас я голь перекатная, а в Ершовске я — единственный сын подполковника ФСБ. И там уже не ты, а я буду выёбываться.       При последнем слове Родион вздрогнул, и вторая бровь вверх поползла.       — Как…       — Не знал, да? Ну ладно ты, а вот почему твой папулька пробить меня по своим каналам не удосужился — это загадка века. Наверное, реально думает, что круче него на свете нет. Король говна и пара… Приезжайте, и я с удовольствием посмотрю, как вам отцовы парни позвоночники выдирать будут. Ты кто, мальчик? Будущий купчик третьей гильдии? Дерьмо по близлежащим фермам продаёте, и папулька твой каждый Новый год Деду Морозу про список Форбса загадывает, а всё никак не сбывается. Жениться он захотел! Как твой папа сказал? Что Родя хочет, то и получает? Сегодня Родя обломается. Прощай.

***

      Дома я никому ничего не сказал. Под отцовым крылом не страшно. Страшно было перед самим батей спокойную рожу делать, когда мне допрос учинили, с какого это хрена я уволился посреди учебного года.       — Надоело плясать перед богатыми деточками, — процедил я и невозмутимую рожу сделал. — И вообще, устал один. Соскучился.       Подслушивающий под дверью о-папочка тут же ворвался с криком:       — Маленький мой! Соскучился!       Ну и обошлось. Следующие несколько дней прошли спокойно. Папочка усиленно меня откармливал, а я думал, где работу искать. Хреново стало, когда меня затошнило.       — Творожком отравился! — ахнул папа, а отец понял сразу. Подождал, когда я проблююсь, и выволок за шкирку.       — Беременный? Отвечать! Потому и сбежал? Кто отец?       — Не знаю, — соврал я. — Пьяный был.       Папочка охнул и за сердце схватился. Отец же только вздохнул. Бить поздно, да и глупо. Если до тридцати лет ума не вложил — дальше бесполезно. Женихи никогда порог нашего дома не обивали, а рожать надо. О чём-то таком отцы меж собой говорили, а я только сидел, глядя в угол. Чёртов токсикоз… И аборт теперь не сделать, тогда отец точно убьëт. Значит, отец-одиночка… Одно радует, что из дома не вышвырнут и внука примут.       — Огурчика солёного? — предложил папа, и отец выдохнул:       — А мне водки.

***

      Собакины приехали поздно вечером спустя два дня. Я понял это сразу, когда позвонили в дверь: долго, требовательно, так к нам никто не ломился. Собакин-старший, невозмутимый, как на докладе в президиуме, и сынулька херов — давно не виделись! Со мной даже говорить не стали, сразу в кабинет с отцом, и папа туда же просочился. Я в кухне метался, и жопа с яйцами поджимались, как раньше, когда батя начинал грозно брови сдвигать.       Они вышли нескоро, и у папочки с Родионом лица были изумлённые, а остальных хоть в кино про разведчиков снимай. И с такой же непроницаемой рожей отец с размаху залепил мне по щеке. Папа вскрикнул, а между мной и отцом Родион вклинился. Но отец его не видел.       — Я всего ожидать мог, но чтобы мальчишку соблазнить… Мальчишку! Несовершеннолетнего!       — Вообще-то это я его соблазнил, у Поли духу бы не хватило, — гордо вставил сам несовершеннолетний, но его никто не слушал.       — Ты… За что… — прошептал я, держась за щеку. — Ты же ничего не знаешь.       — Ты дал ему повод — этого достаточно. А теперь ты беременный, и этот мальчик согласен взять тебя замуж.       Повод дал… Жопой к классу стоял, когда мелом на доске формулы выводил. Кто-то смотрел на формулы, а Родион на мой зад. А виноват я. Вот так… Я ожидал угроз и проклятий от семейки Родиона, а получил от родного отца. Я только икнул. Матвей Собакин барабанил пальцами по столу, папочка беззвучно шевелил губами, вжавшись в угол, но вмешиваться боялся. На его лице испуг с радостью мешался. Кто такие Собакины, ему, наверное, уже хорошо объяснили.       — Он поедет с вами, — сказал отец, обращаясь к Собакину-старшему. — Даже не сомневайтесь. И чтобы свадьба, и всё как положено.       Я прифигел настолько, что даже не сопротивлялся.

***

      Родион снова сиял. Теперь у меня было достаточно времени, чтобы выяснить, идиот он или всë-таки псих. Обратно мы летели в самолёте, и туалетный король лакал коньяк через проход, а его отпрыск рядом со мной лыбился.       — Поль, ну ты как?       — Шампанского ещё предложи за грандиозный успех твоей выходки.       — Слушай, ну давай поговорим. Я столько раз пытался…       — Уроки сделал? — рявкнул я так, что папулька его бокал опрокинул, и стюард неподалёку навытяжку встал.       Родион не ожидал. От окрика моего вздрогнул и сел ровно, прям как в первом классе.       — Открыть планшет и учить химию. Органические полимеры и аминокислоты.       До чего же приятно было смотреть, как самодовольство с его красивой физиономии сползает. Ручонка машинально потянулась к гаджету, но Родион опомнился:       — Ты охренел, что ли? Ты мой муж теперь, и я главный.       — Ты главный только над соплями в своём носу. У нас двадцать первый век и равноправие. Сидит, пыжится. Ёбарь-террорист. Открыл планшет и сел учить!       Через проход квадратными глазами на нас глядел Собакин-старший, а Родион помолчал минуту и вдруг расплылся в улыбке:       — Ну ты и садюга! Я сразу ребятам сказал, что с тобой скучно не будет, а они не верили.