Химик

      Чудо-пса на сей раз здороваться не вывели, и на том спасибо! Я держался до последнего, но когда вернулись в Родин, а теперь и мой дом, вдруг почувствовал чудовищную усталость. Ужинать отказался и голосом примерного мальчика попросил комнату мою показать. Их высочество, о-папа Родиона, выдал один из своих фирменных взглядов, и мне милостиво гостевую спальню выделили.       Родька-срань, женишок недоделанный, за стеной, и я его тоскующие охи-вздохи прям всем телом ощущал. Зажрался мальчик… Вспоминая хорошенького омежку — сынка главного редактора, кудрявого, как ягнёночек, ещё одного Родиного одноклассника, похожего на восточного принца, — или того же Илюшеньку-милашку, оставалось лишь догадываться, что периодически курит Собакин-младший, коли на меня клюнул. За последние три недели красотой и юностью я не расцвёл. Схуднул малёк, под глазами синяки — неудивительно, что свёкрушка на меня с такой брезгливостью смотрит.       Сыночку, поди, самого красивого омегу приглядывал, а может, и аристократишку какого вшивого искал, чтобы титулом сральные делишки прикрыть. Может, Родькины родаки и Илюшку бы приняли — конфетку сладкую, но точно не химика, который взглядом с их ротвейлером посоперничать может. А сынишка, что в соседней комнате вздыхает, явно чокнулся и по мне тоскует.       Утром мы завтракали вдвоём с Яном — так мне Родин о-папочка представился. Сам Родион на занятия умотал, а его отец на работу. Я про себя затрясся от смеха. Один супруг беременный, второй в школе учится, а свёкр в своей шикарной бэхе по улицам раскатывает и биотуалеты пересчитывает:       — Третий, четвёртый… Здесь все на месте, давай теперь на Новиков бульвар, говорят, там крайний «домик» дачники украсть пытались.       Ян моего веселья не разделял. Сморщив свой красивый нос, хрумкал овсяные хлопья с фруктами. Он очень красивый, я это ещё в прошлый раз заметил. Не кукольной красотой, как Илюшенька, а настоящей. Прям эдакий царевич из сказки, мужики при виде таких обычно волю теряют. Каштановые кудри, синеглазый, фигурка точёная… А рядом со мной любимая собакинская собачка — по паспорту Титан, а для домашних Тошик. Монстр Тошик глядел неотрывно и, похоже, мысленно расчленял. Я и раньше больших собак боялся, а когда вот такая туша, весящая полцентнера…       — А можно его убрать?       — Он у себя дома, — процедил Ян. — И никому не мешает.       — Чего он так смотрит? Вы его не кормили, что ли, сегодня?       Ян с ответом не удосужился, а я взял булку и бросил. Тошик только зубами клацнул… и нет булки.       — Сдурел совсем? — взвился Ян. — Ему нельзя. У Тошика сбалансированный корм, правильное питание. Впрочем, кому я объясняю… сын солдафона.       — Не скажите. Я с животными умею, летом каждый год у деда в деревне жил. Там и кошки, и мышки, и крупно-рогатый. Корову в детстве доить умел. А когда дед доил, то я рядом. Он — раз! — и струю из сиськи в меня. Ртом поймал — попил, не поймал — умылся. У меня с тех пор кожа изумительная. Хотите потрогать?       Ян позеленел, вскочил — и вон из столовой. Ой, скажите пожалуйста, какие мы нежные… Титан Горыныч за ним было жопу приподнял, но подумал и остался. Я тоже подумал и вторую булку ему бросил. Надо же как-то контакты налаживать.

***

      Родион примчался из школы и тут же рванул в мою комнату. Я маялся от скуки и жалел себя, бедного. Будет ребёнок… Живя с родителями, я себе это худо-бедно представил, потому что под боком папочка, и он будет помогать. Да и отец внуку всё равно будет рад. У меня самого с детьми никаких чудесных ассоциаций не было, кроме как воспоминаний о вечно орущем соседском малыше и племяннике, с которым меня сидеть заставляли. Может, с ребёнком от любимого мужика мне мир другим бы казался, но сейчас будущее мрачным вырисовывалось. Оно, конечно, иметь в зятьях сына подполковника — это не то, что просто учителишку безродного, и малышу они будут, скорее всего, тоже рады, но я всё равно здесь чужой. Собственное жильё заиметь? Но Родьке и тут, поди, хорошо, коли так все его желания исполняются. Может, я бы и это пережил, но отцова пощёчина будто невидимым клеймом горела. И Собакины обо мне не пойми что думают. Что бы Родион ни наговорил, я всегда буду шалавой, совратившей бедного мальчика.       Что мне делать дальше, я не знал, от слова «совсем». Забить на всё и развлекаться? Заказывать омаров с кислой капустой и трюфель с хреном? Беременным разрешается. Всю жизнь хотел омара, а теперь кусок в горло не лезет. Утром что-то ел и вкуса почти не чувствовал. Ещё муженёк… Ночью трахаться, днём уроки учить. Вспомнил вдруг, как он меня пялил, и яйца поджались. Сладко было. Блядь! Будь этот сладюн хоть лет на пять постарше, а лучше на десять, и чтобы сирота — сам бы не выпустил. А так… стыдобища. И тут, лёгок на помине, Родька ввалился, румяный и счастливый.       — А чего один сидишь?       — Ну духовой оркестр мне вызови, — мрачно ответил я. — Сразу веселее станет. Там за дверью ваш придурочный пёс… ушёл или караулит ещё?       — Ага, лежит. Ты ему, наверное, понравился.       — А твой папочка хочет тащить меня к стилистам. Я вам не кукла, чтобы меня наряжать и причёски крутить.       Родион рядом присел.       — Приодеть же надо, ты не можешь в одном и том же. У папы хороший вкус, он плохого не посоветует. Поль… Ну чего ты… Скуксился, будто тебя в совхоз завербовали, картошку копать. — Ко мне потянулся и отпрыгнул, держась за щёку: — Да блин, Поля! Сколько можно уже?       — Привыкай к моим ласкам, уродец. Ты думал, я тебя так легко прощу? Ещё раз полезешь — руку оторву. Про боевые приёмы говорить не надо, надеюсь?       — Я не уродец, — обиделся он. — Я тебе вообще не нравлюсь?       — Какой своевременный вопрос. Раньше спросить умишка не хватило? А когда в Ершовск припёрся, не надо было спросить, хочу я с тобой жить или нет?       — Но ты беременный…       — А хочу ли я от тебя ребёнка? Ты меня фактически принудил, и за такое сажать надо, а в результате виноватым меня сделали! Меня! — заорал я. — Твои родители на меня с презрением смотрят, мой собственный отец — как на блядищу последнюю, и я даже доказать ничего не могу, а ты улыбаешься! Весело ему, игрушку новую получил! И ты думаешь, я после всего спать с тобой буду?       — Поль, ну прости… Я надеялся тебя уговорить, а тут ребёнок. Нет, я не против — люблю маленьких. И тебя тоже люблю, — растерянно сказал Родион.       — Ты любить сначала научись, — прошипел я. — Любит он… Это не любовь, а очередная хотелка. Что Родя хочет, то он получает. Получил игрушку? На ещё! — и я залепил ему по второй щеке. — Я тебе устрою супружескую жизнь. Пшёл вон из моей комнаты!       У него глаза обиженные, как у ребёнка, у которого пряник отняли. Нахохлился и встал. Только выйти успел, как Ян влетел, в глазах молнии, и даже гром шарахнул — как оказалось, повар внизу кастрюлю уронил.       — Ты, — затрясся он. — Да как ты смел орать на моего мальчика? Я всё слышал! Невиноватый он, как же! Ты и есть шалава!       Я прищурился. Терять нечего.       — Шалава, значит… А где ваше высочество работало, пока муженька богатого не подцепило? Небось по подиуму в трусишках бегал. Двадцать лет назад было модно моделек из дешёвых агентств мужьями брать.       Ян словно на невидимую стену налетел. В глазах уже не молнии — океаны ненависти плескались.       — Да уж, не сынок подполковника. Я сам себе на жизнь зарабатывал.       — Я тоже, — кивнул я. — И поверьте, мне ваш сыночек на хрен не усрался. Шанс такого везения — один из ста, и я уже не юный мальчик, чтобы так рисковать. А уж если начистоту, то выбрал бы лучше сынка вещевого рынка, чем наследника клана говновладельцев. Это чтобы на приёмах не позориться.       — Позорный бизнес, да? — криво улыбнулся Ян. — Вонючий… А деньги не пахнут. И я Матвея не за них полюбил, иначе тоже какого-нибудь ресторатора захомутал бы или хозяина нашего агентства. Но я никогда не поверю, что Родик клюнул на такого, как ты! В тебе ровным счётом ничего нет, ни рожи, ни кожи! Да ещё старше на тринадцать лет.       — А у вас с мужем, я извиняюсь, сколько лет разница?       Откуда из меня столько хамства прорвалось — понятия не имею. Шок прошёл, но вместо апатии агрессия проснулась. А что они сделают любимой подстилке единственного сыночка? Ян ещё минуту чудными очами своими меня пепелил, ноздри изящного носика пораздувал и наконец процедил:       — Завтра в салон, человека из тебя делать станем. Ещё хоть слово вякнешь — охрана силой потащит.

***

      Родион за ужином молчал. Зыркал исподлобья и снова в тарелку. Ян меня игнорировал, только с мужем и сыном щебетал. Я пожрал быстро и, буркнув:       — Мерси, очень вкусно, — свалил к себе.       Так и буду здесь сидеть. Весёлая ты, жизнь зятя миллионера, ничего не скажешь. В комнате шикарно, кровать здоровенная, светильники мерцают по углам. Обои шёлковые. Дорогое всё, но чужое, как крутой гостиничный номер без постояльца. Я утром своё барахло из шкафа вытащил, вещички кое-какие побросал, чтобы жилой вид придать, а горничный всё по местам сложил, чисто, как в операционной. Родион заглянул и помялся:       — Может, кино посмотрим? В бассейн можно…       Я швырнул в него тапком. Попал в лоб. Полегчало.       Утром меня отбуксировали в модный салон. Я не сопротивлялся. Да пусть делают что хотят. Не понравится, возьму и налысо обреюсь. Но в салоне ласковые и офигенно красивые омеги окружили, заворковали, и я опомниться не успел, как уже с огурцами на роже сидел и мне ногти шлифовали. Ян тут же с журнальчиком пятки в специальной ванночке отмачивал.       И вроде ничего не изменилось во мне, а вот сам я будто изменился. И взгляд другой, и физиономия у меня вполне ничего.       Потом были магазины, и это уже было не очень приятно. Ян сам шмотки отбирал, мы и двух фраз друг другу не сказали. Вкус у него действительно хороший, но всё это так было утомительно, что и не радовало. Рубашка такая, рубашка сякая. Кардиган норковый, свитшот кашемировый, пиджак для прогулок, жакет для выезда за город, бомбер спортивный, костюм дневной и вечерний… Крутили, реально, как куклу, а Ян в трёх метрах кофеёк попивал.       — Может, хватит? — взмолился я после четырёх часов примерок. — Сейчас в обморок упаду.       Родин о-папочка с удовольствием бы ещё меня помучил — это так и читалось в его прекрасных глазах, но сжалился и рукой махнул. В новом прикиде и с новой башкой я бы с удовольствием перед своим о-папочкой покрасовался и перед друзьями. Папе в результате фотки отправил, а то он, бедный, измаялся, что там с сыночком. А тот, ради которого и наряжаться вовсе не хотелось, обалдело вылупился, аж слюну до полу пустил:       — Поля, ты такой красивый… Я сразу тебя разглядел, а теперь… Ну что ты такой грустный… Что мне сделать, чтобы ты улыбнулся?       Я валялся на кровати в позе звезды, слишком уставший, чтобы с ним спорить. Перед Яном извиниться надо. Работа модельки, похоже, не сахар, каждый день вот так… Родион понял и велел ужин в комнату принести. Сам тоже присоседился.       — Я тебя не звал.       — Да ладно тебе…       Орать и выгонять тоже сил не было. Он мне всё котлетки подкладывал, сам резал, потом чаю подливал и крошечные пирожные с вермишельным названием попробовать предлагал. Как я уснул — не помню, а проснулся ночью от того, что меня обнимали и жарко дышали в затылок. Женишок за спиной пристроился и ручонки свои, гадёныш мелкий, под свитер… ах, нет, под вечерний кардиган подсунул и сопел сладко. Будить Родьку я не стал, молча выполз из-под него и на краю устроился. Утром проснулись опять в обнимку, и он, засранец, всю шею мне во сне обслюнявил.       — Полечка, — сюсюкал он в полусне. — Ты такой мягонький…       И я ему локтем в бок:       — А сейчас?       Родион с оханьем откатился и сел. Губы опять обиженно надул. С такой рожей не ко мне — пусть Ян его жалеет.       — Вот чего ты злишься? Нет, я знал, что ты злой, но не до такой же степени! Я в твоей квартире был и в родительской — там не развернуться. А теперь у тебя дом и всё, что захочешь. Чего ты хочешь, Поль? Нет, ну чтобы я сдох — это понятно, а что ещё? Не в халупу же свою и уж точно не в нашу любимую школу — ты и раньше не горел желанием туда ходить, у тебя всё на лице было написано. Что ты хочешь, Поль? Я всё могу. А чего не могу — отец может.       — Отсоси мне.       Он такого не ожидал и растерялся:       — Чего, прям щас, что ли?       — Нет, в следующем году, — рявкнул я. Ноги сами к альфёнышу поднесли. За шиворот его и на пол. — Хером научился работать, а теперь рот шире открывай! — И, не давая ему дальше говорить, ткнул лицом себе в пах.       Ну что… Родька, паскуда, и тут не оплошал. Семнадцать лет… Я в семнадцать слово «пиписька» стеснялся говорить, а он сосал как пылесос. И яйца не обидел, и ещё подмигивать умудрялся. Словом, унизить не вышло — стыдно в результате стало мне, скулил, как целка. После первая мысль: а может, он ничего, как муж? Член нормальный, рот рабочий, кредитка платиновая…       Родион тем временем облизнулся, словно сгущёнки наелся, выудил из кармана и ловко надел мне на палец кольцо. Строгое, классическое, белого золота с квадратным бриллиантом в центре. Ругаться не хотелось, после такого-то минета. И бриллиантов у меня никогда не было… Валяясь на спине, я любовался, как искрится камень, и милостиво кивнул:       — Вали в школу… женишок.

***

      Всё было не так просто, как я думал. Сначала я личным врачом обзавёлся, который, в свою очередь, прогнал меня по всем другим врачам. Счастье, что это оказалась супердорогущая платная клиника, где меня единственного щупали и чуть ли не облизывали. Ян, ожидаемо, рядом находился, словно ребёнка охранял. Хотелось сказать ему, чтобы ещё за ручку меня держал, но я не стал. Не понимает он шуток.       Парочка Родькиных закадычных дружков на обед затесались, видно, распирало посмотреть, как поживают химики в домашних условиях. Глядели исподтишка, будто первый раз увидали. Меж собой переглядывались и, похоже, представляли меня раком. Один точно фантазировал, причём прямо за обедом, потому что ложку всё время мимо рта проносил, а второй явно не догонял, почему его друг променял миловидных омежек-одноклассников на старпëра Тундру. Этот же паренёк, не выдержав, ехидно спросил перед уходом:       — Вы как, в целом, Ипполит Романович? Родиона выдерживаете?       — Хочешь себя третьим предложить? — осклабился я. — Мы с Родиком как раз об этом думали вчера. Снизу согласен быть? Беременным омегам врачи рекомендуют альф драть.       Он вылетел пулей, забыв попрощаться. Потом был ещё мальчонка, так тот реально рот раззявил и пырился как идиотик.       — Много у тебя друзей? — мрачно спросил я у Родьки. — Все по очереди будут приходить смотреть? Может, сразу групповую экскурсию забацаешь?       Он понял и больше никого не приводил, но вскоре мне самому пришлось в школу заскочить. Директор лично сообщение прислал, где любезно просил забрать какие-то забытые вещи. Из вещей у меня была лишь чашка и пакетик из-под леденцов в столе, но я поехал. Разом, так сказать.       Тишина была гробовая, когда я в школу вошёл. Сначала дефиле по этажу, где все замерли, как при стоп-кадре, я такого не ожидал. Альфëныши ели глазами, омежки прижигали злыми взглядами. Любой из них даст мне сто очков вперёд, не ожидали, что злой химик уведёт из-под носа самого видного жениха. Похоже, что, кроме меня, какательная империя Собакиных никого не смущала. Деньги не пахнут, говорил Ян. Здешнюю молодёжь этому правилу с малолетства учили.       В учительской тоже застыли. Я уже не в своём вечном пиджаке, как меня привыкли лицезреть, а в белом свитере и светлых джинсах. Парочка альф даже из-за стола поднялись, но большей частью, чтобы задницу получше разглядеть, а остальные молчали.       — Не ожидали от вас, Ипполит Романович…       — Сам в шоке.       — Чайку на прощание с нами не желаете?       Я не желал. Преподаватель великого и могучего — омега, хорошо за пятьдесят, — скорчился, будто я Родьку лично у него отбил. Он сам незамужний и, видно, бесился, что такой болван, как я, отхватил юного и богатого. Ему явно много чего сказать хотелось, но будущему зятю Собакиных особо не похамишь, алмаз на моём пальце сам за себя говорил, и он лишь губы поджал:       — Ну естественно… Вам теперь с простыми смертными невместно. — Но не удержался и процедил: — Вот надолго ли?       На него зашикали, и я откланялся. На лестнице меня ещё пихнуть пытались, но я как чувствовал, за перила ухватился, удержался и лишь спину убегающего парня увидел. Не то чтобы всё это меня расстроило — готов был, но всё же такого негатива не ожидал. Впечатление, что я не замуж выхожу, а оказался пойманным диверсантом, и все жалели, что мне допрос с пристрастием нельзя устроить.

***

      После меня огорошили заявлением о ещё одном обеде, на сей раз званом, по случаю помолвки. Теперь пришла очередь демонстрации меня всем знакомым Собакиных-старших.       — Может, его запереть от греха подальше? Скажем, что заболел, — задумчиво спросил Ян сам себя, и я кивнул:       — Можно. Зачем меня вообще из комнаты выпускать? Я про подвал у вас спрашивал вроде? Можно там комнатку оборудовать, а сыночек ваш будет периодически спускаться и поёбывать. Близким друзьям будете показывать иногда: смотрите, какая у нас экзотическая плесень завелась — таблицу Менделеева знает, и я за сахарок буду рассказывать, у каких элементов постоянная валентность.       Ян неожиданно взял меня за руку.       — Не надо считать нас уродами, Ипполит. Все уже знают, и рано или поздно представить вас нужно. Но пожалуйста, обещайте, что не будете острить в своём духе! Вот как раз про валентность и про счастливое детство в деревне. Ну хотя бы ради… — он замялся, и я сжал его руку:       — Ради вас не буду. Обещаю. Зря, что ли, столько со мной возились? — Я посмотрел на свою руку с отполированными перламутровыми ногтями и бриллиантовым кольцом. — Всё вот это… и костюмы, и причёска… Я правда оценил, а вам даже спасибо не сказал. Спасибо!       Ян заморгал растерянно и кивнул.       Ещё день ушёл на подготовку этого события. Повара из французского ресторана, грузовичок жратвы и ещё один с цветами. Специально нанятый дядечка превращал охапки цветов в произведения искусства, которые по всему дому расставили. Ну будто королей ждали.

***

      Матвей Собакин в маленькой застеклённой комнате пил пиво с копчёными свиными ушами. За-а-авидно… Я бы тоже пивка дёрнул с ушками — жаль, не дадут. Матвей меня увидел, вскинулся:       — Яну чтобы ни полслова! Он терпеть не может, когда я эту гадость ем.       — Да больно надо, — я подсел и нагло вытянул копчёный кусочек. — Не надоел вам этот спектакль? Обед, потом свадьбу ещё идиотскую… Кому это надо? Чтобы напиться, можно и другой повод придумать.       Собакин-старший вздохнул:       — Да мне и самому… Но сын ведь!       — У него этих свадеб ещё много будет, — успокоил я. — Приведёт омегу, за которого не стыдно будет.       — Боюсь, не приведёт, — нахмурился Матвей. — Он, похоже, однолюб, как и я. Странно, что тебя выбрал. Нет, ты на морду-то вроде ничего, когда не шипишь. Но в целом…       — Не могли кулаком по столу стукнуть?       — Думаешь, не стучал? — мрачно спросил Матвей. — Он тут светопреставление устроил. Мы и решили: ну поживёте полгодика да разбежитесь. А ты беременный… Небось аборт втихаря делать собирался. Молчи — по глазам вижу, что собирался. Ты сам моего сына не лучше. Оба с придурью.       — Но вот только стерпится-слюбится тут не покатит.       — Ну и не люби — кто заставляет? Живи себе. Почему из-за двух идиотов должен нерождённый ребёнок страдать? Родишь, там видно будет. Вообще, Родик балованный, конечно, — неожиданно сказал Собакин. — Из-за Яна — он очень хотел детей. Я не очень ему верил сначала. В восемнадцать лет о детях редко думают, а Ян… Сначала два выкидыша, и он будто интерес к жизни потерял. Потом Родион родился, и с того момента для моего мужа больше никого не существует. А для меня никого, кроме них обоих, не существует. Когда ты сбежал, Родион всю ночь не спал, и Ян из-за него плакал. Пожалуйста, не ругайтесь больше. Я про Яна. С Родионом уже сами разбирайтесь.       Я немножко обалдел от такого откровения, а Матвей, будто опомнившись, строго глянул на меня:       — И собаку булками больше не корми, иначе сам его от запоров лечить будешь. Маленький, что ли, не понимаешь?       — А сырки глазированные можно? Тошик, когда их видит, почему-то жопой трясёт.       — Та-а-ак, — протянул Матвей. — Неспроста Тошик за тобой как привязанный ходит. Как чувствовал, что тут не только булки. Что ещё давал?       — Котлеты, картошку фри и пиво. Тошику нефильтрованное нравится.       — Ты что, дебил?       Я с готовностью кивнул:       — Да, я ссался до семи лет. Ваши спецслужбы вам этого не доложили? Может, передумаете ещё насчёт свадьбы?       — Нет.