Часть 5
16 октября 2025 г., 07:50
Супер-пупер-экстра-хренекстра-бонус-шмонус
Иногда такие странные мысли в голову приходят… А будь я существом нежным и деликатным, как наш биолог Илюшенька — кто знает, — может эта история закончилась бы иначе. Во время беременности много идиотских мыслей приходило, но эта всегда стояла отдельно. Вот я — весь такой красивый и изящный, и Родька меня изнасиловал. Ну… Почти. Он на следующий день в школу заявляется, весь такой невьебенно крутой, и свита его рядом трётся, в рот смотрит и завидует. Не прикусу, конечно, а херу, который Родька так ловко пристроил в прекрасного меня. Урок начинается, а химика нет. Вместо него появляется мрачный директор. — А где же наш Ипполит Романович? — весело спрашивает Родион. — Ипполит Романович больше не придёт. Вчера вечером он ушёл из жизни. У Родьки ехидная ухмылка сползает, а рожа вытягивается. Весь класс бледнеет и переглядывается. — Да, он покончил с собой. И вы! — палец директора вытягивается в сторону Собакина. — Вы! Виновник его смерти. И Родька в слёзы, в слюни, в сопли… Рвёт рубаху, бьётся башкой об парту… Позже пытается тоже покончить с собой, но кишка тонка. Тогда он уходит в монастырь, но там монахи мою фотку увидали и рёбра ему переломали. И Родион даёт обет безбрачия на всю оставшуюся жизнь. И так ясно вдруг всё представилось… Заснеженное кладбище, оградки, холмики, вороны каркают. На моей могиле — ангел серебряный. Да хули мелочиться? Крест золотой! Из машины выходит Родион — уже взрослый, — статный и красивый альфа, и в таком пальто, что — ах! В руке охапка алых роз, и он идёт к моей могиле, рассыпает розы и рыдает. Пальто чёрное — в снегу, волосы ветер треплет… Родион поднимает голову и говорит: — Поль, чего ты пинаешься? Кошмар приснился? … Ночь. Наша комната, кровать и муж рядом… — Ты стонал во сне и всего меня ногами излупил, — тихо сказал он. — Чего приснилось? Мне хотелось сказать ему про розы и могилу, но вместо этого я ляпнул: — Родь, а давай тебе пальто купим? Чёрное! Родька что-то пробурчал про омег, у которых с головой не всё в порядке, и уснул. А я лежал и думал…***
Во время беременности меня достали конкретно. Возили на курсы молодых папаш — смех и грех! Там пузу обязательно надо было дать имя. Кто котиком свой живот звал, кто — заей. Я вспомнил, как пупок хотел проколоть, и машинально сказал: — Серёжка. И кучка омег с дебильными улыбками, завыли: — Здравствуй, Ипполит! Здравствуй, Серёженька! Я посидел, послушал, потом вышел в туалет, вылез в окно и уехал домой. В следующий раз меня повезли в центр под конвоем. Неделю я там кемарил, а потом взбунтовался. Если сейчас так, то как потом? Но это всё мелочи. Родился малыш со смешным пушком на голове. Пашенька. Няньки не было — мы справлялись вдвоём с Яном. Ещё помогал наш Тошик Горынович. Пашенька ходил на нетвёрдых ножках, плюхался, а пёс подставлял свою лобастую башку. Пашенька вцеплялся в него, вставал, и ковыляли вдвоём дальше. А к нам повадился ковылять Василий Васильевич Кривошеев. Художник. У тестя бизнес, может быть и для заднего места, а дома всё должно быть на высшем уровне. Для услады глаз и на зависть приятелям. Ян красовался перед друзьями, метя пол соболиной шубой, или в редчайших, розовых бриллиантах, а Матвей решил приобрести для гостиной пару творений модного в городе мазилы. На вернисаже, помню, гулял, так там такая красота продавалась, что глаз не отвести, а Матвей всё выбрать не мог, то ли зелёные сопли на сером приобрести, то ли серое говно на зелёном. Одна называлась «Утро», а другая — «Слёзы ангела», и блевать хотелось, глядя на обе. Я, конечно, не молчал, а поинтересовался, зачем вешать в красивую гостиную эту, с позволения сказать, хуету? — Модно, — вздохнул Матвей. Он бы с удовольствием приобрёл пейзаж с берёзовой рощей, но выглядеть отсталым на фоне приятелей и деловых партнёров не хотелось. Тяжело быть богатым. Вот хотя бы Яна взять… В детстве я представлял, что если буду богатым, то только чёрную икру буду есть, или хлестать шампанское на Лазурном берегу. А Ян ест рукколу и мюсли, бегает вокруг дома, а в дождь — на велотренажёре. Подозреваю, что вскоре за меня примутся. Будем вдвоём километры наматывать. А пока что к нам мотается Вася Кривошеев. Он весь такой разэдакий — этот абстракционист. Львиная грива волос, тонкие пальцы… Неизменные шляпы и метровые шарфы, придававшие Васе, как он, вероятно, воображал, благородный облик. Томный взгляд из-под длинных ресниц и всё такое… А глядит он в сторону Яна. В целом, это неудивительно. О-тесть — красавец писаный, и с возрастом только краше делается. И Вася повадился к нам кататься, в отсутствие Матвея. Охи-ахи, что время перепутал… И Ян приглашал его на чашечку чая. Василий умело болтал на высокохудожественные темы, а балаболом тем ещё оказался. Языком, наверное, во всех смыслах виртуозно пользуется. Матвея нет, Родька в универе, я с сыном… А Ян сидел в гостиной с малевателем зелёных соплей. Тесть обожает внучка кормить, хоть тот уже пытается ложку отнимать. Ян и в этот раз хотел, но припожаловал дорогой и немного остоебеневший гость. Тесть цыкнул с досады, но виду не подал — лицо он мастерски умеет держать. С Васей чик-чирик в гостиной, и чай со шпинатными тарталетками пил. Прикольные штуки эти тарталетки, особенно если вместо шпината колбасу взять. А если вместо тарталетки — горбушку белого — то, вообще, вкуснота необыкновенная. И чай из напёрстков я не люблю пить. Да у нас и никто, собственно… У всех чашки по поллитра. Но сейчас тесть был в своей стихии. Пил полезный чай, ел полезную еду и вёл умные разговоры. Я тем временем сына кормил и укладывал. Спустился вниз, чтобы тоже перекусить и прислушался. А потом и подглядывать начал. И обомлел. Кривошеев пересел из кресла на диван, к Яну, и всё ближе двигался. — Вы — чудо, Ян, — пел Вася. — Совершенно дивное создание! Ангел света! Дивный цветок! — Василий, ведь я же просил вас! Не уверен, что должен слышать такие комплименты от постороннего мужчины, — говорил Ян и нежно краснел. — Это не комплименты! Это — чистая правда! Понимаю, ах, как понимаю! Вы отвыкли. А красоту должны видеть люди. Ян пожимал плечами: — Вы рисовать меня, что ли хотите? Но у меня уже есть портрет. — Ни один портрет не передаст вашего совершенства, — истово воскликнул Вася. — Даже я! Пафосно провёл по волосам и схватил Яна за руку: — Но дело не в этом! Я влюблён в вас, Ян! Просто изнемогаю от любви! — Вы с ума сошли? — Ян вырвал руку. — Я повода, кажется, не давал. — Разве нужен повод? — горько сказал Кривошеев. — Я просто понял, что жизнь потеряла смысл. Ах, Ян… Мы можем быть так счастливы вместе! Я бы показал вам весь мир! Не пляжи и магазины, о нет! Настоящий мир! Мы бы бродили по Монмартру и улицам Сардинии… Посетили бы древние храмы Камбоджи. Ян, я бы сделал вас счастливым. Ян ехидно хмыкнул: — Полагаете, что без Сардинии нельзя быть счастливым? И по моему вы забыли, что у меня муж имеется. — Который вас запер! Кругом охрана и этот жуткий пёс. Матвей хочет единолично пользоваться вами! Тут тесть маленько охренел: — А надо, чтобы он меня во временное пользование отдавал? Василий, вы пьяны, что ли? — Я пьян от любви, — пылко ответил художник. — И я не поверю, что вы любите мужа. Вы совсем мальчиком были, когда Матвей соблазнил вас. Окружил, очаровал… Много ли сил нужно опытному мужчине, чтобы соблазнить юного омегу? И он запер вас, как редкую жемчужину в ларец. Вам не жаль себя? Ян начал закипать. Если он психанёт — мало не покажется. Хуже, если Матвею пожалуется. Тот быстро Кривошеева в… э-э-э… В продукт своего бизнеса мордой ткнёт. Потом скандал будет. И я кашлянул, привлекая внимание. Вася от Яна тут же отсел, а я вошёл в комнату. — Пашенька без Яна не засыпает. Просит поцелуйчик. Ян с облегчением вздохнул и встал. Василий тоже поднялся: — Понимаю. Мне пора идти… Но я легонько придержал его: — Ну что вы, Василий, не уходите. Ян — ненадолго, скоро вернётся. Пейте чай. Вам не нравится сушёный кумкват? У нас ещё засохшие бананы есть. Василию со мной говорить не о чем. Да и не надо — я сам всё скажу. Я придвинулся ближе и сказал, глядя ему в глаза: — Совершенно случайно услышал ваш разговор, Василий. Он нервно вздрогнул: — Вы всё не так поняли. Я имел в виду… — Я прекрасно понял, что вы имели в виду, — перебил я. — Слушал и сердце болью терзалось. Нельзя же прельщаться лишь внешней оболочкой! Тем более омеги, который это совершенно не способен оценить. А я вот способен! — Рад за вас, — пробормотал Вася, а меня уже несло: — Вы — такой утончённый, такой изысканный альфа! Я пленён! Заберите меня вместо Яна, Василий, я согласен на всё! — Э-э-э… Ипполит, верно? — Вам я разрешаю называть меня Полечкой, — оскалился я. — А я вас буду звать Базилем. Обожаю это имя! И вас! Вас обожаю! Как только увидел… Да что там… Ещё до того, как увидел! Я почувствовал! А вы чувствуете? — я схватил его за руку и прижал к своей груди. — Сердце выскочить готово! Василий что-то проблеял и попытался встать, но я не пустил, а сверху навалился. — Со мной вам будет очень приятно! И дешевле! На Сардинию я не хочу — сардин в детстве переел, — последствия были нехорошие. Поедем ко мне в Хрюкино! — Куда?! — Тихое, замечательное место, — пел я. — Такая красивая деревня. Художник должен любить красоту! Вы же настоящий художник, Базиль? А какой там лес, а какие сеновалы! А утром коровы мычат… — Извините, вынужден отказаться, — сказал Вася, пытаясь оторвать мои руки. — Не моё. — Да ваше, ваше! Вы просто сами не понимаете своего счастья. Будем любиться на сеновале, а потом в баню! Василий беспомощно смотрел по сторонам, но помочь ему было некому. — Ипполит, у вас такой юный и красивый муж, неужели вам мало? — Мало, — признался я. — Поедем в Хрюкино втроём. Мой муж будет пасти коров, вы — писать картины, а я… Я покажу вам, как это замечательно, любить такого страстного омегу, как я! И перекинул ногу ему через колено. Василий натурально начал бояться, и его бледные, аристократические щёки пошли пятнами. — Помогите! — пискнул он. — Кто-нибудь! — Зачем? Я и сам справлюсь. Раздевайтесь скорее. Василий заорал благим матом, отпихнул меня и вскочил. — Придурочный омега! — орал он. — Чтобы меня! Кривошеева! Самого Кривошеева в деревню звать, коров пасти! Какая мерзость! — Не хотите коров, можно свиней завести. Вы только подумайте от чего отказываетесь, Базиль. Да нам вся Сардиния будет завидовать, не говоря уже про Монмартр. — Ни-ког-да! — заявил он. — Ноги моей не будет в этом сумасшедшем доме! И картины мои… Забудьте! Вы недостойны высокого искусства! — Жалость какая, — зевнул я. — И как мы теперь жить-то будем? Кривошеев гневно раздул ноздри и ушёл, встряхивая гривой. Даже спина его выражала оскорбление и презрение. А ко мне подошёл Ян. Он, оказывается, за дверью стоял и слушал. — Быстро ты с ним, — удивлённо сказал тесть. — Я уже хотел Матвею жаловаться. Только добром это не кончится. Вася раздует скандал. — Вот и хорошо, а то про нас уже давно не писали. Полгода мусолят историю измены этого пивоваренного королька, Баринова. Подзаёб. Пусть журналюги к нам приедут. Заодно твою новую гостиную пощёлкают. Ян всплеснул руками: — Поль, но твоя репутация… — Ой, я тебя умоляю! Зато два добрых дела разом сделал: и тебя спас и твою гостиную. Меня от Кривошеенской мазни выворачивало, без всяких сардин. Давай съездим в антикварную лавку и купим пейзажик. Матвей, конечно, распсихуется… — Ну, это я возьму на себя, — сказал Ян.***
Дальше было ещё чудесатее. У Кривошеева хватило ума позвонить Матвею и пожаловаться на неадекватного зятя. Мы аж охренели на пару. Про свои приставания к Яну, Василий, конечно, не сказал. Подумаешь, малость какая… И о чём только думал этот кретин? Может, все художники такие? Матвей приехал поздно и злой. От ужина отказался и сразу позвал меня в кабинет. Разговор предстоял серьёзный, но Ян следом просочился. Матвей ещё сильнее нахмурился: — Ян, мне нужно поговорить с Полем наедине. — Успеешь. Сначала я кое-что скажу. — Ян, не сейчас… — Сейчас, — топнул ногой омега — Поль — молодец. Он проучил Кривошеева за то, что тот приставал ко мне. Матвей начал подниматься, но муж толкнул его назад. — Сиди. Ничего не случилось. Рук Кривошеев не распускал, просто уговаривал меня уехать с ним. Но знаешь, он так заманчиво рассказывал о древних улицах и храмах. И мне вдруг представилось… Нам вдвоём нужно слетать куда-нибудь, только поскорее. Потом уже не скоро сможем. — Почему не сможем? — удивился Матвей, и Ян счастливо засмеялся: — Потому что у меня будет ребёнок.
