Химик

Родион

      Иногда мне досадно, что Поль ничего не боится. Нет, ну понятно, что с таким отцом — не будь он к ночи помянут — и конца света бояться не будешь, так что мой муж практически пуленепробиваем. А если и нервничает, то мастерски маскируется под похуиста. Мне даже обидно немного. Так хочется казаться сильным на его фоне.       Вот, например, гроза или ураган, и Поль ко мне прижимается, а я, весь невозможно бесстрашный, обнимаю его. Или мыши… Мышей у нас нет, но можно купить парочку. Любой омега, увидев мышь, за сердце схватится, но мой схватится за тапок и пришибет.       Да… А если узнает, кто мышей принёс, то и я, пожалуй, тапком получу. Печальный опыт имеется.       И ещё Ипполит никогда и ничего не просит. Папка его одел-обул, на гаджеты и омежью хренотень Поль не вёлся. Отец как-то обмолвился, что беременные всякого необычного хотят, и я ждал, что Полька будет просить пожрать чернозёма из западной части сада или понюхать уши у зебры, но он и тут обломал.       Пил всякие полезные чаи, смотрел футбол и явно хотел, чтобы к нему не лезли. Я и не лез. Нет, я лез, конечно… но после футбола. Я муж, в конце концов, или кто?       В школе до сих пор некоторые при виде меня у виска крутят, дескать, идиот. Ну трахнул, а зачем замуж-то брать. Нет, братцы. Полька после того случая оклемался бы и ещё кого подцепил. А теперь он только мой. Дуракам не понять.       Но сияющее обручальное кольцо на руке меня как-то незаметно на ступень выше подняло над одноклассниками. Они — пацаны, а я — муж. Мужик. И если половина класса крутит у виска, то вторая с уважением глядит.       Кстати, новый химик про предшественника был в курсе и меня побаивался первое время. Ходил бочком и косился. Может, думал, что я его тоже трахну. Носом своим длинным воздух нюхал, верно, ждал, что я опять афродизиаками буду пользоваться. И биолог Илья Фёдорович с непонятной балды бояться стал. Наверное, они думали, что я маньяк.       Им бояться нечего. Никому не светит. Можно быть раскрасавцем, как Илюшенька, или длинноносым, как новый химик, но таких, как Полька, больше нет. Дело не только в его внешности — дело в нём самом. Он неповторимый. Про меня, правда, Поль то же самое говорит и при этом посмеивается.       Да в целом, вся наша семейка оригинальная, а с Полькиным приходом словно последний пазл сложился. Вот хоть нашу свадьбу взять. О-папка сразу сказал, что с такими необычными молодожёнами, как мы, всё должно быть необычно.       Чего на свадьбе может быть необычного? Беременного Польку на дне моря регистрировать не станут, и с самолёта не скинешь, чтобы в воздухе кольцами меняться. Ну банкет, певуны всякие модные… я в чёрном — весь красивый, Поль в белом — ещё красивее.       Хрен! В белом был я, а Поль в алом. Интересно, что он согласился сразу. Может, мой муж похуист и меланхолик, но в глубине его души сидит маленький мальчик, который показывает кулак и кричит: «Вы меня запомните!» Тогда нас запомнили.       — Феерично! — сказали с восторгом наши знакомые.       — Охуеть, — припечатал Полин отец, но, судя по его взгляду, это был комплимент.       О-папка расстарался, и хотя альфы ничего не поняли — омеги завидовали, это прям свадьба года была. Даже в глянце фотографии напечатали. Папулька Ипполита прыгал, как ребёнок.       Полин о-папа вообще не шибко большого ума. При первом знакомстве с моими родителями учил моего папку лавровый лист жечь, чтобы червей в муке не было. Мой папка тоже выдержанный. Покивал и на полном серьёзе сказал:       — Завтра купим и зажжём.       Я уже представил, как мы зажжём, но тут Поль голос подал:       — Не надо — он воняет.       — А что с червивой мукой делать? — удивился Полин папулька.       — Может, выбросить? — предположил я.       Но тут принесли горячее, Полин папулька переключился на поросёнка и стал спрашивать, как Ян хрен делает. Мы с отцом сами захрюкали от смеха. Папка умеет бутерброды делать и шарики из мороженого вертеть. Когда в карантин всех слуг распустили и он готовил… ну ничего, выжили.       Интересно, что Поль с папкой скорешился. Первые дни они друг друга взглядами пепелили так, что искры падали, как при сварке. А потом как-то незаметно они уже на пару против нас с отцом стали козни строить. Бильярдную в зимний сад переделали. Меня тоже строили. Тут обидно… Собственный муж бокс смотрит, а я с уроками.       Летом нас отправили на дачу. Это о-папина мечта, чтобы теремок эдакий с башенками и в берёзках, речка там, самовар и всё такое… Ипполиту сначала не понравилось, сказал, что ненастоящее всё, а для настоящего нужен хлев, сортир и теплица.       — И где у вас огурцы растут? — спросил он.       Я захихикал.       — В магазине.       — В магазине невкусные, — скривился Поль, и для него посадили всякую хрень.       Я разницы не ощущал, но мой омега чувствовал и любил втихаря редиску дёрнуть, тут же в бочке помыть и похрустеть. Поль забавно рассказывал, как в деревне своего деда жил.       В лесу заблудился — раз, коровы чуть не затоптали — два, глистов выводили — три. А от его детских фоток с синяками создавалось впечатление, что Ипполит не отдыхал, а воевал. Тут уже завидно стало. Я тоже ездил с ребятами играть в пейнтбол, на что Поль пренебрежительно сказал:       — А мы палками дрались и грязью кидались. Двое омег против четырёх альф.       И так усмехнулся, что я сразу понял, кто выиграл.       А после он отсыпался за все годы недосыпа. Дрых по двенадцать часов, потом по саду походит и опять в постель:       — Устал чего-то.       Ложился и засыпал, а я смотрел на него. Мой отец так на о-папку глядит — я один раз просëк. Я думал, что омеги в этом плане чеканахи, ан нет! Есть и альфы, головëнкой ударенные. Поль во сне казался мне ровесником.       Сны ему, видать, яркие снились, и он то хмурился, то улыбался и периодически чесал пупок. Это всегда было смешно.

***

      Живот потихоньку рос и к зиме уже был выпуклым, будто Ипполит мячик проглотил. Папка вокруг прыгал и ребëночка ждал, наверное, больше всех. Сам Поль порой смотрел на себя в зеркало и головой крутил, словно сам себе не верил.       — На родах будешь присутствовать? — ехидно спросил он однажды, и я замялся:       — Ну, если очень хочешь…       — Не хочу, — успокоил Поль. — Нечего тебе мою перекошенную рожу видеть.       И меня прям отпустило. Да и вообще, это глупо. За руку держать? Пуповину обрезать? А если не там обрежу? Я примерно так и объяснил, а он ржать начал.       Когда начались схватки, Поль вдруг испугался. Сильный и независимый Ипполит сам хватал меня за руку, и глаза вдруг сделались как у маленького мальчика. У меня наконец-то появился шанс показать себя сильным и успокоить. Я гладил его по голове и молол всякий нежный бред, а Поль возьми и ляпни:       — А если я умру?       Я замер и тоже забздел, но, на счастье, рядом папка был. Он не сюсюкал и по головке не гладил, а подошëл и рявкнул:       — А ну, перестань! Это что за сопли? Родишь как миленький! Все рожают — никто не помирает.       Это подействовало, и Поль тут же в себя пришёл, а я как дурак топтался рядом. Успокоил, называется. Хреновый из меня муж.       Это были самые кошмарные часы в моей жизни. Я метался по коридору и знал, что Полю больно, но не знал, как помочь. Папка психанул и отправил меня домой. Дома стало ещё хуже. Две недели назад был Новый год, и в гостиной ёлка стояла под потолок. А в нашей спальне ещё одна — размером с книжку.       Эту малышку Поль притащил, и ночью она мерцала, чтобы праздник был везде, а не только в гостиной. Я смотрел на ёлочку, думал о муже, и такая хрень в голову лезла… В старые времена во время родов часто помирали…       Вдруг Поль не вернётся, и эта ёлочка — единственное, что о нём напоминать будет. Отец пытался меня успокоить, но в результате сам завёлся, и мы снова рванули в роддом. А по коридору нам навстречу бежал радостный и сияющий о-папа.       — А я как раз звонить хотел.       На свет появился крошечный, как котёнок, малыш. Мой малыш — с ума сойти! Пока он в Полькином животе сидел, я вроде как всё понимал, но, очевидно, по-другому представлял. А теперь узрел, как говорится, воочию. Маленький живой комочек. Даже на руки страшно брать.       — А в кино они другие, — выдал я, и Поль засмеялся.       — Посиди девять месяцев в пузыре с водой — таким же будешь. Подожди пару месяцев.       Младенчик смотрел будто невидяще и постоянно показывал и прятал язычок, словно дразнился. Мне стало смешно и легко. Папка сказал, что разрез глаз у младенчика Полин, а губы как у меня. Значит, красивый вырастет.       Я хотел назвать сына Ипполитом, на что мой муж сказал, что это глупо и пошло. Отец же хотел назвать Яном, и тут уже о-папка расфыркался.       В конце концов наши омеги пошушукались, почитали умные книжки, сверились с Луной, убедившись, что она в Водолее, и назвали сына Павлом. Павел Родионович… Ничего, мне нравится.       — Ты любишь его? — спросил я Поля, когда мы остались в палате вдвоём.       — Вечно ты глупости спрашиваешь.       — А ты всегда от ответа уходишь.       Поль улыбнулся. Измученный и как-то разом похудевший, с искусанными губами и колтуном на голове, он всё равно был красивый.       — Да, я люблю его, — просто сказал он.       — А меня?       — А куда деваться? — фыркнул Поль. — От тебя теперь хрен отвяжешься.       — Поль!       — Да. Хоть ты и бестолочь.