…а природа любила Дазая

Чуя трёт глаза и тихо покашливает, никотин не привычен, но желание портить лёгкие преобладает над ним выше всего сейчас. Его трясёт и ломает, даже не понятно почему: из-за того, что он только что вышвырнул орущего в истерике Дазая, или потому что отопление в квартире выключено с самого утра и у него просто предболезненный озноб, высокая температура и орущие, молящие о помощи клетки? Он не хотел думать, мысли совсем не шли в голову. От температуры было ещё хуже. Тёплые стеклянные капли показались на глазах и потекли вниз по щекам, то ли от боли, то ли от жалости к себе. Ласковые негромкие звуки города доносились неспешна из открытого окна, вытирая такие нежеланные и печальные слёзы, так нежно и любяще укачивая и убаюкивая. Чуя любил вечерний город, любил те летние тёплые вечера, наполненные ярким звонким смехом, ежеминутно озаряющим пустой, опущенный в вечерний уютный полумрак парк. Дазай любил природу, природа любила его, а Чуя любил их вместе. Ничто так не радовало и не пробуждало в Осаму жизнь так, как шуршащие зелёные пышные листья, лазания по деревьям вплоть до разбитого носа. Так, как зелёная пахучая трава, на которой они могли валяться часами, смотреть в огромное необъятное небо с пушистыми облаками, хвататься друг за друга, редко и ненавязчиво прикасаться, трогать волосы, просто мечтать. Дазай как будто бы ради того, чтобы отвлечься оценивал облака, сравнивал с глупыми, совершенно не имеющими значения предметами. Чуя знал, как уравнивался его пульс в такие моменты, какими чистыми становились глаза, и каким честным он был в такие минуты. - Встань, - сказал, поднявшись, шатен, - давай, вставай. Чуя лениво встал, выпрямляясь и смотря исподлобья из-за бьющего в глаза яркого солнца. Дазай улыбнулся и отвлёкся на его волосы, заправляя вылезшую рыжую, будто бы золотисто-медную прядь за ухо, улыбаясь как нельзя естественнее. - Видишь вон то дерево? Он указал на огромный разросшийся зелёный дуб, за которым начиналась небольшая зеленистая роща. - Да, - прищурился Чуя. - Сложно не заметить. - Побежали? - и Дазай, не дожидаясь от него ответа, хватает того за руку и несётся с ним к большому дереву. Ветер бьет в лицо, заставляя смеяться и щекотать нос идущими от леса сумасшедшими ароматами разных трав, цветов, откликов деревьев. Трава шуршит под ногами, цепляя высокими травинками за мягкую ткань брюк. - Не понимаю, как ты по траве в ботинках бегаешь, - помогая Чуе забраться на невысокую большую ветку, говорит Дазай, и запрыгивает следом. Его глаза непривычно близко, сейчас в них как никогда раньше заметны отблески безумия и молниеносной страсти к жизни, и… сильному интересу к таким же напуганным и немного растерянным бездонным голубым озёрам напротив. Как много он в них видел. Он никогда не пытался рассмотреть в них что-то, и сейчас видел больше, чем мог бы увидеть раньше. Дазай не равнодушный, он просто живой. Дышащий так часто и глубоко, что не замечающий много прекрасного, глубоко в душе превозносящего его до неузнаваемого. Он любил? Чуя не ждал взаимности, поэтому не задавал себе таких вопросов. Ему было достаточно просто любить, быть любимым, быть в гармонии с тем, кто дорог ему, становиться одним целым от одного только легкого прикосновения шершавой напуганной кожей. Он сам боялся. Хотя… страх по отношению к Дазаю вещь сомнительная. Чуя не задумывался, чего он может бояться. - Ты встревожен, - приближаясь, и переводя взгляд с глаз в губы и наоборот в бешеном темпе, прошептал Дазай в губы, что губы напарника загорелись, - что тебя пугает? Почти идеальный, настолько нежный и тёплый, трепетный и влюблённый, что светящийся на глазах. Солнце заиграло между ними, сверкая новыми красками, перебирая задумчиво пряди волос, грея приятно лица, хотя тепла между ними было достаточно. Тепло скопилось на губах Осаму, и он провёл о ним влажным языком, едва задевая чужие, что заставило напарника отстраниться на уже значительный лишний сантиметр. - Единственное, что меня волнует, это ты, - говорит он тихо, сперто. - Да ладно? - усмехается Дазай. Он не верит. - Почему? - Ну, есть много причин, - Чуя снова не думает, и придвигается ближе, неровно покачиваясь на ветке. - Боишься? - приобнимая рыжего за спину, меняется в лице Дазай. - Волнуешься? - звучит так, будто он парирует. - Конечно, - будто очевидно. - Дазай, - Чуя колеблется, - мы же не дети. - Поцелуй меня, - стонет Дазай, что рыжий даже пугается, но не думает, сразу прильнул к губам напарника. А его губы слаще, чем он думал. Нежнее, приятнее, будто дышат любовью. Чуя быстро отстраняется, а Дазай распробовал, снова прикасается и уже затягивает в более сладостный и тягучий поцелуй, более серьёзный и настойчивый. - Боже, ты целовался раньше? - вытирая губы тыльной стороной ладони, краешком бинтов, спрашивает без намёка на дерзость Осаму. - Да, пару раз. А ты пользуешься гигиеничкой, - с повеселевшей краткой улыбкой, отвечает Чуя. - Ну, обветренные губы - это не так приятно. Хочешь назад? - Назад в смысле… - не успевает договорить Чуя, как вскрикивает. Через мгновение он оказывается распластанным по траве, и прижатый притяжением к земле. А Дазай смеётся. Его смех разливается хрустальным звоном по поляне, отдаётся в ушах, и Чуя бы отдал многое, чтобы слышать его снова. А что сейчас… осень, муть и слякоть, никакой романтики… В дверях раздаётся звонок, он аж подпрыгивает. Звонок Дазая стал настолько въевшимся в память и предсказуемым, что Чуя уже не путает его ни с кем чужим, и подрывается с места в радости. Кто, если не Дазай? Он уже готов увидеть приятные чистые и, о, Боже, настолько родные черты лица, что вытянутое прыщавое лицо высокого курьера бьет по глазам и вызывает жуткое отвращение. - Здрасьте, Вам пицца, - говорит парень таким же противным, как и он сам голосом. Чуя растерянно тянется к сумке, и, опомнившись, вытряхивает неосознанные 15 долларов. - Спасибо, напитков купить не желаете? - Не соглашайся на это, Чуя! - раздаётся звонкий озорной, немного раздражённый, ревнивый, по-своему приятно хриплый голос, который Чуя узнаёт среди тысяч других. - Эй, не смей рекламировать моему бедному парню без стипендии свои дрянные напитки! - с привизгом говорит он и вытесняет парня. - До свидания… - растеряно выплетает курьер и перед ним закрывают дверь. - Чуя, солнце мое, - укладывая пиццу на стол и беря рыжего за руки своими такими же шершавыми и все ещё трясущимися, говорит со сладостью на выдохе Дазай, заглядывая в прозрачные чистые очи, - не хочешь ли забыться со мной, этой прекрасной пиццей за пять долларов из дрянной, но уютной пиццерии, и идущим где-то твоим любимым вином. Никогда эти курьеры не умели приносить все вовремя. Чуя смеётся. - Да, да, конечно! - не найдя остроумных ответов Дазаю, моментально растаяв, отвечает со смехом он. И вечер будет длинным, он будет бесконечным, он будет таким же жарким и солнечным, наполненным хрустальным, бьющемся о сердца смехом, каким был тогда в незабываемые летние вечера.