Царёв сын

      С детских лет находя удовольствие в общении с иностранцами не только в Отечестве, но и за пределами оного, Людвиг фон Байльшмидт решил продолжить дело собственного отца и охотно нес посольскую службу, которую возлагали на него с самыми большими надеждами император, да и само государство.       Характер дипломата был живой, любознательный и сдержанный. Бывало, что захочет узнать все о каждом угле в таком-то городе, а его не пускают, мол, не Ваше это дело, господин, не дозволено и секретно. Оно то, может, и секретно, однако Байльшмидт разузнает все аккуратно и по-германски скрупулёзно, как бы невзначай. Но, стоит согласиться, одно дело, когда он — опасный военный шпион, коему нужно выжать всю информацию о достижениях той или иной страны, а другое, ежели это сделано в исключительно исторических целях или, звуча по-нынешнему, этнографических интересах.

***

      Шел суровый **** год. Означало это, что Людвига Фон Байльшмидта отправили в Великую Московию посредником на мирные переговоры. Однако читателям сей факт будет скучен, хоть дипломат и написал об этом жаркие и страстные строчки на родину, дескать, так и так, на уступки король, а точнее царь ихний, не идет, якобы город признавать чужим никогда не станут. Оно-то, быть может, было и правильно. Бумаги скопилось фунтов восемьдесят и все о прекрасном граде: золотой, белокаменной и стремительно богатеющей Москве. Как запал этот славный город в горячее сердце немца, как отразился в нем сказами старинными, очаровал и поразил соборами и храмами, а что главное — ихним количеством! И почем им столько? Мощеные бревном улицы вели в святыню русскую, то бишь в сам Кремль. Неприступен он, замечал Байльшмидт, с трех сторон, омываемый Москвою-рекой, Неглинной и Яузой.       Не дал Бог свидеться послу с царем сей обширной и жирной от чернозема земли, бояре и подьячие молвили, что хворь взяла его неизвестная, однако сын старший его, званый Иваном, решил собрать всех по странному русскому обычаю в обедне, ошеломив германского барона готовностью русского народа разгуляться в любой момент, но об этом уж опосля.

***

      Москва медленно и неохотно просыпалась, однако уж на ее улицах мелькали возбужденные купцы, разодетые и грузные бояре и служащие, что неуклюже бежали в приказы.       Людвиг фон Байльшмидт, объезжая нового лихого коня, с силой похлопал его по шее, заставив остановиться. На него, удивленного посла, упало несколько десятков глаз, выжидавших его действий. Обратив собственный взор на статную и величавую фигуру, барон ловко слез с коня и, сняв, подобно мужикам рядом, шапку, обитою пушниною черной, с головы, склонил корпус. Перед ним, как он узнает чуть позже, восседал на молодом жеребце старшой и царский сын. В плечах его косая сажень виднелась, тело гибкое, изворотливое, руки с детства оружие держат, а глаза все сверкают аметистами из-под бровей соболиных. Да только уж больно светел он был, волос густой, да словно белилами вымазанный.       — В порядке ль вещей так раболепствовать? — уже позже спрашивал немец, подозвав к себе служилого, уже в возрасте человека. Каково было удивление дипломата, увидевшего, как русский люд колени разбивает и челом бьет землю перед цесаревичем.       Изъяснялся-то Байльшмидт по-русски хорошо, не зря ведь славянские диалекты знал.       — Нет, господин барон, не по-вашему мы служим государям своим. Вы — так, а мы, извольте вишь, эдак. Но наземь, уж мотайте на ус, первым вы пойдете, чай приметите кого, упаси Господь его душу, если не царя-батюшку.       Чудно́ это было барону, но все примечал он и все записывал. Но вот что интересно: какими очами глядел Иван на немца, как ловил его движения, аки дичь высматривал из-под седых ресниц. Интерес зажегся в его глазах, азарт вспыхнул! Уж не даровать ли ему милость на пиру с барского плеча? Словно сокол подлетел к Байльшмидту царев сын, выглядывая из-за плеча того.       — Вы, гляжу, в бумагах весь, гость мой заморский. Приплыли недавно от самого императора Великой Империи. Любо мне, что город наш славный и землю хвалите, — Иван, расправив узкий, почти в обтяжку, кафтан с широкими, длинными и сбористыми рукавами, оправил воротник на шее сильной, обшитый нитками красными и золотом. Кружил цесаревич вороном над Байльшмидтом на забаву боярам. Что не взмахнет рукой, пытаясь усмотреть свитки посла, то камни драгоценные на пальцах холеных на солнце блеснут, — Изучили каждый закоулок, подсчитали каждую отлитую пушку, начертили схему града с высоты полета синицы, а уж на девок наших не взглянете, а краше их на всем свете не сыщите.       За спинами раздалось глухое одобрение мужиков, которые по привычке поглаживали широкими и грубыми ладонями собственные бороды.       — Вашими молитвами мне это все предоставлено. А Москва и впрямь хороша, каждая церковь ее дышит и живет, — учтиво отвечал Людвиг, озираясь по сторонам на цесаревича, что, будто бес, вокруг него скакал, — Чего ж не заглядываюсь? И истинно хороши, покорны, но ведь любимая на земле родной ждать может.       Хитрый прищур молодого мужчины остался незамеченным, когда он, остановившись прямо перед дипломатом, расправил собственную грудь, громогласно и низко провозглашая, что приглашен он, посол, на пир в царевых стенах.        — Не забудьте, дражайший мой друг, прихватить с собой чернила с перьями, чтобы обычаи наши описывать, — крепко обхватив пальцами предплечье Байльшмидта, пожал руку Иван ему и в миг запрыгнул на жеребца своего, хлопая ладонью по крупу. Уж его след простыл, а немец, пораженный цесаревичем, так и остался стоять идолом.       — Экий змий язвительный! — проворчал старик какой-то, хмуро смотрящий вслед сыну царскому, — Ведь растишь его по заповедям, в церквях молишься за душу его, книжки даешь, а он все чертенком красуется пред иностранцами, все пляшет, а уж не мальчик!       Столь дерзкое и нахальное замечание привлекло внимание Байльшмидта, и он невольно разговорился со старцем, который оказался духовным наставником и учителем Ивана, как сказывается, Брагинского. Экая фамилия боярская, звучная! Наставник, довольно мрачный и тщедушный для священнослужителя, поведал, что Иван лишь развлекается, что заприметил он его, Людвига, и уж не отстанет до самого его отъезда. Брагинский-то самый старший сын, надежда его отца, да только власть в своих руках держать не хочет, на Русь креститься отказывается, жениться хочет только по любви и желает быть свободным, как во поле ветер. Но по воле божьей младший брат умом и силами физическими слаб, а остальные сестрицы малолетние.       — Тут и вправду выбора нет, царем ему все же быть, время сейчас непростое. Так, а ежели откажется? Смута, милок, смута настанет… Черная, злая смута. Ты погляди на рожи бояр довольные, все к своим рукам притащат, только повод дай. Вам, бесам проклятым, за три рубля продадут.       На том и расстались.       Байльшмидту этот чертенок, как он про себя Ивана обозвал, показался совсем еще юношей по характеру, хоть и вымахал тот в два с половиной аршина, если не больше. Не виднелось пока в сыне царском отголосков настоящего властителя сей обширной земли, не было стержня, но это лишь вопрос времени. Стоит взглянуть на него еще на пиру, там-то он будет хозяином праздника. Но вот по какому поводу история умалчивает.       С этими мыслями Людвиг фон Байльшмидт попрощался с извилистой улочкой Москвы и решил обойти все торговые лавки, с надеждой на хороший улов и ясное настроение торговцев.