Царёв сын

      Уж седмица прошла с последнего разговора цесаревича и посла имперского, успел тот побывать в других землях Руси, а ведь с каким живым интересом изучал он каждое поселение! «Теперь я приступлю к хорографии государства и владычества великого князя московского, — писал барон в записках опосля. — Выйдя из града, что Московией зовется, буду описывать прилегающие к ней и только известные княжества, ибо не мог я с точностью разузнать имена всех областей столь огромной земли.» Льстили эти слова сыну царскому после, что читать будет труд Байльшмидта на досуге, ведь любил, как ни странно, люд русский территорией своею хвастаться и гордиться, да еще как! Но то, вероятно, читатель и сам знает.       Посетил гость заморский великий и древний град, что зовется Владимиром. А ведь когда-то и он был столицей Руси великой, вплоть до Иоанна, сына Данилова. Сразу приметил Людвиг, что две реки могущественные окаймляют град: Ока и Волга-матушка. Они — жилы земли русской, разве видел ли кто-нибудь ре́ки могущественнее? Экий прохвост, то бишь посол наш, с невероятною точностью решил измерить, сколько ж до каждого града от Москвы. И ведь пишет потом в бумагах своих с довольною улыбкою, мол, вот, тридцать шесть немецких миль на восток! Недалече от Владимира в лесах обширных княжество есть небольшое, изобилует оно звериными мехами, медом и рыбой, но это уж сам Иван рассказывал барону, а тот удивлялся, как же не заметить он мог подобное? Наследник лишь улыбался легко и плечами широкими поводил.       Доехал посол и до Рязани, она-то и поразила его своею плодородностью; молвят, там из каждого зерна вырастают два, а порой и больше колосьев; стебли их растут так обширно и густо, что кобыле не пройти через них. Там великое изобилие меду, птиц и зверей, а древесные плоды гораздо превосходнее московских; народ же в земле рязанской смелый и воинственный.       Посетил и погостил барон немецкий в Новгороде Нижнем, Василёвгороде, Касимове, где девки одна другой краше, Муроме просторном и прочая-прочая, однако уж слушатель, вероятно, браниться начал. Чего ж затягивать так, для чего растекаться мыслью по древу надобно? Но то, быть может, верно, ибо куда интереснее таинство великое и священное — охота русская. Как ее любил каждый князь, как любил он зверя гнать неумолимо, до хрипоты и рева медвежьего! Об этом и должен разговор пойти, однако ж послом в Москве и не пахнет…

***

      Не забыл Иван, что приглашал посла имперского на охоту совместную, но тот, аки синица небесная, упорхал из Москвы, обмолвившись, что довлеет, видите ли, описать не только сей град прекрасный, а другие земли Руси, ведь не может он, барон, на одном месте сидеть: все историей, бумагами он своими живет и дышит! А что же цесаревич поделать мог в таком случае? Разве что пожелать доброй и благосклонной дороги, да людей своих приставить, дабы немец, скажем так, не заплутал.       Дни летели быстро, время мирное настало, даже набеги удручающие не беспокоили. Не знал никто, надолго ли это, но каждый старался наслаждаться покойными минутами размеренной жизни. Да только Брагинский, что скучающе и неохотно наблюдал сейчас за рукопашным боем двух молодцев, что силы проверить собственные решили, все думы думал, пребывая словно в месте абсолютно другом. Бояре же, видя, что тучи черные чело наследника хмурят, все кричали толпе, мол, из каких домов парни вышли, ежели одолеть друг друга не могут и затягивают все, что уж тут говорить о поединке с косолапым!       — Шуты вы придворные иль мужики? Где это видано — кулаками махать так? Невесты ваши, поди, краснеют со стыду, — юноша черноокий, с густыми и смольными волосами, что одет в рубаху легкую был, вороном каркал за спиною Брагинского. Намеревался он уже сам влезть в бой, если бы не рука, что схватила цепко его за предплечье, останавливая.       — Кончай, Агзам, лучше делом займись.       — А не твой ли это бечет в соболях наблюдает за праздником нашим?       Орлиным взором Иван толпу громогласную обвел, замечая голову посла заморского светлую, что стоял на площади, будто ожидая невесть что. Прибыл все-таки в Москву, а ведь помнилось, что обмолвился он о согласии своем сердечном на охоту, но, подлец этакий, не уточнял, буде это случится. Поражался наследник земли русской подобной наглости, дивился тому, что оставили его в неведении, словно он чернь какая.       — Ишь слова какие смеешь молвить! Прикажи ко мне его привести, немедля.       Не догадывался царев сын, что барон сам его искал, да только бояре, что псами верными опоясывали наследника, проходу не давали, да и те не лыком шитые, видели, как Иван с гостем собственным обходился, а ежели немец охмурить оного пытается, ежели хочет, будто змий, удушить? Знал Людвиг, что народ в Москве гораздо хитрее и лукавее всех прочих, и особенно вероломен при исполнении обязательств, так что могут они и солгать о чем-то, что правдою не является, лишь бы иностранца отвадить.

***

      — Прибыл я по велению вашему, неужто разгневал чем?       Людвиг фон Байльшмидт, голову склонив, стоял неподвижно. На плечах его мех темный лежал, ткань зипуна, поверх которого кафтан надет был, сужал еще сильнее стан прямой, а вся фигура выражала лишь полную благосклонность и непоколебимое спокойствие. Ресницы светлые незаметно трепетали, отбрасывая дрожащую тень на непривычно острые скулы.       — Гнев мой суров и нещаден, и только Богу известно, насколько он праведный, — глядел Иван аметистами сверкающими на посла, но не было видно в нем злости черной, не было недовольства, голос его мягким ручьем лился, — Не потому сейчас вы в дверях стоите. Проходи, да бумаги подальше спрячь, шпион ты и нехристь.       Улыбка промелькнула в лице цесаревича, лоб его от морщин разгладился, а лик посветлел будто. Такова уж особенность его, поймет позже Байльшмидт: не может Иван злиться долго, не умеет он обиды гнилые таить почем зря. Да только была и у него своя правда, всю силу и злобу направляла она лишь на врагов Руси, да на низменных людей, что чести не знали.       — Отчего же шпион? — вопрошал немец, разглядывая убранство вокруг, будто мысленно снова заметки в голове делая. Но, ежели истину сказывать, то боялся он в глаза дьявольские глядеть, страшился повязнуть в них, будто те трясиною сделались вмиг, болотом, чертей полном.       — А оттого, что каждый угол узнать хотите. Где же гарантия, что сведения ваши на дело благое идут? Все пишете, пишете, неужто этим вся жизнь полна?       — В лето **** навсегда я расстался с военным делом, отныне оружие мое есть слово, перо и память. Бывал я не только у вас, но и в Литве давеча, все сведения собираю и на переговорах присутствую, время трудное: договариваться уметь нужно, — заметил Людвиг, что в пальцах цесаревич вновь четки держит, перебирает их медлительно; означало это, что слушают его внимательно и во все уши, — Иначе и не могу, ибо императору присягал на верность, а это священно.       Иван же хмыкал одобрительно; бас его меду цветковому подобно разливался; верность нынче дороже камней драгоценных всех стоит, за нею охотятся, ее жаждут и добиваются. Да ведь правда великая в том, что верных людей поистине мало, но, говаривал государь всея Руси, подобных мужей нужно держать ближе, чем врагов собственных, это и запомнил Брагинский.       — Но отчего же нехристь? — удивлялся искренне барон, думая, что насмехаются над ним будто.       — Да оттого, волчок, что священное писание извратили. Оно же камнем недвижимым стоит, а вы… Впрочем, не о том мы с тобой говорим, всякое слово русское не стоит воспринимать буквально, а уж тем более вопросами донимать.

***

      Долго речь держал царев сын, ярило уж к горизонту катилось неспешно. Лучи его золотые все по соборам и церквям возвышенным скользили, играли во фресках, прятались в тени пугливо. Земля последнее тепло воздуху отдавала, а дома скромные наполнялись уставшими работниками, что землю родную вспахивали, дабы жизнь новую дать.       Меж тем Московия Великая ко сну готовилась, к отдыху своему заслуженному. Приятное тепло ее морило не хуже вина греческого, все в граде дышало усталостью. Поражался после Людвиг, как он мог так задержаться у Брагинского? Тот ведь околдовал его словно, убаюкивал голосом своим глубоким, а ведь, помнится, он громок был, хвастлив и едок на язык, абие скакал перед ним, точно баба в летнике! Ведь как изумруд лесной наследник граней полчище имел: как золото он мягок сейчас, но пройдет время и тверже чугуна черного обернется. И ведь не угадаешь, каков царев сын сделается через минуту. Опасная эта черта и губительная, ибо не знаешь, казнят ли тебя по его велению за слово неаккуратно брошенное, али милость даруют с плеча барского.       — Свобода для русского человека необходима, внимаете ли? — наклонился к немцу мужчина, перстами, рубинами осыпанными, по предплечью его скользнув крепко. Неужто не доверяет послу? — Не может отец-государь на условия подобные согласиться, грех на душу тяжелый возьмет и не искупить его ничем в этом мире. Человеку нашему погибнуть легче, чем вне свободы жить, так с начала времен заведено.       От касания подобного живот Байльшмидта вновь страх звериный скрутил, язык собственный проглотить заставил. Все слушал он, запоминал, ибо не было свитков рядом, перья спрятаны его далеко. Перед ним только глаза сверкающие, фигура широкая и кудри крупные цвета крыла лебединого. И вправду будущий владыка севера смотрел на него; виделось Людвигу, как цесаревич над озером ледяным, что Коцитом зовется, восседал, видел себя во глыбах холодных замурованного. На что же взгляд человеческий способен еще, кто же поведать может?        — Опишите охоту нашу в труде своем, а после ступайте на все четыре стороны государства сего необъятного, коли желание будет, — выпрямился Иван во весь рост богатырский, усмешка нахальная губы его тронула, — Встанем с первой зарей, скакуна вам волевого найду, покажите, чему в Империи учат.       — Не смею отказываться, ибо трудно мне на словах лишь понять, что значит свобода душевная для человека русского, — глядит прямо в очи напротив барон и чувствует, как воздуха ему мало становится.       Пожали друг другу ладони крепко, откланялся посол заморский и был таков.       Да только за свечою сидя, свод летописный читая, Иван все разглядывал длань собственную, будто та вся чернилами вымазана. В эту ночь он преклонит колени пред образом, губами коснется креста своего, прося избавить его от мыслей непрошенных, что бесами голову буйную рвали.

***

      Не успело солнце красное показаться и лучами своими Святую Русь залить, не успели петухи первые прокричать, зазывая зарницу небесную, как Иван, облаченный в шаровары и рубаху простую, поверх которой ферязь с поясом широким надета была, неумолимо гнал коня собственного, что ветром бежал вперед.       Шубу тяжелую, ибо не май месяц, стянул с себя цесаревич, дабы прохладу утреннюю ощутить, дабы въелась та в кожу, остудив его мысли. Глухой топот копыт раздавался по всей округе, свист летел во все стороны, смех звонкий гнался за мужами, что сзади наследника тихою рысцой скакали. Забавляло их, с какою жадностью и нетерпением гнал своего друга верного Иван, как подшпоривал его, как плеткой — всегда она висит на мизинце правой руки, чтобы её можно было сейчас схватить и употребить в дело — по крупу бил, как во весь голос кричал от разрывающих широкую грудь чувств!       — Экий елоза! Летами то уж не мальчик, а все коня своего мучает, словно первый раз во поле выпустили! — низкий и бархатный голос мужика рядом заставил Людвига встряхнуть поводья, чтобы не отставать от свиты большой.       — Да поспорить готов, что сыновья у Ваньки нашего такие же будут, ибо всю Русь встряхнут силою, — всадник, что на тяжеловесе восседал, ласково засмеялся, поглаживая одною рукой бороду густую, наблюдая, как лихо перепрыгивает цесаревич бревна толстые, не давая промаху.       — Ванька? — спросил посол, кобылу вороную пришпорив. И вправду Иван нашел ему скакуна прекрасного: шея, как и тело все, сильная, грива черная и густая, аж волнами ложится. Холеная, добротная лошадь.       Но тут вся свита царская смехом глухим разразилась, все за животы схватились, уж больно смешно было произношение барона, словно тот на русском никогда и не говаривал. От такого баса все птицы уж должны разлететься были, раз остановил он Брагинского, что резко поводья на себя потянул, отчего конь на дыбы встал, заржав недовольно.       — Тише, Буян, не серчай. Надо же мне понять, чего ж аргамак наш рожу такую состроил, — задыхаясь и алчно воздух ртом хватая, Иван коня развернул и галопом ко свите великокняжеской рванул.       Тем временем Байльшмидт, по привычке погладив кобылу по шее крупной, все брови светлые хмурил, не понимая, чего же смешного он спросил. Не понимал он забавы русские, говорил, мол, до чего же чу́дны они.       — Чего ж вы, дядьки, ржете, да иностранца моего пугаете? — со мнимым укором произнес цесаревич, с бароном равняясь, широкою улыбкою одаривая.       — А ты, смотрим, защитником сделался, соколик ясный? — мужика того, что говорил мягко, Симеоном, как позже выяснится, звали. Знал он Ивана с люльки крохотной, на руках своих укачивал, абие мать его бедная отдыхала.       — Да Ванькой он тебя назвал, чего воду мутить! Не получилось, вот и смешно стало! — выкрикнул кто-то жилистый, роста невысокого, с лицом татарским и саблею на бедре. Видел ли где его немец, али показалось? Человек не последний, приметил Байльшмидт, ибо, знал он, саблю употребляют богатейшие и благороднейшие. Длинные кинжалы, висящие на подобие ножей, бывают так запрятаны в ножны, что едва можно воспользоваться оными в случае нужды особой.        — А ты молчал бы, Агзам, не гневи Бога! Человек, вишь, языков знает больше, чем ты годков жил на свете! — Иван с усмешкой самодовольной шикнул в сторону, неожиданно подмигнув барону, который кажись понял, что значит быть сбитым с панталыку.       — Понимаете, Людвиг, меня Иваном звать, покамест я на переговорах с вами же воссиживаю, пока гостей иностранных принимаю или пиры заместо отца даю, — Брагинский выпрямил стан могущественный, смотря прямо с улыбкою, — А так я Ваня для каждого встречного и поперечного во палатах царственных. Но ничего, как на трон взойду, так все меня отцом Руси Великой величать будете!       Со смехом крикнул Иван в толпу, что строй ровный держала, дабы удобно было коням скакать. Ответили цесаревичу рокотом мягким, да завыванием глухим, ибо кто же не знал, как цесаревич бахвалиться попусту любил? Байльшмидт лишь заметил, как губы сухие и тонкие вновь в нить превратились, как плечи широкие сгорбил сын царский. Не понимал барон, для чего же говорить подобное, ежели он не хотел на царство венчаться, ежели свободным, как сокол в небе, хотел быть?       — Не хорони отца раньше времени, знахарь говаривает, что на поправку он идет, — Симеон толкнул ласково Ивана плечо, зная, о чем тот думает, — Не унывай.       — Приехали!

***

      Лес протирался перед Людвигом, что с лошадью рядом шел, чрез сучья переступая, огромный, исполинский и дремучий. Не было и мысли, что люди здесь хаживали — девственное и нетронутое человеком лоно природы. Где-то белки с ветки на ветку прыгают, дятел трудолюбиво стучит по коре древесной, даже лису заметил барон, за что его Иван бранил неохотно:       — Такого зверя отпустил! А какова накидка была бы Наташеньке, — журливо молвил цесаревич, похлопывая коня по боку, останавливаясь.       — Тише будь, кажись кабана встретили.       Тут Людвиг и увидел весь азарт, что в мгновение вспыхнул огнем в глазах царева сына, как охватила его жажда преследования добычи, выслеживания оной, ибо вести себя нужно тихо, аккуратно, дабы не спугнуть животинку несчастную.       Увидел воочию Байльшмидт, как псов борзых спускали на зверя, как те, подобно молнии, гнались за ним, словно не зная усталости, погоняли и отдыху не давали; глотки зайцев и лисиц грызли, чуть ли не в норы проныривая. Вся свита гордилась царской псарней, но особую любовь сам Иван, напишет после барон, питал к ястребу собственному, что гордо сидел на предплечье цесаревича. Клюв его бритве подобен был, когти в плоть горячую без пощады впивались. Грозная птица, иначе не скажешь.       — Красивый, верно? Он у меня гордый, любит слова добрые, — мягко, будто колыбельную пел, говорил Иван, с нежностью невероятною смотря на пернатого.       — Узнал я от наставника вашего, что для ловли соколов и кречетов государи отправляли на север особые ватаги с атаманом во главе или поручали это дело местным сельским жителям, — Байльшмидт медленно поднес длань к птице, что клюнула его в одночасье, чем только смех добрый хозяина вызвала.       — Все то ты прознал. Не доверяет он тебе, вот и клюнул. Негоже лезть к тому, кого совсем не знаешь, Богу лишь известно, чем обернется, — цесаревич приподнял руку и ястреб взмыл в небо, крыльями рассекая воздух, — Вот она, Людвиг, свобода. И почему человек, птице подобно, парить в небе не может?

***

      — Славная охота выдалась, отец доволен будет. Сестрицам шубки скроим с накидками, а кабана на мясо к обеду пустим!       Кричал Брагинский, вновь коня своего подгоняя, пытаясь угнаться за ястребом, что в небе чистом кружил, разрезая взмахами крыльев сильных синеву. Нашли они с послом поле огромное, что в лесу укрылось удобно. Смех царевича звоном отдавался в округе, напевал он песни народные, все пуще забавляясь, вновь ведь чертенком обернулся, кружа на коне вокруг немца, что с улыбкою легкою наблюдал за сим.       Тепло приятное поселилось в груди барона, будто искру зажгли какую-то, отчего он, встряхнув поводья, ударил дланью кобылу по крупу звонко. Не успел Иван среагировать, как понял, что поравнялся с ним гость его иностранный, пуще того — обгоняет безжалостно! Весь он, Людвиг, сложился, корпус над седлом приподнял, подобно всаднику умелому промчался мимо, оставляя Брагинскому ухмылку азартную.       — А вел себя скромнее девы!       И только смех был слышен в поле, только ржание лошадей, что одна другую обогнать пыталась. Солнце вечернее грело меньше, но не до этого было двум всадникам, что перегнать друг друга пытались. Столкнулись, аки две волны морские, дышали часто и алчно, мышцы их горели, пот со лба ручьем длился. Небо уж закатом пылало, а все боролись они, равняясь раз каждый, как догонял кого кто.       И пылал в воздухе свободы дух, гнали посол имперский и наследник престола русского коней своих, скакали соколам подобно, и смеялись они в унисон, будто вновь отроками обернулись, будто впервой воздуха чистого глотнули, ибо пьянил он, как сеча жаркая.       Свалились оба с лошадей загнанных, упали на траву мягкую, алчно дыша. Грудь их вздымалась, все чело пот липкий покрывал. Не было никаких дум в голове, только пустота приятная и знание, что не удалось никому из них победу одержать. Иван все глядел в небо ясное, вновь ребенком себя чувствуя.       — О такой вы свободе говорили?       Людвиг с усилием приподнялся с земли прохладной, что голову остудила немного. Сердце его наровилось из груди выпорхнуть, слышал он стук его живой в ушах.       — Солжешь ведь, коли скажешь, что не ощутил себя ястребом, — Иван улыбнулся широко и искренне, зубы ровные и крепкие оголяя.       Ощутил посол, как что-то в груди его сжалось, как виски запульсировали. Дьявол перед ним улыбался, с ним он только что, словно мальчишка, лошадь загнал. Вытянул барон руку вперед, схватил цесаревича за плечо и на себя потянул, вжимаясь устами в горячие уста молодого мужчины, что успел задохнуться в секунду. Неведомая сила толкнула Людвига, бесы весь разум затуманили, внутри все кричало, молило, взывало.       Перстами скручивал Байльшмидт в жгуты ферязь дорогую Ивана, держал его с силою, словно и в поцелуе они боролися. Каждый в мыслях проклинал себя, сжигал на костре за грех подобный, но разве же можно не утонуть в нем, когда в груди пожарище настоящее сердце томит, когда по всему телу потока медовая течет, когда воздух кончается в горле? Бранил словами страшными себя Брагинский, не желая оттолкнуть немца, голову потерявшего, не желая на виселице вздернуть за действо отвратное и противное Богу.       Сжал цесаревич посла в объятиях медвежьих, до хруста костей сдавливая и все дыша рвано, глаза жмуря:       — Гореть нам в геенне огне…       — Иван, домой уж пора!       Со стороны леса послышался глухой голос Симеона, что, по звукам, со псами шел рядом…