Границы дозволенного

      На первый взгляд, ситуация была совершенно обычной и пустяковой, и Кацуки даже не предполагал, что небрежная фраза сможет в итоге привести к таким результатам. В любом случае, он не собирался срываться вот так, на пустом месте. День выдался абсолютно дерьмовым: он перетрудился на вчерашней тренировке и всё тело неприятно болело и ныло, настроение было хуже некуда, руки просто чесались от желания что-нибудь (кого-нибудь) ударить, а Деку просто попал под руку в самый неподходящий момент.       И Кацуки просто… – Хватит пялиться на меня, извращенец! – рявкнул, ударив по дверце своего металлического шкафчика, Кацуки на всю раздевалку, в которой их класс как раз переодевался после практического занятия. – Ты хоть понимаешь, насколько бесит, когда кто-то постоянно крутится возле тебя, словно вторая тень? Долбанный Деку, начни уже жить своей жизнью и оставь меня в покое!       Голоса вокруг начали быстро стихать. Изуку, стоявший в нескольких шагах от него, смотрел на него широко распахнутыми, испуганными глазами. Кацуки тогда едва обратил внимание, но позже, после того как он воспроизведет эту сцену десятый, сотый или тысячный раз подряд, он вспомнит, что Изуку в тот момент почти трясло – от неожиданности, обиды или унижения: Кацуки не был уверен.       Так или иначе, когда прошла казалось бы целая вечность, Деку наконец-то смог взять себя в руки и пристыжено посмотрел себе под ноги. – … я не знал, что я это делаю, Бакуго, – сказал он тихо, но на удивление ровно, без заикания. – Больше не буду.       Кацуки к тому моменту уже агрессивно запихивал свои вещи внутрь шкафчика и даже не смотрел в его сторону. – Тц. Что бы там ни было, – рассеянно отозвался он, даже не вслушиваясь в его слова – его мысли уже были где-то в другом месте, а вспышка раздражения, теперь нашедшая свой выход, погасла также быстро, как и возникла.       Тогда Кацуки казалось, что всего лишь еще один плохой день – в конце концов, в то время срываться время от времени на Деку уже давно стало для него привычкой.       Откуда ему было знать, что на этот раз ботаник действительно его послушает?

***

– Мидория. Мидория? Мидория! – Тодороки почти пришлось повысить голос, чтобы привлечь внимание удрученного друга к себе. Они находились в комнате Шото практически весь вечер, с тех пор как закончились занятия, но как бы он ни пытался завести разговор, тот неизбежно сходил на нет: Изуку явно был не в настроении и не нужно было быть семь пядей во лбу, чтобы понять почему.       Изуку вообще выглядел подавленным весь день, с тех пор, как Бакуго накричал на него на виду у всей мужской половины класса. Засранец не только обвинил Мидорию в том, что он тайком разглядывает его тело, но дошел до того, что почти назвал Изуку сталкером, и в тот момент Тодороки ничего не хотелось больше, чем заключить подонка в лед и выкинуть куда-нибудь в стратосферу – Шото почти уверен, что будь Урарака рядом, она бы не отказалась ему помочь – скорее даже наоборот.       Мидория – один из самых славных и добрых людей, которые встречались ему в жизни, и порой Шото было почти физически больно смотреть на то, как он позволяет Кацуки обращаться с собой. Несправедливо, незаслуженно, совершенно недопустимо. Единственная причина, по которой он заставлял себя сдерживаться, заключалась в том, что он знал, что Изуку достаточно силен, чтобы защитить себя. Более того, Изуку был бы недоволен, если бы Шото попытался вмешаться.       Такое уже происходило ранее.       Не было смысла врать себе, Шото плохо разбирался во взаимоотношениях между людьми, его собственный социальный опыт был слишком ограничен и далек до нормального, а странную связь, которая существовала между Мидорией и Бакуго, не могли до конца понять даже более взрослые и опытные люди. Но даже его знаний было достаточно, чтобы понять, что на этот раз Кацуки похоже пересек какую-то черту. Он, возможно, даже обрадовался бы этому, если бы его близкий друг не выглядел при этом таким грустным и расстроенным. – Прости, Тодороки-кун. Я просто думал о том, что сказал сегодня Кач… Бакуго, – признался рассеянно Изуку.       "Бакуго," – повторил про себя Тодороки.       Это тоже было что-то новое. Шото и не помнил даже, чтобы Изуку когда-либо обращался к Кацуки иначе, кроме как с этим его "Каччан". Тодороки прозвище это не нравилось, как и не нравилось любое указание на тесную связь, которую разделяли эти двое – она казалась ему нездоровой.       Сейчас, когда Изуку, кажется, готов был от него отказаться, Шото почти чувствовал облегчение, но старался, чтобы его чувства не отразились на лице. Он не должен был радоваться, когда его друг так сильно переживал. – Бакуго много говорит, я бы не стал прислушиваться ко всему, что вылетает из его громкого рта. Не переживай из-за ерунды, Мидория. – Но он прав! – возразил Изуку обеспокоенно. – Я… не понимаю, почему я не задумывался об этом так долго. Я так часто переступал границы с ним, что даже не понимал, что могу причинять неудобства! Теперь, когда у меня есть Очако, и Иида, и ты, мне следовало бы уже осознать, но я всё так же продолжал беспокоить его.       Тодороки на самом деле догадывался почему.       Изуку с неохотой рассказывал о своём прошлом, многого недоговаривал, но Шото умел сводить концы с концами. Сам будучи ребенком, который рос изолированно и без друзей, он мог узнать кого-то похожего на себя, даже если их обстоятельства отличались. У Изуку, как и у него, явно не было много друзей, чтобы понять, что является правильным и неправильным, допустимым или не очень.       Отчасти именно поэтому Шото было так легко общаться с ним – он знал, что Изуку не будет ни смеяться, ни осуждать его.       И именно поэтому он не хотел позволять Мидории убиваться из-за того, в чем он скорее всего даже не был виноват, особенно когда речь касалась кого-то, вроде Бакуго. – Слушай, он тоже не ангел, и далеко не мастер коммуникации, а по части эмоционального запора способен переплюнуть нас обоих. Не пытайся винить себя в том, что неправильно прочитал социальные сигналы, когда единственные две эмоции, на которые способна его задница – это либо быть злым, либо самодовольным, – монотонным голосом сказал Шото.       Изуку в ответ только смотрел на него раскрыв рот, а затем громко фыркнул, явно пытаясь бороться со смехом. Шото намеренно использовал такие формулировки – необычные для него и в основном подслушанные (и тщательно записанные, что греха таить) у Урараки. Спустя пару секунд битва оказалась проигранной, и комнату Тодороки наполняет мелодичный звонкий смех.       Это правильно, подумал Шото: он предпочитал смех этому загнанному выражению, кажущемуся чужим на лице друга. – Тодороки-кун! – утирая выступившие слезы, простонал Изуку. – Ты не можешь так говорить! – Разве? – Шото приподнял бровь в притворном непонимании. – Не вижу ни единой причины, по которой мне не стоило бы этого делать, – он протянул руки и осторожно коснулся запястий Мидории, привлекая его внимание к себе. – Послушай, я не буду лукавить, я не тот человек, который знает что допустимо, а что нет в общении с друзьями. Но одно я знаю точно: я тебе доверяю. И ты можешь довериться мне.       Мидория нахмурился, но не стал отводить глаза. Шото считал это успехом. Ему нравилось, насколько спокойно и комфортно себя чувствовал Изуку рядом с ним – хотя бы из-за того, что это чувство было совершенно взаимным. – Что это значит? – спросил Изуку. – Это значит, что со мной ты можешь вести себя так, как тебе только захочется, – пояснил Шото. – Если мне что-то не понравится, я скажу тебе прямо, не буду кричать и не отвернусь от тебя за это. То же самое с тобой. Я знаю, что не могу заменить Бакуго, но я не против, если ты будешь смотреть на моё тело; я буду рад, если ты решишь вести заметки обо мне и моей причуде, какими обширными они ни были, и даже с радостью их почитаю. Я даже не против прикосновений, до тех пор пока это будешь ты. – Но Тодороки-кун… – И ты не обязан чувствовать себя так же! Ты можешь сказать, если я сделаю что-то, отчего тебе станет некомфортно, а ты должен знать, что твой отказ никак не повлияет на наши отношения. Смотри: Изуку, можно я тебя поцелую?       Изуку явственно поперхнулся воздухом. – Т-т-тодороки-кун… прости, но ты… не нравишься мне в этом смысле! – Я знаю! – быстро успокоил его Шото. – Более того, меня в принципе не привлекают мужчины.       Теперь Изуку выглядит совершенно потерянным. – Я… я ничего больше не понимаю, – жалобно признался он, забавно сбитый с толку и потерянный.       Тодороки почесал голову. Ладно, возможно, его логика была не так безупречна и очевидна, как он считал изначально. – Я просто хотел предложить что-то, на что ты наверняка ответишь отказом, – попробовал пояснить он. – Чтобы доказать, что даже если ты это сделаешь, то между нами ничего не поменяется. Понимаешь?       Изуку поджал губы, явно борясь со смехом, и Тодороки махнул рукой, призывая его это сделать, и Мидория громко расхохотался. – Мой бог, Тодороки-кун! Я не думаю, что это так работает. Что бы ты делал, если бы я вдруг согласился?!       Шото пожал плечами – он никогда не притворялся тем, кто разбирается в том, как работают человеческие отношения, но он готов был пробовать и учиться. Во всяком случае, он достаточно доверял Изуку, чтобы быть уверенным в том, что они смогут обговорить и решить что угодно. – Но, – продолжил через некоторое время Изуку после небольшой паузы, – я очень ценю твою попытку, Тодороки-кун. Хотя если бы я сделал всё то, о чем ты говорил ранее, это выглядело бы так, будто я пытаюсь заменить тобой Качча… Кацу… Бакуго. А я не думаю, что это возможно – Каччан всегда будет для меня особенным. Да и необходимо, если уж на то пошло. Я просто... постараюсь оставить его в покое, как он того и хочет, – с трудом выдавил он, вновь становясь грустным.       Тодороки вздохнул. – Я был бы не против по крайней мере одной замены, – признался он после небольшого размышления. – О? Какой? – Раз ты теперь не можешь больше называть его Каччаном, как на счет того, чтобы дать милое прозвище мне? – Ты хочешь милое прозвище? – удивился Изуку, и в голосе у него была легкая дразнящая нотка. – Я был бы в восторге от милого прозвища, – с царственной невозмутимостью подтвердил Шото. – Тогда я отныне официально нарекаю тебя Шо-чаном! – улыбнулся ему Изуку.

***

      В последние несколько дней задрот вел себя чертовски странно, и Кацуки не мог толком объяснить себе, в чем дело. На первый взгляд Деку был абсолютно таким же, как и всегда: всё тот же радостный кролик, который прыгает вокруг и источает отвратительную жизнерадостность на всё и всех, чего касается его внимания. На всё и всех. Кроме Кацуки.       Задрот не смотрел в его сторону вот уже несколько дней – вообще. Избегал, будто они незнакомцы. Кацуки готов был поклясться, что Деку телепортируется в противоположный конец комнаты каждый раз, когда Кацуки оказывается рядом.       Если бы он не знал лучше, то решил бы, что у задрота появилась очередная причуда. Причуда, суть которой заключается в том, чтобы удерживать его как можно дальше от Кацуки.       И Бакуго чертовски уверен, что он уже целую вечность не слышал привычного "Каччан".       Это… действовало не лучшим образом на его и без того дурное настроение. Дерьмовые Волосы, который висел у него на хвосте со дня дурацкой вспышки в раздевалке, не помогал ни капли. – Баку-бро, ты должен извиниться, – в который раз приставал к нему Киришима в конце дня, когда оба возвращались после занятий.       Кацуки только закатил глаза – этот разговор повторяется уже в третий раз за сутки, и Бакуго уже был сыт по горло. – Кому я должен, всем прощаю! Отвали! – отозвался он, мрачно топая по общежитию.       Надо было догадаться, что для Киришимы это было слишком тонким намеком на то, что он не желает говорить на эту тему. Они так и продолжали обмениваться репликами, когда подходят к лестнице, ведущей к их комнатам, когда до слуха Кацуки донеслось певучее "Шо-чан!", произнесенное до боли знакомым голосом.       Кацуки вздрогнул и застыл на месте, будто ищейка почуявшая добычу. Почему-то Бакуго показалось, что его облили ведром ледяной воды.       Шо-чан?       Киришима открыл было рот, но Кацуки не дал ему ничего сказать, схватив недоумка за воротник и толкнув в ближайший укромный угол. Он пристально посмотрел в глаза другу, приказывая заткнуться. Киришима безропотно подчинился – за время их знакомства он чертовски хорошо научился считывать невербальные сигналы, особенно те, игнорирование которых может грозить ему немедленной и мучительной смертью.       Кацуки тем временем прислушивался к тому, как Деку и Половинчатый спускались по лестнице и напряженно думал, пытаясь осознать услышанное.       Шо-чан?!       Что еще, блять, за Шо-чан?!       С каких пор Тодороки стал Шо-чаном? И почему так совпало, что новое прозвище появилось одновременно с тем, когда оно внезапно пропало у Кацуки?       Как оказалось, то, что он услышал дальше, было еще хуже. – …Или можем пойти в мою комнату и я попробую поцеловать тебя еще раз, – продолжил невозмутимо Тодороки.       Киришима начал немного задыхаться - может быть потому что ладонь Кацуки в тот момент слишком сильно сжалась вокруг его горла – и словно даже немного побледнел, но Кацуки был слишком сосредоточен на том, чтобы услышать чужой разговор полностью, чтобы задумываться над этим. – Тихо, – одними губами прошептал он, бросив последний угрожающий взгляд на друга – как раз перед тем, как послышался второй голос. – Шо-чан! Ну не здесь же! – почти задохнулся Изуку от возмущения. – Признайся, к этому моменту тебе теперь просто доставляет радость дразнить меня этим, правда? – Виновен, – спокойно признал Тодороки. – Мне перестать? – Если уж это доставляет тебе такое удовольствие, то не нужно. Только… не смущай меня на людях, ладно?       Киришима рядом казался парализованным от страха, и что-то подсказывало Бакуго, что это, вероятно, было как-то связано с тем, что отражалось в тот момент на лице Кацуки. Он действительно не знал, что именно Эйджиро прочел в выражении его лица, но если на нем отражалась хотя бы половина того, что он в данный момент чувствовал, то наверное что-то убийственное.       К счастью, парочка довольно быстро прошла мимо, так и не заметив скрытых от глаз Киришиму и Бакуго – только после этого Кацуки наконец-то выпустил Эйджиро, оставляя его кашляющим и пытающимся отдышаться, и, перепрыгивая через ступени, помчался к себе в комнату.       Торопливо нащупав ключи, он вошел внутрь и захлопнул за собой дверь с таким грохотом, который едва не заставил содрогнуться всё здание. Он почувствовал как задрожали руки и спустя пару секунд в комнате раздались негромкие хлопки взрывов и помещение заполнилось привычным запахом дыма и жженой карамели.       Кацуки на негнущихся ногах подошел к кровати и рухнул на неё, погружая лицо в подушку.       Сердце яростно билось в груди, в голове шумело, недавно услышанные слова никак не выходили из головы.       Гребанный Деку, гребанный Половина-на-Половину. Почему это так его разозлило? Почему ему не было всё равно?!       Какое Кацуки дело до того, чем они вообще занимаются вдвоём?!       И когда… когда они вообще успели настолько сблизиться?! Чем они занимаются каждый раз, когда уходят в свои комнаты? Ограничивается ли всё только поцелуями или они уже успели зайти дальше? Что если они прямо сейчас…       Он зарычал, переворачиваясь на спину и закрывая лицо руками.       Ничего из этого не имело смысла.       Хуже всего то, что он даже не мог пойти и противостоять задроту, чтобы выяснить, что происходит. По какому-то дурацкому совпадению, Деку решил начать его игнорировать именно сейчас, и Кацуки понятия не имел, что с этим делать.       Изуку никогда не игнорировал его. Даже в худшие их годы. Так какого черта именно сейчас?! Что поменялось?       Почему именно в тот момент, когда на фоне появился чертов Тодороки?!       Кацуки стиснул зубы, старательно игнорируя жжение в глазах.       Ладно. Ладно!       Он сможет с этим справиться!       Не то чтобы это было важно. Ему плевать. Рано или поздно всё придет в норму.       Не будет же задрот избегать его до самого выпуска, верно?