defective requiems

      Рояль в их студии — излюбленный инструмент призраков.       Сотню лет, сколько стоит там, он хранит агонию и воспоминания оставивших этот мир и последние желания — задержавшихся в посмертии. Играет — тем, кто не услышит, и читает поэзию, пронизанную тысячами сожалений.       Лань Чжань слушал его игру с самого рождения. Музыка стала его вторым родным языком, единственным, что он использует, когда не может сказать что-то словами.       Как и все в его семье, сколько известно в ней людей с начала хроник, он научен играть на нём в мастерстве, но любимым инструментом всё равно остается виолончель. Призраки, случается, поют её языком, как поют через любой струнный инструмент; но в основном они предпочитают общаться посредством клавиш.       В большинстве своём они безвредны, почти невинны.       Поныне же, стоит Лань Чжаню оказаться в Ичане, на струнах взыграла неведомая тьма.       Виолончель плачет, когда Лань Чжань возвращается домой.       Призраки, коих с десяток, в один голос кричат, наводят страх и стенают, что превращает звуки в какофонию, разрывающую сознание. Вынимая виолончель из футляра, он сдерживается от того, чтобы не прикрыть уши, когда ненависть, сотканная из осколков воедино, обрушивается на него высокой нотой и дрожащим паццикато — из просьб о помощи.       Обхватив гриф ладонью, он давит на струны, чтобы остановить вибрацию, и переводит дыхание.       Такое случается не впервые. Некоторые призраки нетерпеливые, их снедает отчаяние. Лань Чжань решительно настроен им помочь, чтобы они могли существовать в этом мире, когда ничто другое невозможно; но сделать этого, когда толпа душ кричит, невозможно.       Ослабив хватку, он играет несколько слов:       «По. Одному.»       Проходит минута-другая, а виолончель всё также безгласна, и он беспокоится, что мог спугнуть неприкаянных. Лань Чжань перекладывает музыкальный инструмент на стол, а затем отходит, чтобы включить свет; он успевает заметить отблески непроглядный тьмы до того, как искусственный свет заливает комнату.       Призраков, слишком слабых для формирования материальной оболочки, множество. Они, если бы имели достаточно сильную волю и видимый облик, вероятнее всего, смогли бы физически взаимодействовать с живыми; но с Лань Чжанем подобного ещё не случалось.       Он возвращается к виолончели и пристально смотрит на до сих пор безвольные струны. То, что они не издают звуков, не означает, что он здесь один, только — что призраки не желают общаться. Предки знали техники, способные принудить призраков к ответу, но Лань Ванцзи никогда не нуждался в их изучении, а книги, которые могли бы помочь ему, остались в Цзянсу, у его дяди и брата.       Лань Чжань трясёт головой, но мысль, что призраки могут навредить ему, остаётся на задворках сознания.       Минутой спустя он устраивается на диване, настраивает виолончель и берёт в руки смычок.       «Я помогу вам, если вы будете говорить по одному.»       Когда опускает смычок, Лань Чжань замечает по правую сторону от себя нечто похожее на руку.       Повернувшись, он пытается найти её обладателя, но не находит ничего, кроме книжного шкафа, по-прежнему пустующий в дальнем углу.       Он почти вздрагивает, когда виолончель снова играет чьей-то волей.       «Ты не поможешь нам.»       Лань Чжань хмурится. Он знает мелодии, способные подарить призракам покой, необходимый им, чтобы покинуть этот мир; они могут отличаться в зависимости от особенностей духа, но пока желание взаимно — всё будет в порядке.       «Почему?»       Лань Чжань клянётся, что видит и чувствует их — изящные пальцы, которые, играя на струнах ответ, почти касаются его собственных.       «Потому что ты уже пытался.»       Лань Чжань преподаёт в местной школе музыкальное искусство.       Почему взялся за эту работу, не понимает даже он сам. За неё не платят определённо хорошо, а родной дом находится теперь за долгие тысячи километров; тем не менее, когда перебирал варианты, он без раздумий выбрал район Илин, Ичан, Хубэй. Скрытая тяга к неизведанному, пошутил пару месяцев назад брат, когда помогал паковать вещи.       Или, как думает он сам, некоторое знакомое чувство — возможно.       Ученики если и понимают, что он не в лучшем расположении духа, всё равно мудро молчат об этом; возвращаясь к реальности, Лань Чжань позволяет двум подросткам на задних рядах перешёптываться на протяжении пяти минут, прежде чем делает им выговор.       Выспаться не вышло из-за попыток воззвать к призраку, что наказал ему прекратить пытаться помочь им; всю ночь струны хранили гордое молчание.       По дороге домой он размышляет о малом, по его скромному мнению, утешении, что остальные неприкаянные оставили его виолончель в покое. Это, впрочем, может измениться: над Ичаном разразилась гроза, которая, как правило, тревожит призраков.       Приняв душ, из которого выходит с мокрой головой, он берёт виолончель с собой в гостиную, а после играет для начала несколько мелодий. Одни фрагменты сменяются другими, происходящими из песен, выученных им в музыкальной школе; единственно, когда он не вкладывает в игру приказ или намерение, а вплетает в струны воспоминания и желания, выбранные по воле души, — так это дома.       Запястье посоветовали не напрягать. Тендинит, возможно, и отпустил в последние месяцы, но перетруждать себя, дабы выздороветь окончательно, не рекомендуется. Лишь после того, как руку пронзает знакомой болью, он заканчивает на шестнадцатой ноте и запутанных пассажах, сменив их другой мелодией — более медленной и нежной.       Смычок скользит по струнам, изливая спокойную мелодию, чем-то похожую колыбельную. Лань Чжань не знает, слышал ли её раньше, но исполняет их — эти строчки и мотивы, отдалённо напоминающие язык, на котором говорят духи, — легко.       Он играет, прикрыв глаза; глубокое звучание виолончели естественно сливается со стуком капель и грохотом за окном. Оно — это незнакомо-знакомое чувство, — возникает у него сейчас — как тогда, когда он соглашался на работу в безымянной средней школе в Ичане.       Мелодия успокаивает и вместе с тем — угрожает, но Лань Чжань пытается этого не замечать.       Струны затихают, и он, отпустив виолончель, но оставив ту между ног, откладывает смычок в сторону и массирует левое запястье. Болью можно управлять, но не настолько, чтобы вернуться в оркестр.       Месяцы без выступлений позволили Лань Чжаню понять, что их отсутствие его не беспокоит. Он музыкант, а не артист.       Вслед за особенно громким раскатом сверкает молния, и Лань Чжань знает: еще один отключит свет; хорошо, что он успел принять душ. За окном сверкает, когда руки, не принадлежащие ему, тянутся к виолончели. Лань Чжань не чувствует страха.       «Ты талантлив,» ― дразнят игрой струны, ― «меньшего и ожидать было нельзя.»       Спрашивать, кто говорит с ним, Лань Чжаню без надобности: он сразу узнаёт вчерашнего призрака. Вопрос, который вместо этого играет на струнах, он задаёт чаще других, сколько себя помнит:       «Каково твоё желание?»       Лань Ванцзи не двигается, однако замечает краем глаза тень, прислонившуюся к книжному шкафу. Вспышка, на мгновение осветившая пространство, позволяет рассмотреть её высокий и нечёткий силуэт.       «Не плохое, что бы ты там ни думал», ― отвечает призрак. Фигура двигается, будто смеётся. ― «Не строй такого лица, Лань Чжань! Мои слова искренние... Как же давно мы с тобой не толковали, немало уж минуло с тех пор.»       Лань Чжань сглатывает, но не может подавить напряжения, от которого дрожат губы.       Призрак не исчезает, когда он оборачивается. Наоборот, продолжает стоять на том же месте, будто всё более прозрачный, но безликий: лицо его по-прежнему скрывает дымка.       Это несправедливо. Призрак знает Лань Чжаня, но сам назваться не спешит.       Задавая вопрос, который никогда прежде не относил ни к единой неприкаянной душе, Лань Чжань не отводит взгляда:       «Кто ты?»       Призрак, теперь уже без сомнений, смеётся; он сгибается в талии.       «Какой ответ ты желаешь услышать?» ― в вопросе, что изливают струны, звучит горечь. ― «Ложь или людскую молву обо мне?»       Лань Чжань сглатывает.       «Правду.»       Неприкаянный, облик которого ярчает всё сильнее с каждым бесшумным шагом, двигается на него, но Лань Чжань не испытывает и толики страха. Этот призрак силён достаточно, чтобы возыметь видимую оболочку, и пожелай он причинить ему боль — мог бы сделать это много раз.       «Правду,» ― повторяет он; виолончель, даже стоит ему замереть в раздумьях, продолжает петь, ― «правда извилиста»       «Не беспокоит.»       Призрак снова смеётся. Струны вибрируют от сотрясающей их волны, когда призрак делает шаг навстречу.       «Разумеется, иначе и быть не могло, Лань Чжань. Мне нравится это в тебе. Я был и героем, и злодеем. Мною восхищались, меня любили, боялись, презирали. Я был настолько гением, что создал собственный путь самосовершенствования и изобрёл множество вещей, кои мои же враги использовали на протяжении веков после; но всё же я попал в ловушку людей, которые были умнее меня. Первым моим воспоминанием был голод, но всё же я был одним из могущественных людей, что жили тогда. За одну ночь мною была убита тысяча людей в защиту тех, кто проиграл в войне и против кого мы шли в бой, в котором я помог выиграть. На моих руках кровь моей же сестры, и наш брат из мести привёл моих врагов к месту, где я жил. Ты звал меня Вэй Ином.»       Имя взыграло двумя нотами, за С последовала высокая А.       Вэй Ин встаёт перед Лань Чжанем, и густая дымка немного обступает неприкаянного, позволяя рассмотреть худого, высокого человека в длинных одеждах; различить, просто ли ткань тёмная или покрыта грязью, непросто. Волосы, достигающие бёдер, придают его образу хрупкость, которую добавляет разрезающая будто пепельную кожу кровь, льющаяся из серых глаз.       На лице его вопреки всему сияет улыбка.       ― Вэй Ин, ― повторяет Лань Чжань вслух.       Имя, сорвавшееся с уст, почему-то напоминает о локвах.       Вэй Ин кивает. Его губы дрожат, словно дружелюбное выражение лица не более, чем хрупкий фасад, потрёпанный по краям.       «Ты не выглядишь разочарованным.»       Лань Ванцзи дёргает губами, но не знает, чем ответить.       И в незнании он отвечает тем, что кажется почти инстинктом.:       «Я не знаю тебя.»       «Не в настоящем,» ― Вэй Ин качает головой так, словно учит упрямого ребёнка простому. ― «Но прошлом ты знал меня лучше, чем было нужно. Ты, мне думалось, обрёл бессмертие... Сколько же всего кануло с тех пор? Время в смерти, дабы знал ты, любопытное творение мира. А ты такой же, как тогда: искусный музыкант с изящными манерами... О, вот оно. Я знаю это выражение лица. Ты наконец-то осуждаешь меня.»       Будучи знакомым с миром призраков, Лань Чжань известно кое-что о цикле перерождений. Вэй Ин, как он понимает, не утратил разума за то время ― века, если судить по его одеждам и словам, ― сколько мёртв. Но эта откровенность, которой он не может найти причину, расстраивает его.       «Что это было за место?» ― спрашивает он вместо вопроса, ответ на который ждёт.       Вэй Ин моргает.       «Могильные курганы Илина. Близко к аду, если он вообще существует.»       «Сколько вас?»       Вэй Ин, вдруг растерявши былое веселье, смотрит в пол.       «Сколько? Мы, Лань Чжань, пережиток войн, нам нет счёта»       Впервые за вечер выражение лица призрака соответствует алым слезам, скатывающимся по его щекам.       В другой день Лань Чжань посещает местную библиотеку, где читает историю Ичана. Здесь он находит летописи о битвах на окраинах, где поныне — города, но ничего о человеке, убившем за одну ночь тысячу людей.       Что-угодно об этом да найти он должен, не может быть, чтобы такое не было нигде зафиксировано. Уверенный в этом, Лань Чжань возвращается в библиотеку на другой день и ищет книги более давних времён, но в череде бесконечных конфликтах между династиями ни разу не мелькает даже упоминания человека, сделавшего то, о чём рассказывал Вэй Ин.       Так продолжается до тех пор, пока на третий день Лань Чжань не обращается к библиотекарю — довольно крупной женщине, способной держать невероятное количество книг в каждой руке.       ― Человек, способный убить тысячу людей? ― она смеётся, забавляясь. ― Это невозможно.       Лань Чжань поджимает губы, наблюдая за тем, как она выкладывает одну книгу про ботанику за другой на полки. Он собирался расспросить Вэй Ина, но призрак перестал отвечать с того раза, когда в представился.       ― И ничего, что звучало бы похоже? ― предлагает он.       Библиотекарь качает головой.       ― Ничего, что бы... Кроме, разве что, ― поправляет она себя, ― легенды о Старейшине Илина, она довольно известна в здешних кругах.       ― Старейшине Илина?       ― Этой старой сказкой пугали детей в былые времена, ― объясняет она. ― Она повествует о мужчине, что жил тысячелетие назад и был способен поднимать и подчинять своей воле мёртвых. По легенде, он приходит и забирает непослушных детей из их кроватей и убивает их, чтобы сделать частью своей армии. Но есть версия и ужаснее: там он забирает даже взрослых, и там же он сотворил армию из пяти тысяч тел за одну ночь.       Во рту, когда он пытается вымолвить хоть слово, становится вдруг сухо. Лань Чжань облизывает губы, прежде чем предпринимает другую попытку спросить:       ― Насколько стара эта легенда?       Библиотекарь улыбается.       ― Иди за мной.       Они плутают между стеллажей, пока не останавливаются возле секции мифологии. Она высовывает язык, пока ищет среди всех нужную, а когда находит — передаёт Лань Чжаню.       ― Вот, прекрасный сборник местных легенд.       Он опускает взгляд на обложку: «Фольклор Илина: истории, с которыми мы выросли». В ней, не слишком объемной, Лань Чжань находит нужный раздел.       ― Спасибо, ― искренне говорит Лань Чжань. ― Могу ли я одолжить её?       К чтению Лань Чжаню приступает только после того, как заканчивает проверять экзамен учеников и прежде приготовив чашку чая, которую оставляет на прикроватной тумбочке.       Некоторое время спустя он замечает скопление тьмы, а парой минут спустя —слышит пение виолончели, что стояла на подаренном дядей шпиле.       «Доброго, Лань Чжань!»       Вскинув взгляд, он смотрит сидящего на его столе Вэй Ина и почти сразу возвращается к чтению.       «Не безмолвствуй же, Лань Чжань!»       Страницы, по мнению Лань Чжань, слишком тонкие, из-за чего переворачивать их несколько непросто.       «Лань Чжа-а-а-а-ань, ну же, обрати свой взор на меня.»       Вэй Ин поднимается, подходит к кровати и падает на неё. Матрас, что удивляет Лань Чжаня, прогибается под весом призрака.       Вэй Ин ухмыляется, довольный, что наконец-то завладел его вниманием.       «Есть одна уловка, которая позволяет не сойти с ума за то долгое время, что ты остаёшься мёртвым. Как ты уже видел, смерть многих здешних была несправедливой, и теперь они немыслимо свирепы; мне же ведомо, как использовать эту негативную энергию для демонстрации своей привлекательной внешности.»       Лань Чжань хмурится.       ― Это не звучит...       «Этично, знаю,» ― Вэй Ин закатывает глаза. Лань Чжань рад, что они говорят на одном языке, несмотря на устаревший словарный запас Вэй Ина. Тот, не имея физического тела, в отличие от Лань Чжаня, не обязан находится рядом с виолончелью, чтобы вести беседу. ― «В тамошние времена это было наибольшей претензией ко всем моим поступкам. Но другие... Их действительно сложно наречь людьми. Они умерли так давно, что не помнят, кем были; потеряли себя. Поверь, мы оба пытались им помочь.»       Вэй Ин всё также прыгает на его кровати; из-за длинных волос, недвижимых в такт его прыжков, он напоминает в своём искреннем веселье неуёмного ребенка, что, впрочем, создаётся резкий контраст на фоне его кровавых слёз.       Моментом позже Лань Чжань задаёт один из тех вопросов, ответ на который хотел бы услышать:       «Почему убийца хочет помочь мёртвым?»       Вэй Ин спрыгивает с кровати. Лицо того искажает серьезность.       «Эгоизм. Я тоже слышу их, и это сводит меня с ума.»       Лань Чжань не знает, как ответить на это, поэтому опускает взгляд и продолжает читать. Вэй Ин исчезает мгновением позже, забрав с собой бледно-шелковые ленты.       На книгу у Лань Чжаня уходит куда больше времени, чем он ожидал. Разрываясь между экзаменами, занятиями и уборкой класса, Лань Ванцзи не может урвать и клочка свободного времени на протяжении всей следующей недели; не помогает и вернувшаяся привычка Вэй Ина ходить за ним по квартире по пятам.       В основном Лань Чжань его игнорирует. Он даже допускал мысль, чтобы снять струны с виолончели, лишь бы остановить непрекращающееся нытьё Вэй Ина. Призрак, возможно, и рад вновь обрести собеседника после стольких лет, но слух — не единственное, что раздражает Вэй Ин. Сначала его очаровали очки, а после — контактные линзы, из-за чего он стал задавать вопросы больше, чем Лань Чжань может того вытерпеть.       Он же, со своей стороны, пытается узнать у Вэй Ина о том, что ищет в книге, но безуспешно: тот решительно отказывается отвечать; в серых глазах плещется стыд, и Лань Ванцзи размышляет, чего может стыдиться призрак после признания в подобных ужасах.       В субботу, затянутую облаками и окрасившим в красный город закатом, он наконец-то заканчивает читать. Вэй Ин в это время развлекает себя виолончелью; призрачная оболочка оказывается материальна настолько, что позволяет ему держать в руках музыкальный инструмент, — и вот он играет на его струнах.       Лань Чжань, наблюдая за ним, откладывает книгу.       ― Вэй Ин, ― зовёт, — но всё равно, что поёт его имя, похоже на музыку, — он его. ― Старейшина Илина.       Вэй Ин поднимает на него взгляд из-за виолончели. Лицо его пронзает болью.       «Меня что же, по-прежнему кличут этим титулом?»       ― О тебе не рассказывают в исторических справочниках, но упоминают — в местных легендах, ― объясняет Лань Чжань. ― В одних ты крадёшь и убиваешь детей, чтобы сделать их частью своей мёртвой армии. В других ― похищаешь женщин, что гуляют по ночным улицам в одиночестве. ― Вэй Ин поджимает губы. ― Но в каждой говорится о том, что ты создал пятитысячную армию за одну ночь из тех, кто осмелился пойти против тебя.       Вэй Ин смотрит на него, вскинув брови.       «Неужто это всё, на что я способен? Быть местной сказкой, которой пугают женщин и детей? Могли бы хотя бы приличия ради упомянуть мои изобретения.       ― Ты жил, судя по книге, два тысячелетия назад, ― отвечает Лань Чжань. ― Люди теперь используют более смертоносное оружие.       «Весь прогресс, стало быть, заключается в том, что убивать стали эффективнее?»       Лань Чжань хотел бы не согласиться и обсудить искусство, культуру и науку, но тот факт, что трагедии ― наиболее прекрасное создание человечества, является неоспоримым.       ― Бомбы. Ядерное оружие. Биологическая война… ― говорит Лань Ванцзи и решает закончить на этом, потому что разговор был так или иначе не о человеческих злодеяниях. ― В твоё время не было ничего из этого.       Вэй Ина сжимает гриф виолончели и отводит взгляд в сторону. Смеясь и отпуская тем самым струны некоторой секундой позже, он играет звуком, похожим чем-то на усталость.       «Не уповай на раскаяние. Знай только, что никто из них не был использован мною для этой армии.»       Лань Чжань задумчиво наклоняет голову вбок.       ― Почему ты их убил?       «Потому что случилось то, о чём ты предупреждал: я потерял контроль,» ― Вэй Ин прикрывает глаза; капли крови свисают с его ресниц и падают на дорожки пролитых давным-давно слёз. ― «Сначала я убил мужа моей шицзе, а затем умерла и она, защищая меня. Моим приказом были подняты все мертвецов в округе, и ты возненавидел меня.»       Трудно поверить, что Вэй Ин — эта неприкаянная душа, блуждавшая по его, Лань Чжаня, квартире всю последнюю неделю, — стал музой, вдохновившей людей на создание кровавых легенд. Этот призрак, существующий вот уже сотни лет, в то время как обычно таким душам достаточно всего пары веков, чтобы забыть себя, невообразимо силён. Вэй Ин не просто выживал все эти годы — он нашёл способ, почти выгоду, как остаться собой и при этом — возыметь силу.       К этой душе Лань Чжань не испытывает и толики уважения.       И вместе с тем — ни капли ненависти.       Из неведения и отрицания он задаёт вопрос, который хотел задать с тех пор, как Вэй Ин впервые произнёс его имя:       ― Кем был я?       Вэй Ин смеряет его вопросительным взглядом. Удивлением сменяется чем-то мягким, почти добрым. Он встаёт, оставляя виолончель и смычок на держателе, и перемещается-садится на край кровати, глядя на него с чем-то ласковым во взгляде.       «Ты…» ― поют струны. ― «Ты был прилежным учеником, преуспевающим в искусстве игры на гуцине, и господином,» ― Вэй Ин блуждает по Лань Чжаню — конкретно чертам его лица, которые, со слов призрака, идентичным его прошлым, — взглядом.― «Ты был одним из немногих моих настоящих друзей. Помни ты об этом, уже стал бы отрицать это; но мне приятно представлять, что ты тоже считал меня другом. Хотя бы до того, как я стал использовать запрещённые техники. Ты был единственным, кто осмелился перечить мне, когда я был слишком высокомерен, и был единственным, кто навестил меня после того, как всё изменилось.»       Лань Чжань хмурится.       ― Тогда почему?       «Всему есть предел,» ― играют струны сожалением, ― «Полагаю, я превысил свой.»       ― Когда убил тех людей?       Вэй Ин кивает, и этот жест, жёсткий и резкий, отзывается в сердце Лань Чжаня. Захватившее его чувство похоже горечь, чем-то ядовитую и ледяную до корки на лёгких; оно слишком привычно, чтобы назваться воспоминанием, и более абсолютно, более существенно.       И оно — это уверенность, что Вэй Ин ошибается.       «Иногда,» ― говорит Вэй Ин спустя время, ― «мне хочется, чтобы ты помнил. Хотел бы спросить, что случилось с Цзян Чэном, каким человеком стал А-Лин и... прожил ли А-Юань хорошую жизнь. Но я не хочу потерять тебя снова.»       Тяжелая тишина ложится между ними, и Лань Чжань жалеет, что не знает о Вэй Ине ничего, кроме вкуса локвы, каким ощущается его имя. Хотелось сказать что-то такое, что могло бы убедить эту неприкаянную душу: он никогда не ненавидел его.       ― Ты бы хотел покинуть это место?       Вэй Ин впивается в него взглядом.       «Я не могу покинуть это место. Попавши на Могильные Холмы однажды, будешь обречён провести там вечность,» ― на лице Лань Чжаня, должно быть, написано раздражение, потому что призрак быстро поправляет себя. ― «Но да. Я мёртв, и никакие мои желания нынче не имеют смысла. У меня не осталось причин оставаться в этом мире.»       Лань Чжань притворяется, будто не замечает вспыхнувшего в груди жжения. Будто не замечает его — сожаления.       (Сожаления человека, жившего несколько веков назад.)       ― Я помогу тебе.       «Сказал же, это невозможно,» ― Вэй Ин смеётся, забавляясь. ― «Ты уже пытался освободить нас всех... А я — предупредить тебя, но в тамошние дни я был слишком слаб, ты же не сдавался, пока это не обратилось против тебя.»       ― В моей семье веками хранятся книги, карты и документы, которые писали наши предки, ― утверждает Лань Чжань, решив: поступки его прошлой личности его не волнуют. У его предков — потомков — было немало времени, целых два тысячелетия, чтобы довести до ума методы, призванные помочь призракам. ― Я найду способ помочь тебе уйти.       Сколько бы добр и простодушен ни был, а Вэй Ин, что очевидно по его лицу, слабо верит в успех Лань Чжаня.       И вместе с тем он , похоже, знает его достаточно, раз не настаивает бросить эту идею.       Навестить семью Лань Чжань собирался на последней неделе октября, чтобы после встретиться с Вэй Ином, но нетерпение росло день ото дня.       Призрак продолжает приходить после обеда и то разглядывает вещи Лань Чжаня, то шутит, пока тот занят игрой. С каждым разом и знанием аспектов его жизни — и жизни Лань Чжаня, упоминания о которой иногда проскакивали в разговоре, — он всё сильнее понимает, почему этот человек обрёл славу, пусть и не ту, о которой гласят легенды.       Не отрицая своих преступлений, он тем не менее искренне рассказывает о людях, которых встречал и знал: семье, друзьях, союзниках. Он действительно любил своих шицзе и брата — последнего даже несмотря на то, что тот пришёл убить его после совершенных Вэй Ином, как Старейшиной Илина, зверств, сделавших его легендой; и если он прав, и Лань Чжань, которого Вэй Ин знал, тот же человек, что и он настоящий, Лань Чжань сомневается, что их отношения отличались от нынешних ― соучастие с частыми приступами раздражения.       Лань Чжань думает, что они друзья.       Но как и прошлое его воплощение, он не говорит об этом вслух, беспокоясь, что это может разрушить нечто, воцарившееся между ними.       Вечером перед отъездом Лань Чжань собирает необходимые вещи, которых, не считая пару сменной одежды, оказывается не так уж и много; он собирается попросить совета у дяди и брата, провести исследование в их семейной библиотеке и заполнить чемодан всем, что может помочь Вэй Ину и сотне призраков, застрявших в месте, которые тот зовёт Могильными Холмами.       Лань Чжань возвращается в Ичан с решением и тяжестью на сердце.       Единственного человека, кто за всю историю семьи Лань смог прийти к решению, звали Лань Сычжуй. Лань Чжань предполагает, что тот был слишком стар, чтобы испробовать этот метод в своё время, а оставленная им рукопись, стоит полагать, хранилась в библиотеке, где никто и ни разу не взглянул на неё как следует. Как бы там ни было, он не думает, что кто-то использовал его прежде.       Это может не сработать.       Вэй Ин ждет его в квартире; Лань Чжань слышит его игру на виолончели, когда поднимался на лифте, и не скрывает лёгкой улыбки, когда открывает дверь.       Он находит Вэй Ина в гостиной, на том же месте, на котором Лань Чжань сидел, когда они впервые говорили. Сейчас его облик более чёткий, чем когда Лань Чжань уходил, волосы — ниспадают по спине каскадом, а черты лица, украшенные кровавыми дорожками, — обострённые достаточно, чтобы наконец-то рассмотреть.       Лет ему на вид двадцать — примерно столько же, сколько и самому Лань Чжаню.       Он умер таким молодым.       — С возвращением, Лань Чжань, ― приветствует он, когда дверь закрывается, и смотрит на него поверх струн с широкой ухмылкой.       Осознание приходит не сразу.       Лань Чжань настолько привык слушать Вэй Ина посредством игры на виолончели, что ему и в голову не приходило, что он может услышать его настоящий голос; призраку почти невозможно сделать это, на это способны исключительно сильные из них.       ― В последнее время у меня была неплохая подпитка, ― объясняет Вэй Ин, угадав мысли Лань Чжаня. Голос его глубокий, с хрипотцой, с ним бы он мог стать певцом, если бы заботился о горле при жизни. Беззаботность, сопутствующая ему, исчезает с минутами молчания Лань Чжаня. ― Нашёл?       Лань Чжань кивает.       ― Мелодия была создана ближе к твоему времени, чем моему. Она должна разорвать цепи между местом, которое мои предки называли сосредоточением злобы, и призраками, которые умерли там, чтобы тем самым освободить их и они могли продолжить свой путь.       Вэй Ин смотрит на него большими глазами в удивлении и, возможно, крохотной надежде.       ― ...Правда?       ― Её никогда не использовали, ― признаётся Лань Чжань, ― но попытаться стоит.       Вэй Ина приоткрывает губы и сильнее сжимает смычек костлявой рукой.       ― Я... Да. Да, разумеется стоит. Даже не верится.       Лань Чжань сглатывает.       ― Будет разумно испытать ее сначала на других душах, ― предлагает он. В горле пересыхает, приближающееся прощание оседает на языке горечью. ― Если получится помочь им, то...       Вэй Ин кивает. Он бережно перекладывает виолончель на стол, а после встаёт.       ― В таком случае мне стоит уйти на некоторое время. Дабы не слышать тебя, ― объясняет он.       Исчезает он практически неуклюже.       Вэй Ин возвращается ночью.       Лань Чжань к тому времени успел распаковать вещи, сыграть фрагмент созданной много веков назад Лань Сычжуем мелодии и приготовить себе ужин. Связаться с призраками, не желающими того, невозможно, поэтому он не может узнать, сработал ли этот способ, пока того не подтвердит Вэй Ин.       ― Мелодия не достигла ни единой души, ― извещает он той же интонацией, с которой играл на виолончели. ― Курганы, впрочем, необъятны настолько, что тебе потребуется сыграть её много раз, дабы освободить всех.       Лань Чжань понимает, что их действия — всего лишь отсрочка неизбежному.       (Как понимает и другое: это будет больно)       Так или иначе, он подыгрывает ему и позволяет Вэй Ину вести себя по, казалось бы, случайным местам Ичана; он не обращает внимания на взгляды прохожих и следит, пока тот не исчезает, чтобы исполнить фрагмент и не упустить.       Это лучше, чем предаваться размышлениям о скором уходе Вэй Ина.       Единственным призраком в районе Илина, что в Ичане, в конце концов остаётся Вэй Ин.       ― Завтра, ― говорит он Лань Чжаню, пока тот заставляет себя съесть ужин сквозь подкатывающую к горлу тошноту. ― Я так давно здесь, что… трудно. Сколь ужасно ни было, а всё-таки оно мне, возможно, немного нравится.       Лань Чжань прожигает брокколи в своей тарелке взглядом.       ― Мне нравишься ты, ― выпаливает он, и его уши мгновенно охватывает жар.       В его ожиданиях было многое: и смех Вэй Ина, и изменения. Последние могли бы прозвучать в его излюбленной манере: «Ты думаешь, что я нравлюсь тебе, потому что ты не помнишь меня». Но Вэй Ин молчит, скрестив ноги на столе, на котором он устроился вопреки частым просьбам Лань Чжаня использовать мебель по назначению.       В конце концов, Вэй Ин издаёт смешок.       ― Не терзаем ли ты интересом? ― спрашивает он по нежному тихо, словно в надежде, что Лань Чжань не услышит. ― Не задумывался ли, почему я с самого начала был уверен, что ты ― мой Лань Чжань, а не кто-то, кто случайно на него похож?       «Мой Лань Чжань» звучит настолько пугающе сладко, что Лань Чжань Вэй Ина практически в секундах от того, чтобы проглотить свои куайцзы.       Он трясёт головой, и Вэй Ин снова исчезает. Призрак не уходит далек, всего лишь переносит виолончель к креслу, на котором Лань Чжань обычно играет, и берёт смычок в руки.       ― Всё из-за мелодии, которую ты иногда наигрываешь, ― подсказывает Вэй Ин, устроившись и установив инструмент между ног. ― Какое же название она носит?       Лань Чжань хмурится. Он понимает, о какой мелодии говорит Вэй Ин; она сидит в его голове очень прочно уже много лет, будто сон, который невозможно забыть.       ― Не знаю. Я... не думаю, что слышал её прежде.       ― Мне же доводилось, ― заявляет Вэй Ин, ― Однажды, и это был очень давно, ещё при моей жизни. Её смысл пришёл ко мне не сразу. Ты спел её мне в пещере после того, как мы вместе одолели монстра.       Лань Чжаня приоткрывает губы, выдыхая, но вовсе не от удивления.       А от осознания.       Мотив мелодии был столь нежен и спокоен, что он ошибочно принимал её за колыбельную.       На деле же мелодия поёт о любви.       Он наблюдает за игрой Вэй Ина на виолончели. Набирая опыт только в наблюдениях за Лань Чжанем, он научился пользоваться этим музыкальным инструментом без знания основ и только звуками ― под рукой. Игра его медленная; на его лицо, когда он двигает рукой влево и вдоль грифа, нажимая на струны, чтобы добиться нужного звучания, ложится хмурая тень.       Лань Чжань откладывает куайцзы и подходит к неприкаянной душе.       ― Ты держишь виолончель слишком вертикально, ― сообщает он.       ― Я мёртв, Лань Чжань, ― смеётся Вэй Ин, ― мне без нужды переживать об осанке.       Лань Чжань размышляет, стоит ли ему обижаться на столь вопиющее неповиновение простым правилам и решает: не стоит — и с этой мыслью убирает руки Вэй Ина с виолончели и чуть наклоняет её к призраку под углом, в котором тот может держать инструмент ногами.       ― Если вознамерился играть мою мелодию — делай это должны образом, ― упрекает он его тоном, с каким обычно упрекает своих учеников.       Видя, что Вэй Ин не расстроен, Лань Чжань обходит его и наклоняется, взявшись вместо него за струны одной рукой и обхватив за запястье, чтобы правильно направить смычок, — другой.       Вопреки тому, о чём рассказывают про призраков книги и фильмы, Вэй Ин не кажется холодным, как не кажется — и не тёплым; энергии злобы, которой он питается, столько, что его облик обрёл плотность, подобную виолончели, на которой они вместе играют, но прикосновение к нему сродни прикосновению к облаку, способного развеяться от любого случайного порыва.       Дыхание Лань Чжаня сбивается. Пальцы, которым сжимает струны, дрожат: он должен был подумать о близости, прежде чем оказываться в этой ситуации. Вэй Ин неловко перекидывает руку через его плечо и переводит взгляд со смычка на их соединённые руки, после чего смотрит на Лань Чжаня, внимание которого приковано к грифу виолончели.       Вэй Ин, стоит думать, другого и не рассматривает, когда свободной рукой обнимает Лань Чжаня за шею, скользнув пальцами вдоль длинных прядей. И всё, что может сделать Лань Чжань, это притвориться, что не замечает близости в этом жесте, и продолжить играть дальше, словно от этого зависит его жизнь.       Потому что если не закончит мелодию ― непременно утонет.       Вэй Ин сидит, прикрыв глаза, когда в тишине раздаётся последняя нота; он остаётся молчалив на протяжении долгого времени после, что необычно для него, а Лань Чжань боится нарушить таинство происходящего и превратить их прощание в нечто более реальное, что было бы осязаемо даже больше, чем тело Вэй Ина.       Лань Чжань не хочет потерять его снова.       Вэй Ин, если видит его необъятные сомнения и противоречия, истинно тот злодей из легенд, потому что сокращает пространство между ними и тянется, срывая с его губ бездыханный поцелуй. На вкус он, как кровь, печаль и вековая тоска, которая вполне может принадлежать и ему самому; у поцелуя вкус слёз Вэй Ина.       Кожа Вэй Ина испещрена рубцами. Тело его, начиная со следов кнута и заканчивая шрамами от колотых ран и ожогом в форме солнца на груди, рассказывает историю, которую Лань Чжань отчаянно желает узнать.       ― Оно не важно, ― шепчет Вэй Ин, когда они, путаясь друг в друге, заходят в спальню Лань Чжаня. ― Как и ни что другое, ― убеждает он, невообразимо невозможно снимая с себя одежду.       Вэй Ин любопытный, жадный до всего неизведанного. Он позволяет Лань Чжаню касаться себя и вести, и задаёт бесконечное количество вопросов, и пусть он наслаждается звуком его голоса, а всё-таки хотел бы заставить Вэй Ина замолчать, накрыв его рот своим.       ― Ты когда-нибудь?.. ― начинает Лань Чжань, но замолкает в смущении.       «Было ли такое в твоё время, — хотел бы он спросить, — презирали бы нас за такое тогда?»       ― Я был умел в другом, ― Вэй Ин отстраняется со скоростью, невозможной для живых, и ухмыляется хитрее, когда толкает Лань Чжаня к изголовью кровати. ― А ты? ― он откидывается, скользя пальцами по груди Лань Чжаня, где заполошно бьётся его сердце, вдоль и ниже — к прессу,       Тряхнувший головой Лань Чжань облегченно думает, что длинные волосы, так удобно скрывающие сейчас его покрасневшие уши, — не иначе, как благо. Вэй Ин тем временем жмётся к нему, а когда садится на его бёдра — тихо стонет.       Не теряя ни секунды, Лань Чжань тянется, притягивает его ближе к себе и ловит нежный стон губами. Вэй Ин обнимает его за шею и едва раскачивается на нём.       ― Это... ― Лань Чжань задыхается, неловкий и испуганный, ― больно? ― выдыхает он, убеждённый, что задохнулся бы от любой причины, по которой они не должны доходить в этом до конца.       Здесь и сейчас он жаждет этого больше, чем чего-либо в этой жизни, и проводит в своём желании зубами по шее Вэй Ина, прикусывая кожу там, где она уже покраснела от поцелуев и отзывается глухим смехом.       ― Я мёртв, ― повторяет Вэй Ин, ― и не способен испытать физической боли, ― ногти, которыми тот впивается в спину Лань Чжаня, кажутся вполне реальными. ― Но, о, Небеса, и в самом деле. Это ужасно больно, ― хнычет он, упираясь лбом в лоб Лань Чжаня.       ― ...Прости.       ― Не извиняйся, ― бормочет Вэй Ин, ― я с тобой из собственного желания. Я ведь, в конце-то концов, первым и искал тебя... Просто боюсь, что отправлюсь в цикл и всё ещё буду скучать по тебе.       Из сна Лань Чжаня выдёргивает знакомая мелодия, что поют его виолончелью.       Не той, которую он сочинил для Вэй Ина столь давно, что не может помнить; той, которая знакома потому, что он играл её все прошлые дни и говорил ею «прощай», желая лучшей жизни.       Когда смычок с отчётливым звуком падает на пол, он распахивает глаза, и на него обрушивается осознание, которое тяжестью сковывает грудь. Вскочив, он находит виолончель на держателе, укрытую первыми лучами солнца и клочьями растворяющегося в заре чёрного тумана.       Его призрак играет последнюю фразу, предназначенную ему, и Лань Чжань застывает, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть.       «Прости. Спасибо тебе.»       И так Илин после стольких лет, наполненных обидами и потрясениями, погружается в безмолвие.

***

      Тьма.       Боль и страх.       В груди стучит что-то, что бьётся о рёбра снова и снова.       ― Доктор! Доктор, он приходит в себя.       И после тьма снова завлекает его в свои объятия.       В следующий раз, когда он приходит в себя, по глазам больно бьёт белый.       Грудь сдавливает болью, похожей на чувство от проколотых в одночасье лёгких, но он всё равно пытается выпутаться из тёплого кокона одеяла и сесть.       Справа от себя он слышит женский голос, а после — замечает там женщину с планшетом в руках. Она двигает губами, будто говорит, но ему приходится переждать несколько долгих минут, прежде чем он наконец-то начинает понимать смысл слов.       ― ...Хорошо. Пока что вы хорошо реагируете на лечение, ― её лицо озаряется улыбкой. ― Я доктор Ло. Как вас зовут?       Он неуверенно размыкает губы, с которых срывается единственное резкое и отчаянное,       ― ...Лань Чжань?       При виде белой комнаты, в которой он находится, такой же постели и одежде, Лань Чжань — первое, что приходит ему на ум.       Женщина улыбается ему нежнее, чем до этого.       ― Лань Чжань, значит. Красивое имя.       ― Он... Он здесь? ― он оглядывается и сосредоточивает взгляд на двери. ― Он может зайти?       Доктор Ло хмурится, но очень быстро возвращает себе улыбку. Фальшивую, с обидой замечает Вэй Ин, пусть и понимает, что она пытается помочь.       ― Прошу прощения, но здесь нет Лань Чжаня. Мы, впрочем, можем помочь вам найти его, когда вы поправитесь... Можете ли вы назвать своё имя?       Он опускает взгляд. Вот они — руки, сложенные вместе на коленях, настоящие и реальные, с пальцами и ногтями, которыми он впивается в кожу до боли; он ничего не понимает.       ― Я... Я Вэй У... ― говорит он и резко замолкает. С тех дней, когда его звали этим именем, минуло столько лет, что теперь оно звучит проклятьем. ― Вэй Ин.       ― Ваше имя тоже красивое, ― смеётся доктор Ло, и голос её дарит некоторое спокойствие. ― Вы помните, как оказались в трюме самолёта?       Вэй Ин качает головой. Он находится в странном белом мире, незнакомка задаёт ему вопросы, а в его руку воткнуты причудливые полупрозрачные трубочки, которые, несомненно, находятся и в его носу; из всего, что есть в этом дне, самым странным тем не менее является это последнее.       ― Что такое самолёт?       В течении следующих дней Вэй Ин узнаёт, что самолёт ― это огромное летательное средство, которое вмещает в себя десятки людей, трюм ― место, где хранятся вещи во время полёта. Там — внутри самолёта, летевшего из Цзянаня, — его, замёрзшего почти до смерти, и нашли.       С их слов.       Вэй Ин был мёртв столько веков, что его беспокоит даже биение собственного сердца.       Но говорить об этом доктору Ло он не стал. Она и другие люди, одетые в белое, спрашивали много всего такого, на что Вэй Ин не знал, как ответить. И это начиная с вопросов, почему он был в Цзянане, о котором он не имеет ни малейшего понятия.       Доктора подозревают, что он был похищен, а тот, кто сделал это, обращался с ним столь ужасно, что память вычеркнула эти моменты из его головы; убеждать их в обратном он не стремится, потому что его реальная жизнь была бы невозможной для этих людей.       Вэй Ин помнит Облачные Глубины, орден Цишань Вэнь, Могильные курганы. Он помнит, что умер и был заперт в том месте так долго, что в конце концов спустя некоторое время встретил Лань Ванцзи; не Лань Ванцзи, а Лань Чжаня — таково его имя теперь, по прошествию стольких веков, за которые о культивации забыли, а вежливые имена — перестали использовать.       Он знает, что обязан найти его.       Доктор Ло спрашивала Вэй Ина, не из семьи музыкантов ли Лань Чжань, располагающейся здесь, в Сучжоу, на что он утвердительно ответил, теперь зная: когда-то это место звалось Гусу, где не могло быть других их Ланей. Она же предложила отвести его к их дому после выписки.       Эта женщина, как решил Вэй Ин, ему даже нравится.       В назначенный день он прогуливается вокруг больницы, грызёт ногти и любуется своей новой одеждой на любой поверхности, которая способна отражать его. На нём толстые тёмно-синие брюки, которые слишком плотно прилегают к ногам и не очень удобные, и чёрная куртка, под которой носит красный свитер.       Вэй Ину нравится его новое тело, так похожее на его собственное. У него всё ещё серые глаза, разве что немного более яркие чем те, которые помнит, как свои; волосы не такие короткие, как у большинства мужчин и даже женщин, но достигают плеч. Вэй Ин надеется, что мягкие черты лица этого незнакомца заключаются в хорошем питании, которого он сам не знал в месяцев собственной жизни.       После окончания смены доктор Ло проводит Вэй Ина к своей машине, которая нравится ему больше меча. Дорога до невероятно большого дома, до самой двери которого она лично его сопровождает, с занимает полчаса.       На пороге их встречает мужчина средних лет, и Вэй Ин, несмотря на всю насторожённость, делает замечание, идущее из глубины души:       ― Ваша козлиная бородка всё также ужасна.       Он прикрывается рукой, чтобы сдержать смех, когда человек, который не может не быть Лань Цижэнем, пронзает его взглядом. Доктор Ло тычет его локтем в бок.       ― Прошу извинить его, мистер Лань, ― извиняется она вместо него. ― Этот молодой человек, Вэй Ин, пострадал в недавнем инциденте. Как следствие, он потерял воспоминания и не помнит никого из семьи, но помнит кого-то, кого зовут Лань Чжань.       Лань Цижэнь щурится.       ― Вэй Ин? ― повторяет он, и на короткую секунду Вэй Ин позволяет мысль, что этот человек знает его лучше, чем он сам. Называл ли Лань Чжань своей семье его имя? ― И ты говоришь, что знаешь моего племянника?       Вэй Ин кивает.       ― Давным-давно. Он... Искал песню, которая мне нравилась, ― он тщательно подбирает слова, потому что не может полноценно доверять доктору Ло. ― Так я полагаю.       (От него не укрывается вспыхнувшее в глазах Лань Цижэня понимание; он понимает, что в нужном месте.)       Лань Цижэнь медленно выдыхает.       ― Мой племянник работает сейчас в Хубэе, но мне хотелось бы сначала обсудить это с тобой. ― С этим вместе Вэй Ин приободряет. Лань Цижэнь поворачивается к доктору Ло. ― В нашем доме полно свободных комнат. Я бы хотел предложить Вэй Ину остаться здесь на время, если это не будет проблемой.       Доктор Ло кивает.       ― Если вы уверены... Благодарю вас, ― она кланяется, проявляя уважение, а после поворачивается к Вэй Ину. ― Я приду через несколько дней, чтобы проверить твоё здоровье, хорошо?       Дом семьи Лань выглядит иначе, но в его стиле всё ещё хранятся отголоски Облачных Глубин. Помимо вызывающей белизны стен, атмосфера внутри располагает к умиротворению благодаря внутренним садам, разбросанным по территории дома.       Вэй Ин любуется ими несколько часов спустя, пока Лань Цижэнь расспрашивает его, пытаясь выяснить, откуда он знает Лань Чжаня, после чего следует за Лань Си... Хуанем.       ― Он много рассказывал о тебе во время своего визита в октябре, ― делится тот с умиротворённой улыбкой; Вэй Ин хочет узнать, о чём говорил Лань Чжань. ― Призрак, застрявший в Илине... Но есть кое-что, чего я не понимаю.       Вэй Ин подозревает, что Лань Хуань, чьё лицо мрачнеет, знает о его прошлых злодеяниях, и не может прогнать сомнения, из-за которых в его животу скручивается тугой узел. Убийства, похоже, не одобряют в настоящем сильнее, чем во времена Старейшины Илина, независимо от причин.       ― Что же?       ― Отрывок, который мы нашли, был должен помочь вернуться на круг жизни, ― Лань Хуань поджимает губы. ― Если понимаю верно, в вашем случае это было... Перемещением души в ещё жизнеспособное тело. Было ли что-то необычно в процессе?       Вэй Ин прикусывает щёку изнутри.       ― Возможно... Эффект будет другим, если его сыграет... Допустим, призрак?       Лань Хуань хмурится.       ― Мой брат позволил вам это сделать?       В животе скручивается узлом что-то тёмное и тяжелое, то, о чём он не позволял себе думать, когда доктор Ло задавала ему вопросы. Чувство вины бесполезно, потому что он может найти Лань Чжаня и извиниться перед ним.       ― Вы сказали ему, что я здесь? ― спрашивает он другое. ― Когда он вернётся?       ― Дядя ― и, говоря на чистоту, я тоже ― не уверены, что говорить ему об этом ― хорошая идея, ― произносит Лань Хуань. ― Тем из нас, кто родился с этим даром, не рекомендуется образовывать эмоциональную связь с духами, которым мы помогаем. В нашу с ним последнюю встречу он был увлечён вами больше, чем того требовалось.       Вэй Ин надеется, что по его лицу не заметно раскаяния, пожирающего его заживо. Это чувство было проще не замечать в больнице, но сейчас оно, как молоток, на постоянной основе бьющий его по совести.       ― Для призраков, кто уходит из жизни на круг перерождений, смею полагать, это в порядке вещей. Но со мной всё иначе, верно? ― говорит он. ― Я здесь, и я живой. Вот он — из плоти и крови, как и другие люди.       Лань Хуань, промолчав, качает головой и отводит взгляд.       Вэй Ину предоставили комнату, расположенную неподалёку от комнат Лань Цижэня и Лань Хуаня, в которой он закрылся после неудачной попытки убедить их отправить Лань Чжаню сообщение. Он сделал бы это и сам ― доктор Ло уже объяснила ему, как пользоваться телефоном, ― но в пределах досягаемости нет ни единого мобильного устройства.       Вэй Ин, в конце концов, не представляет, как бы смог позвонить.       (Он не знает, как сделать это так, чтобы сообщение достигло Лань Чжаня.)       Сердце стучит в его груди так громко, что Вэй Ин выходит из комнаты на цыпочках спустя время, проверяя, что никого нет. Сейчас он не столько ищет телефон (или инструкции о том, как использовать его), сколько пытается перестать слышать звук, без которого просуществовал тысячи лет.       Он минует два коридора, когда голос Лань Хуаня застаёт его врасплох. Вэй Ин прижимается к ближайшей стене, беспокоясь, что его вычислили, как понимает: обращаются не к нему.       ― ...не должен говорить тебе, ― произносит Лань Хуань, который, судя по тону, не хочет, чтобы Лань Цижэнь знал о его делах. Вэй Ин пробирается к углу студии и студии там прислонившегося к краю рояля и с телефоном к уха Лань Хуаня. ― Гость, который навестил нас... Он утверждает, что его зовут Вэй Ин, и он сказал...       Вэй Ин задерживает дыхание, когда Лань Хуань выдерживает молчание.       ― Это то, что я и пытаюсь тебе... Что? Нет, ты не можешь... ― Лань Хуань вздыхает. ― Я понимаю. Я могу не согласиться, но ты знаешь дядю.       Возникает долгая пауза; он видит, как напрягается Лань Хуань, словно тот пытается придумать, что сказать.       ― Он останется здесь, раз ты... Да, я позабочусь о дяде.       Вэй Ин готов запачкать руки кровью, лишь бы услышать, что говорит Лань Чжань. В буквальном смысле это достаточно приемлемо в настоящее время.       Лань Хуань издаёт странный звук, который балансирует между шиканием и недовольством, и единственный человек, которого Вэй Ин хочет убить, это его мёртвое я.       ― ...Ты плачешь? ― спрашивает Лань Хуань.       На этот вопрос ответа не требуется.       Чем дольше Вэй Ин находится в доме семьи Лань, тем более нежеланным он себя чувствует.       Лань Цижэнь ясно даёт это понять, и хотя отношение Лань Хуаня более дружелюбное, но не полноценно. Вэй Ин размышляет, какие такие слова Лань Чжань мог сказать своему брату прошлой ночью, и приходит к мнению, что они оба, вероятно, правы, что не доверяют ему; он часто подумывает о том, чтобы уйти и найти Лань Чжаня самостоятельно.       Но этот мир, большой, странный и быстрый, нисколько не похож на тот, в котором Вэй Ин жил.       Так что он ведёт себя прилично, когда Лань Цижэнь наблюдает за ним, и тешит себя надеждой, что Лань Чжань придёт, по-прежнему желая увидеть его даже после того, что он, Вэй Ин, сделал.       Одним утром, спустя несколько дней после подслушанного разговора Лань Хуаня, он узнаёт, что остался дома один, потому что и Лань Цижэнь, и Лань Хуань ушли на работу. Вэй Ин включает телевизор и смотрит канал про историю мира, который очаровал его с первого взгляда.       Вэй Ин подпрыгивает, когда слышит звон ключей; он не ожидал их возвращения так рано. Заинтригованный, он движется по бесконечному коридору, пока не натыкается на человека, который тащит чемодан мимо студии со старым пианино.       Вэй Ин замирает при виде золотистых глаз. Он забывает, как дышать, когда видит его перед собой ― мужчину, стоящего посреди коридора с длинными волосами, который выделяется на фоне бледного, бесстрастного всё то время, что глаза блуждают по Вэй Ину, лица.       Вэй Ин знает, что пытается разглядеть в нём Лань Чжань, и знает: он не увидит того, что ищет.       ― Лань Чжань, ― выдыхает он и гадает, что же такое заставило его подумать, что он сможет оставить Лань Чжаня. Раскаяние встаёт в его горле комом. ― Это я, ― шепчет он, вдруг задыхаясь, ― Вэй Ин. Твой призрак. Я... Я не знаю, почему или как... Но вот он я, здесь.       Следующее, что видит Вэй Ин, это темнота. Но не ту, которой он питался на протяжении веков, и не ту, которую видел, когда вернулся к жизни; эта темнота тёплая, и прочная, и она пахнет сандаловым деревом там, куда уткнуто лицо Вэй Ина, на известном ему месте между шеей и плечом Лань Чжаня.       ― Вэй Ин, ― шепчет Лань Чжань беззвучно и в то же время так пылко, что Вэй Ин вздрагивает. Лань Чжань обнимает его сильнее, прижимает поближе к себе. Боится, что Вэй Ин снова исчезнет. ― Вэй Ин, Вэй Ин, ― повторяет он снова и снова, словно мантру.       Вэй Ин осторожно обнимает Лань Чжаня, прикосновения к которому кажутся сейчас более реальными, чем в ночь, когда они расстались... Неверно.       Когда я бросил его.       Дыхание Вэй Ина дрогает.       ― Прости, ― приглушённо бормочет он в одежду Лань Чжаня. ― Прости, что я... ― он замолкает, когда его целуют в макушку, внезапно осознав, что его новое тело не такое высокое, как прошлое. ― Как много времени прошло?       ― Три месяца, ― бормочет Лань Чжань в его волосы, ― и тринадцать дней.       Слёзы собираются в уголках глаз Вэй Ина.       ― Прости, что оставил тебя вот так, ― продолжает он снова, и когда отстраняется ― понимает, что не единственный, кто плачет. ― Если бы увидел тебя утром, то не смог бы уйти.       Лань Чжань закрывает глаза, проливая новые слёзы. Вэй Ин тянется, чтобы стереть их, но вздрагивает и обнимает себя.       ― Вэй Ин? ― руки Лань Чжаня, чей голос сквозит беспокойством, скользят по его плечами. ― В чём дело? Тебе больно?       Вэй Ин трясёт головой, но не сопротивляется, когда Лань Чжань притягивает его ближе. Он просто то потирает грудь, то бьёт по ней кулаком, до смешного расстроенный.       ― Я просто не привык к тому, что жив, ― объясняет Вэй Ин и направляет ладонь Лань Чжаня к своей груди, чтобы показать, как неистово бьётся в груди сердце. ― Но, милостивые Небеса, оно настолько громкое, что будто хочет, чтобы я умер за тебя.       ― ...Не умирай, ― просит Лань Чжань, но всё равно, что приказывает.       Вэй Ин смеётся искренне, как ребёнок. Он переводит дыхание, смакуя боль в груди, готовый вот-вот лопнуть от умиления, и хватает Лань Чжаня за мокрые щёки, чтобы притянуть к себе.       У губ Лань Чжаня вкус соленый и полный надежды.       ― Не хочу, ― уверяет Вэй Ин так тихо, чтобы его мог слышать только Лань Чжань, ― не хочу оставлять тебя снова.       Лань Чжань хмыкает, и Вэй Ин теряется во взгляде золотых глаз, как теряются люди при взгляде на дождь после долгих дней засухи.       Мой Лань Чжань.       ― Ты слышишь? ― продолжает Вэй Ин, сцеловывая с кончика носа Лань Чжаня слезу. ― Я живой, и я буду рядом до тех пор, пока моё сердце не перестанет биться.       Это то, что он может обещать.