Соприкосновение

— Её слова пустой звук, серьёзно ты? — не удержав брови на месте, отчего они приподнялись в издевательские полудуги, спросил Григорий. Просто он понимал, что, кажется, сейчас в стенах его квартиры произойдёт армагеддон. — Ты? Пропусти меня в квартиру, пожалуйста. Катя едет домой. Её семья обыскалась. Пострадаю не я, если не верну её домой, зная местонахождение. Пострадает Катя. Поверь мне, не забывай, что я рассказал тебе в кофейне, не испытывай судьбу, — безапелляционным тоном сказал Вильям, и Гриша молча посторонился, капитулируя и пропуская знакомого в своё личное пространство. — Спасибо. Где она? Знаю, что ты сейчас думаешь, явно слышал, как она со мной разговаривала, но я не шучу… Катя не понимает, что пострадает от этого именно она. Фогель не простит ей такое вольное поведение, тем более, когда он понял, что Катя обманывала всех. Мне отнюдь не всё равно на неё и её самочувствие, но и я, и тем более она слишком хорошо знаем её отца. Гриша смотрел на очередного захватчика его личного пространства, но ничего не говорил. Просто слушал, просто думал о том, что может произойти, учитывая, что Катя в своём нынешнем состоянии воспринимала каждое действие или слово в штыки, и без внимания не останется то, что этот бычара проигнорировал её просьбу не приезжать. А он снова станет в её глазах врагом, потому что позволил, впустил. Именно Гриша окажется между двух огней, встречая каждую из перекрёстных пуль. Очередной вздох, и историк исчезает в недрах квартиры, тихо подходя к малой, чтобы попросить у неё помощи, чтобы спасти их обоих от грандиозного скандала, если у его ученицы действительно снесёт тормоза от вида своей няньки. Мальвина обернулась к нему, включая фен посильнее, чтобы Катя не слышала её тихий ответ. — Катя, не пугайся, это я. Не волнуйся, я умею правильно сушить волосы, малая пошла решать вопрос с твоим телохранителем, который уже явился на порог, — аккуратно начал Лещинский, запустив руки во влажные волосы с проблесками огненно-красных прядей, направляя на них тёплый воздух. — Вильям сказал, что ему не всё равно на твои слова или просьбы, просто ты и он прекрасно знаете твоего отца, я так понял, и ты должна понимать, что, если вдруг сейчас не поедешь с ним, пострадаешь именно ты. Фогель знает, что ты прогуливала и обманывала всех, включая Вильяма. Зачем я тебе это говорю? Потому что я не мог не впустить его, когда он сказал, что из-за этого ты можешь как-то пострадать. По моему мнению, с тебя достаточно впечатлений за последние пару дней. Но пришёл я сейчас не за этим, Катя… Слова давались тяжело, не получалось легко и без особой искренности вытолкнуть такие нужные сейчас слова из грудной клетки. Не получалось сказать это, когда впервые в жизни понимаешь, насколько искренне хочешь прозвучать, когда осознаёшь, что перед тобой человек, перед которым ты чертовски виноват и единственное, что можешь сделать — сказать именно их. Когда, к его удивлению, этот человек на информацию о том, что её слова пропустили мимо ушей и всё равно приехали, воспринял спокойно, просто спина из расслабленной стала словно каменной, а на умиротворённом лице отразилось что-то, что не получилось распознать. Что-то среднее между тоской, ненавистью к семье и усталостью. Внутри Потёмкинской души при виде такого обречённого, пусть и скрываемого, состояния вновь что-то неприятно и даже как-то болезненно шевельнулось.

Не должно быть так… Тебе всего семнадцать, такая малышка ещё, а душу как будто высосал дементор, который продолжает высасывать, только уже не радость, не душу, а жизненные силы в принципе. Впервые в жизни мне так тяжело смотреть на подобное состояние, Катя, мне в первый раз так хочется всадить кулак в лицо тому, кто сделал с тобой такое, включая твою паршивую семейку. Я буду ждать, когда ты сможешь открыться, когда научишься говорить о том, что довело тебя до такого состояния, и тогда, клянусь, я сделаю всё, чтобы спасти тебя из ямы.

Зажмурившись, Лещинский дал себе внутреннюю клятву, стараясь убедить самого себя, что он впервые в жизни собирается поступить правильно. Не в отношении брата, не касательно его малой, с которой они знакомы уже очень много лет, а ради совершенно чужого человека, которого можно постараться спасти. Услышал тихое: «Я знала, что он меня отследит и всё равно заберёт. Такая у меня судьба — всегда возвращаться туда, где мне плохо», — Гриша не нашёлся, что ответить. Просто завис с прядью в руке, медленно выдыхая кислород, чтобы, наконец, вытолкнуть из себя такие необходимые слова: — Я прошу у тебя прощения, Катерина. За каждое моё чёртово слово, которое вонзалось в твою душу, словно нож, тупой нож, за каждую фразу, которая вколачивалась в крышку гроба твоего самообладания, прости, что я сказал про то, что ты не пыталась, потому что я не имел права судить, и до сих пор не имею. И от самого чистого сердца, насколько ты можешь поверить в мою искренность, я прошу у тебя прощения за то, что сравнил тебя с человеком, сидящим на игле. Я так не считаю и никогда не смог бы посчитать, но ты права, если думаешь: «Но ведь сказал». Да, сказал. Просто потому, что вырвалось, и теперь мне за это стыдно. Если это сможет тебя успокоить, то ты второй человек в моей жизни, у которого я от чистого сердца прошу прощения, — Катя замерла с закрытыми глазами, не ожидая, что он выпроводит из ванной Аню не затем, чтобы она «решала вопрос с телохранителем», а для того, чтобы принести извинения с глазу на глаз, без посторонних зрителей и слушателей. И она верила ему и этим словам, потому что простила в тот момент, когда Ефремова рассказала ей про брата Гриши. — И теперь… Тебе не обязательно постоянно возвращаться туда, где тебе плохо. Ты знала, что сбегать из дома было максимально безответственно? — Я Вас давно простила, Григорий Александрович, просто сложно взять и с бухты-барахты забыть, что Вы сказали обо мне, сложно переключиться на то, что Вы меня не просто нашли, но и привезли к себе домой, что впустили в своё пространство и терпели, когда я потеряла контроль над ситуацией, — помотала головой Фогель, складывая руки на коленях, слегка сжимая футболку, которую ей любезно выдала Аня для покраски. — Что здесь безответственного, я не понимаю. Я ушла из дома всего-то вчера. — Потому что ты не должна была резко прекращать употребление лекарств. Да, не напрягайся, я знаю, что такое синдром отмены. Тот, что пережила Аня, был у меня на глазах. Я специально пошёл в аптеку, чтобы раздобыть для тебя лекарства, — вздохнул Гриша, после чего с иронией взглянул на ученицу, отключая фен. — А когда из дома убегаешь, нужно продумывать какие-то запасные варианты, чтобы не ночевать в такой холод на улице. Тем более, на вокзале. — У меня был вариант. Адель. Просто не захотела теснить её, и не хотелось, чтобы её родители расстраивались, что я в очередной раз пришла на их порог, чтобы найти ночлег, как какая-то бродяга. — Не ври хотя бы самой себе, ты не собиралась даже идти к подруге. Потому что ты не хотела делиться и вываливать на неё свои эмоции, прекрасно осознавая, что за твои эмоции ответственность несёшь только ты, и терпеть их никто не должен, — с мягкой улыбкой поддразнил Фогель Гриша, подмигнув и позволяя ей развернуться лицом к зеркалу и осмотреть себя. — Ладно подруга, но ты могла поехать к своей собачке на побегушках, он, вон, хвостом аж виляет, что нашёл всё-таки. Что тебе помешало попросить переночевать у него, неужели, судя по тому, как он заботится о тебе, смог бы отказать? Катя уставилась в зеркало, не поверив, что это действительно она. После того, как она немного поспала, глаза пусть и были опухшие, но в целом кожа стала выглядеть более здоровой, лицо перестало казаться слишком уж осунувшимся, и всё это вкупе складывалось в довольно неплохое отражение. В котором теперь отражалась девушка с огненными прядями, которые в лучах яркого солнца будут казаться настоящим пламенем, подчёркивая светлую кожу и тёмные глаза. В которых Гриша уловил восторг, недоверие, смятение и даже счастье. Уголок губы непроизвольно потянулся вверх, ведь видеть проявление эмоций, которые дарят чувство облегчения, а не убивающие ещё больше то, что и так уже почти мертво, было так приятно, пусть он и не имел отношения к её изменениям. — Ладно, Вы, может быть, и правы. Я действительно не захотела в своём состоянии вчера идти к Аде, — сказала школьница, разворачиваясь к нему лицом, чтобы взять направление к выходу и показаться, наконец, Вагнеру. — Что касается Вильяма — он не смог бы сдержать свои эмоции в узде и, с большой долей вероятности, впечатал бы Эмму головой или лицом во что-нибудь. Я не хочу, чтобы папа вышвырнул его из моей жизни, как сотни других людей за семнадцать лет. Потому что Вильям — мой первый друг, который столько лет находится рядом, который всегда следует по пятам, как незримая тень, и всегда появляется, если нужен. Он первый человек, который сказал, что если мне нужно будет, если только я захочу, он перевернёт мир вверх ногами, но достанет мне звезду с неба. Он пообещал, что любому, кто посмеет меня обидеть, обрушит мир на голову. Он внимательно её слушал, впитывая новую поступающую информацию, которой Катя от чистого сердца вновь делилась, и непроизвольно обратил внимание, что она к отцу обращается, как «папа», а к жене его, и своей матери, исключительно по имени и, как ему показалось, с толикой презрения. Хотел бы он хоть в мыслях сказать, что не может даже представить, что нужно было сделать, чтобы с таким пренебрежением и презрением ребёнок к матери обращался, но тут же вспомнил тот день, когда его родная мать махнула рыдающему мальчику рукой, а на самом деле это был жест, чтобы оттолкнуть его, просто сзади оказался отец, успевший мягко поймать сына, пока он слушал о том, как сильно его мать презирает их обоих: сына — за существование, бывшего мужа — за «нереализованность в мире и бедность», что даже в мыслях проскочило исключительно принятие того, что вполне может ребёнок так обращаться, и сделать для этого можно не так уж много, зато метко. А после улыбнулся, понимая, насколько сильно эта девочка привязана к своему телохранителю, водителю и другу в одном лице, и как готова защищать его, раз продумывала свои слова или действия настолько вперёд, чтобы точно знать, что он не пострадает. Вильям, даже если наше знакомство не задалось, оказался первым человеком в моей жизни, который помог мне поверить, что жизнь может иметь смысл, а крёстная, крестившая меня второй раз после того, как первая отказалась сразу после истории с Эммой, — лучшая крёстная на свете. Жаль, что она так сильно занята на работе и не может прилететь к нам с Вилом в Россию. Всё-таки папа почти десяток лет назад забрал из-под её крыла сына под своё, обеспечив Вильяму будущее за его старания. Что ж… Нужно морально подготовиться к тому, что ждёт меня дальше. Подумала Фогель, выходя из ванной и машинально зашагав в сторону кухни, с которой доносились голоса. Кажется, фрикашина учила Вагнера жизни или тихо наставляла, как лучше себя вести сейчас, чтобы не случился взрыв. Оба резко замолчали, пытаясь испепелить друг друга глазами, стоило показаться Кате и Грише. Они прошествовали в разные углы кухни: она — на облюбованный стул, он — на своё «законное» место, чтобы молча наблюдать за тем, как разворачиваются события. Вильям же уставился на неё, не веря своим глазам. Человеку, который на постоянной основе видел Фогель, сейчас было отлично видно изменения. Трудно было поверить после рассказа Мальвины о том, что её силами Катя избежала отправки в больницу и, что уж греха таить, в лечебницу для душевнобольных, что это — действительно его ласточка. Губы расплылись в улыбке, а взгляд, ещё секунду назад серьёзный, смягчился. — Ты такая красивая, Ласточка. Прости, что всё-таки приехал. Но надеюсь, после своей небольшой вольности, ты не переведёшь меня в разряд «просто цепной собаки отца», и не заберёшь у меня чудесную возможность вырываться из рабочей рутины, чтобы тебя забрать или завезти куда-либо, — Катя съёжилась, резко тряхнув плечами, когда он совсем непроизвольно, скорее с глубокой грустью в опущенном взгляде, процитировал её слова. — Гриша, Анна, огромное вам спасибо. За то, что искали, что не остались равнодушными и за то, что позаботились о ней, как подобает, хотя не должны были. Не знаю, что повлияло на твоё решение, Гриша, потому что с Анной я уже успел перекинуться парой слов, но сегодня я убедился в том, что в её окружении есть настоящий мужчина, и я очень рад, что ты её классный руководитель, потому что теперь мне будет не так тревожно, когда я высаживаю её на парковке возле лицея. — Да умолкни уже наконец, псина. Я поступил так, потому что, во-первых, ты не дал даже договорить дать номер, чтобы мы могли связаться с тобой, если найдём раньше тебя. А во-вторых, я был очень виноват перед ней, и так хотел показать, что не враг ей, и быть им не хочу. Очень хорошо запомни то, что я скажу тебе сейчас, Катерина, — обратился уже к ученице историк, зная, что сегодня они оказались на шаг ближе к тому, что готовила для них судьба. — Теперь ты можешь прийти ко мне за помощью. Это касается не только травли, насмешек в школе, но и всего остального. Помни про «запасные варианты», Воробушек. Иди собирайся, а мы пока пообщаемся. Не забывай про свою ногу, если завтра не перестанет болеть — иди к врачу, лицей без тебя не рухнет. Она посмотрела на Вильяма, потом на Гришу, и почему-то в груди что-то приятно шевельнулось. Потом скосила взгляд на Аню, которая таращилась на Вагнера так, словно убить хотела, по меньшей мере, приподняла брови, но спрашивать не стала. Была не уверена, что Ефремова скажет ей, почему так смотрит, а ещё не хотела, чтобы они тут, нечаянно так, перегрызли глотки друг другу. Судя по рассказу Ани о вазе и голове Лещинского — может. И сделает, если разозлить основательно. И отправилась в ту комнату, где её оставляла Анна, там же отыскав свои вещи, сложенные аккуратной стопкой. И пока она переодевалась, на кухне возобновились оживлённые разговоры вполголоса. — Так, продолжим. Я понял, что ночевала она на вокзале, откуда-то узнав, где именно патруль не проверяет. Но ты сказала, что она могла попасть в больницу из-за… Как его… — бык двухметровый серьёзно задумался, пока фрикашина задыхалась от смеха в кулак, ведь он не смог запомнить всего два слова. — О, бинго! Синдром отмены. Ты можешь, наконец, объяснить, что это такое? Или дальше будешь ходить вокруг да около? — О, бычок, ты смог напрячь извилины и вспомнить пару слов, — посмеиваясь, выдала Ефремова. Она, честно говоря, пыталась вывести его на эмоции, а он, как видно, оставался спокоен и на провокации абсолютно не реагировал. — Убедил, пока она не уехала, объясню, что успею. С учётом того, насколько всё было плохо, могу с уверенностью сказать, что прошло уже примерно где-то около недели, как девочка резко, именно резко, перестала пить таблетки, которые держали её мозг в узде, не давая сойти с ума от переизбытка эмоций. Вот она резко перестаёт принимать препараты, которые давали ей возможность нормально существовать, нагружая себя физически и, скорее всего, чем-то морально прибитая, и вот уже мозг начинает терять контроль, организм перестаёт справляться с тем, чем разучился справляться без определённой стимуляции. Она всецело разучилась, не отвыкла, а именно разучилась справляться с эмоциями, разучилась их выпускать или, наоборот, гасить, если они не к месту. В конечном счёте это привело к перегрузу, к тому, что у неё начала течь крыша, организм одну за другой начал выдавать ошибку, выливаясь в тремор рук, в дикий озноб в ногах и неконтролируемые истерические смешки или, как в случае с Катей, в истерические нервные движения, словно она чего-то сильно боится. Я застала её, когда могло быть поздно и мои методы могли не сработать. Но, к счастью, благодаря длинным ногам Гришани, я смогла помочь ей и уложить спать. Нет, таблетки ей не нужны, я это проверила и убедилась на все сто процентов. — Но… — Не перебивай меня, милый. Так вот, таблетки ей не нужны. Нет, не так. Когда-то там, когда ей их только выписывали, безоговорочно нужны были, но сейчас — нет. Я легко и просто смогла обмануть её мозг, потому что он привык к седативным, как к определённым «пилюлям», помогающим ему работать в нужном темпе. Есть много вариантов, как развернутся события, стоит кому-то попытаться слезть с седативных препаратов. И никто не знает, какой ждёт тебя, потому что кому-то тяжелее, кому-то легче. Одни могут годами сидеть на них, после чего за месяц без последствий слезают с лечения, а есть такие, которые месяц принимают, а потом пытаются закончить лечение и их шкандыбает так, что хоть на стену лезь от того, насколько тебе хуёво. Так вот, я просто дала ей леденцы с похожим успокаивающим действием, там была мята, валериана, боярышник и ещё парочка трав для успокоения, и, вуаля, они каким-то чудесным образом действуют. Чувствуешь, к чему я клоню, дорогой мой? — Ты обманула её мозг, доказывая, что ей не нужны таблетки… Эффект плацебо, который сработал, — поражённо подытожил Вагнер, уставившись на борзую полторашку совсем другими глазами. — Я восхищён, надо признать. Как ты узнала, что это поможет? — Малая не знала, сработает ли, просто действовала так, как действовали мы, когда синдром отмены был у нашего общего знакомого с ней, — завуалировал Гриша, чтобы не открывать Вагнеру не свою тайну из прошлого фрикашины. — Повезло, что аптека есть под боком, иначе не успел бы даже на своём коне. Ямаха вещь шикарная, особенно из салона, но всё же тоже не всесильная. Вильям кивнул и, прислонившись плечом к косяку и сложив руки на груди, уставился в одну точку на полу. Судя по тому, о чём они разговаривали с Анной, даже ей всего за несколько часов стало известно то, что ему за несколько лет не было дано узнать, услышать, увидеть. Догадываться о чём-то было не то же самое, что убедиться в том, во что не хотелось верить. Но чем дольше Катя молчала, а он видел, что увеличивается число тех, кто что-то знает, ему было больнее, думать об этом — тяжелее, а допускать те самые мысли — страшнее. Но спрашивать он никогда не решался, потому что если его мысли окажутся верны, а она не смогла переступить — он сделает больно, уничтожит. И возненавидит себя за бестактность и глупость, за то, что не смог сдержать язык за зубами.

Шесть лет не знал, терпел, ждал, когда она сама решит, что я должен знать, значит и ещё подожду. Да, больно, да, тяжело, но в то кровавое воскресенье ты пообещал себе, что сделаешь всё возможное, чтобы оно больше никогда не повторилось, а Катя осознала, что жизнь намного более ценная, чем она тогда подумала. Даже если была под действием какой-то дряни, которую подмешал тот ублюдок.

Вильям вздрогнул только тогда, когда ощутил на своём плече достаточно крепкую хватку и ногти, которыми слегка впились на плечо, чтобы вывести его из этого задумчивого состояния. Немного заторможенно он поднял свои чёрные глаза на того, кто потревожил грузившие его размышления, сразу же расслабляясь. Человек, который ещё секунду назад смотрел сквозь пространство и не стеснялся показать, что его что-то очень тревожит, теперь вновь был монолитом спокойствия, излучая его вокруг себя. Ефремова как-то чересчур понимающе и ободряюще ему улыбнулась, убирая руку. А потом кивнула головой ему за спину, заставляя обернуться — Катя, опираясь на стену, чтобы не тревожить ногу, голеностоп которой был крепко обхвачен эластичным бинтом, смотрела на него встревоженным взглядом, который стал ещё более напряжённым, когда столкнулся со встречным. — Вил, ты в порядке? — Нет. — Выглядишь плохо… Прости меня, поехали домой, иначе папу будет не остановить.

Нет, Катя. Боже, нет… Не смотри на меня так, как будто чувствуешь себя виноватой. Не надо. Мне будет хуже. Просто будь собой, и не переживай из-за такого, как я. В отличии от тебя я могу справиться с этим.

Кивок, ободряющая улыбка, встречный скептический взгляд: «Я не верю тебе», но оба, наконец, спустя пару минут слышат звук закрывающейся за их спинами двери. Ещё через некоторое время они уже в чёрном ягуаре, который выезжает в ровный ряд машин на основной дороге Питера. Катя украдкой следит за своим другом, пока сам Вагнер, сведя чёрные брови к переносице, держит руль до белых костяшек на пальцах, а губы сжимает в тонкую полоску, всем своим видом выдавая напряжение и какую-то не здоровую задумчивость. Примерно таким же Фогель помнила его только в те первые дни, когда она очнулась уже в частной клинике в Кёльне, под присмотром Вильяма и, как окажется в будущем, новой крёстной, его матери. Стефания была одной из немногих людей, благодаря которым Катя смогла не сойти с ума в клинике, когда мать отправила её туда снова. Сердце болезненно сжалось, а на глаза навернулись слёзы. Вильям, прошу тебя… Поделись со мной тем, что тебя так мучает. Я так виновата, святой Бонифаций, как я виновата. Если ты такой из-за меня — будь я проклята. Резко втянув воздух ноздрями, Катя привлекает внимание Вильяма. Он резко жмёт на газ, на удивление плавно притормаживая на светофоре, после чего смотрит на неё. Долго. Внимательно. Чувствуя, что она снова начинает винить себя, слишком хорошо ощущая изменения её настроения, включает на магнитоле её любимую песню, которую малышка узнает буквально по первым нотам. Которая вступает вместе с ней, певицей, так же выворачивая душу наизнанку. Взгляд устремляется куда-то в неведомую ему точку за лобовым стеклом, куда-то ввысь, в небеса, где мнимая свобода. Туда, где тот самый ритм сквозь синеву, то ощущение полной свободы от рутины и всего, что тревожит. Она всегда так делала, когда не хотела плакать в его присутствии — искала что-то среди облаков, как будто была способна заглянуть сквозь них и увидеть там что-то, что не под силу было видеть другим. И теперь глаза начинает щипать уже у него. Оба они слишком хорошо знают английский, чтобы не понимать, о чём эта песня. Не понимать, насколько сильно Катя устала. И Вильям слушает её такой, казалось бы, немой крик о помощи, который сквозит между этих проклятых строк. И ведут они буквально немой диалог, стоит встретиться взглядами под эти строки. Я хочу выбраться отсюда, я хочу найти место, где могла бы спрятаться.

Обязательно найдёшь, Ласточка… Обязательно. Или я создам его своими руками для тебя, только дождись.

Я хочу чувствовать себя живой, но не могу побороть свой страх.

Ты уже живая, Золотко, тебе просто нужно время. Страх однажды обязательно отступит. Я уверен в твоей силе духа.

Разве это не здорово– быть одной? Хрупкое сердце, но твёрдый разум. Разорви меня на части, ведь остались лишь кожа да кости. Привет, добро пожаловать домой.

Нет. Ты не сможешь справиться с этим одна, Катя. Ты сильная, но не сможешь. Потому что это слишком болит, ты не сможешь принять чужую помощь, но, прошу, не оставляй меня. Ты должна жить, поехали домой.

Щёки обжигает, голос надрывается, но она продолжает. Потому что эта песня всегда вселяла в неё силы. Потому что Катя верит, что однажды сможет выбраться оттуда и найти своё местечко, где смогла бы спрятаться. Потому что знает, что, если постараться, то однажды эта песня, которая всегда была для неё душераздирающей, обернётся в реквием всем тем событиям прошлого, которые нужно пережить. Когда песня заканчивается, Фогель закрывает глаза и упирается лбом в приборную панель, тихо попросив приоткрыть окно, потому что ей очень жарко. Ледяной поток воздуха, ворвавшись в пространство автомобиля, как нельзя лучше охлаждает организм, унося вместе с собой поселившуюся внутри тревогу, забирая с собой боль и высушивая такие непрошенные, но облегчающие слёзы, пока ягуар не притормаживает около двухэтажного дома в частном секторе для больших шишек. В одном из окон на первом этаже горит свет — родители дома. Катя тяжело вздыхает, поднимая голову с панели и беспомощно смотрит на Вильяма. Я не хочу идти туда. Я никому там не нужна.

Я знаю. Но ты нужна мне и я буду рядом, я смогу тебя защитить. Пора.

Кивнув друг другу, оба выходят из машины. Первый в дом заходит именно Вагнер, как каменная стена, за которой Катерина может спрятаться от надвигающейся бури. Она плетётся следом, когда их замечает Эмине — домоправительница их довольно крупного участка. Она со счастьем бежит навстречу своей маленькой хозяйке, на немецком сообщая, что очень рада, что та вернулась целая и невредимая. Катя устало кивает ей, кидая что-то про признательность, и заворачивает с Вильямом за лестницу, проходя подъем на неё. Из арки в столовую прекрасно видно разъярённого отца, который уже услышал, что они вернулись. Едва провинившиеся оказываются перед ним, остановившись в дверном проёме, Фогель-старший гневно хлопает чем-то из столовых приборов об стол, поднимая серые глаза цвета смертельного шторма, которые не сулят абсолютно ничего хорошего. Катя едва стоит на ногах от накатившей усталости, боль в ноге заставляет её крениться в сторону, поэтому от его взгляда она не страдает, а Вильям просто в очередной раз показывает превосходную выдержку, не дрогнув под таким убийственным взглядом начальника. — Мне кажется, ты начала забываться, Екатерина! — рявкнул хозяин дома, гневно втягивая воздух через сжатые зубы, пока на лице отчётливо играют желваки. — Немедленно объяснись, не забыв рассказать, где ты шлялась вчера, этой ночью и весь сегодняшний день. — Алексей, позвольте… — Заткнись, Вагнер. С тебя я отдельно спрошу, как какая-то семнадцатилетняя соплячка умудрилась навешать тебе лапши на уши, и как ты так и не удосужился хотя бы приподнять её с них. Я слушаю, Катерина, — и с другой стороны от мужа сидела та, которая вновь была виновата в том, что он так безжалостно, без толики настоящего волнения, отчитывал своего ребёнка, выдавая только грубое, безэмоциональное «Екатерина», вместо того, чтобы хоть разочек назвать «дочка» или хотя бы «Катя». Глаза вновь щиплет, но она, наконец, поднимает взгляд. Такой же пустой, такой же холодный и колючий. Вот что-что, а этот взгляд она точно унаследовала от папаши. Смотрит, склонив голову набок, и все понимают, что сейчас ничего хорошего не произойдёт. Вильям дёргается в сторону, чтобы остановить Катю, остановить то, что сейчас выйдет, но как прирастает к полу, едва она смотрит на него таким взглядом. Медленно, чуть пошатываясь из стороны в сторону, продвигается к обеденному столу, пока губы расплываются в дьявольской ухмылке. — Папочка. Ты так за меня волнуешься, тебе, наконец, не всё равно? — снова голос, полный яда и неприкрытой ярости к ним, полный ненависти. — Не волнуйся, твоя дочка не бегает по мужикам, и ещё девочка, так что ты сможешь выгодно меня продать, если кому-то нужна будет больная на голову малышка. Не надо, папочка, положи приборы на стол и послушай, ты ведь сам потребовал объясниться. Так вот, я ушла из дома вчера в районе обеда. И до обеда сегодняшнего дня я провела на улице, как бродячая собака, ночевала на вокзале, как убогая алкашка, папочка. О, нет-нет. Не злись. Ведь я ушла по вине шлюхи, которая сидит слева от тебя, которой ты простил попытку убить меня, которая в очередной раз не поверила, что я могу умереть, если она так хотела этого, и так расстроилась, что не смогла избавиться от меня. Да. Неужели Эмине не рассказала тебе? Ах да, хозяйка ведь точно запугала. Эмине! Тётя Эмине, иди сюда, пожалуйста. Зрачки Кати практически перекрыли радужку, теперь глаза девочки казались лишь пустыми глазницами, приобретя пугающий чёрный цвет. Третий раз Алексей видит свою дочь в таком состоянии, из-за которого однажды отправил её к психиатру, чтобы проверить, не развилась ли у неё шизофрения или, не дай бог, какое-нибудь раздвоение личности. Но она оказалась абсолютно здорова, просто в такие моменты она была собой, и говорила то, что думала на самом деле. Пугало то, что именно после появления такой себя она ничего не могла вспомнить. В столовой показалась та самая женщина, склонив голову, остановившаяся сбоку от хозяина и юной хозяйки. — Эмине, немедленного рассказывай, что случилось и о чём ты умолчала. И ещё расскажи-ка, почему ты не сказала мне об этом сразу, чтобы я мог предотвратить то, что моя дочь, пока я был занят на работе, сбежала из дома. — Алексей, неужели ты веришь ей? Она уже столько раз вела себя истеричным образом, даже врач говорил, что-то она склонна к ист… — в этот момент она вновь была жёстко перебита отборным ёмким ругательством на немецком. — Проклятье… — Фрау Катерина говорит правду, господин. Вчера утром госпоже нездоровилось, она выглядела уж больно худо. Термометр, который я дала ей, вновь показывал температуру. Юная госпожа хотела остаться ещё на день дома, однако, хозяйка начала ругаться, кричать, что юная госпожа бесполезная единица общества, что она не способна даже учиться, и от неё нет никакой пользы. — начала женщина, не поднимая взгляд, ведь сейчас она могла потерять работу, сдавая начальницу и рассказывая, как всё было на самом деле. — Юная госпожа сказала, что ненавидит хозяйку за то, что та её ненавидит и не смогла добить, после чего хозяйка ударила юную госпожу по лицу. Удар точно был не слабый, потому что юная госпожа едва устояла на ногах, после чего так стремительно забрала свои ролики и уехала, что никто не смог её догнать. Мы искали на ближайших дорожках и в парке первые два часа, после чего вернулись домой, и уже вечером господин Вагнер сообщил нам те же данные, что и вам, — маленькая госпожа находится у подруги. Простите, что мы не сообщили Вам об этом инциденте. Хозяйка велела нам молчать, пригрозив, что выставит нас всех, абсолютно всех, за порог, потому что ей не составит труда набрать «таких же бестолковых остолопов, которые нужны для уборки и прислуживания». И чем больше говорила домработница, тем сильнее закипал хозяин. Он резко обернулся на жену, в ярости поднимаясь со стула, сразу же «вырастая» над ней чертовски опасной стеной. Эмма, начав оправдываться, вскочила со стула и начала отходить. Увидев на ноге дочери эластичный бинт, Фогель на секунду остановился, просканировав взглядом ноги. Потом посмотрел на её бледный вид и приказал: — Эмине, немедленного вызови врача, пусть осмотрит ногу. Екатерина, Вильям, можете быть свободны. Если завтра будешь чувствовать себя так же плохо — сообщи мне и побудешь дома, оценки никогда не подводили, просто не забудь пройти самостоятельно всё, что уже пропустила, — кажется, это было всё-таки настоящее волнение, которое выражалось так, как Алексея научили, ведь Катя, вроде, уже обмолвилась, что не считает отца монстром. Вот именно поэтому: — Вильям, спасибо, что нашёл и доставил в целости и сохранности. Тоже можешь сегодня отдохнуть. Ступай. Домработница убежала сразу же, как только ей дали поручение, а вот Катя ещё пару секунд стояла, ощущая, как тяжелеет тело, а голову как будто свинцом набивают. Но её порадовало, что предкам было настолько кристаллически насрать, что они даже не заметили изменения в её имидже, а может, заметили, да вот только кому-кому, а Эмме точно уже не до этого будет. Катя развернулась только тогда, когда Вильям с усмешкой пощёлкал пальцами у её лица и вывел к парадным дверям, сразу же критически оглядывая. — Почему ты не сказала хотя бы мне, Ласточка… Какой ужас, — вздохнул бычок, после чего вымученно улыбнулся. — Нас пронесло. Иди отдыхать немедленно. На тебе лица нет, не хватало тебе ещё свалиться здесь. — Вильям, не уходи сегодня, пожалуйста. Я боюсь оставаться одна, особенно после того, как выкинула все свои таблетки, — тихо попросила Катя, поднимая на него расстроенный взгляд. — Спасибо тебе за то, что ты есть. Всегда. Везде. И всегда появляешься, когда нужен мне. — Ладно. Пойдём тогда наверх, будем ждать доктора, — улыбнулся Вагнер, после чего пошёл с ней на второй этаж, подстраховывая сзади, чтобы поймать в случае падения. — Это тебе спасибо за то, что, даже когда расстроена или злишься, ни разу не отказалась от меня. — Перестань, пожалуйста… Я не хотела так говорить, Вильям. Ты не цепная собака, ты — самое лучшее, что жизнь дала мне в составе этой семьи. Я тебя люблю: до Луны и обратно. Ты ведь знаешь! — смущённо произнесла Катя, заходя в свою громадную комнату, сразу же обессиленно падая лицом в кровать, тогда как Вагнер устроился в кресле напротив. — Расскажи мне лучше, как ты умудрился с Григорием Александровичем и Анной познакомиться. Вагнер присвистнул и охотно, даже с некоторой насмешкой, рассказал своей маленькой подопечной, как Ефремова едва не снесла его, будучи на несколько голов ниже, а потом без подробностей поделился с ней тем, как в день, когда она попала в больницу, Гриша дозвонился до Лёши. Катя даже голову от удивления приподняла, не удержав брови на месте. Даже у неё не всегда получалось связаться с отцом в таких случаях, а тут, вон, глядите, новый учитель истории смог. Они без умолку болтали о всякой ерунде, перескакивали с темы на тему, не обращая внимания ни на усталость, ни на усиливающееся желание поспать. Просто в обществе друг друга становилось легче, а Вильям знал, что в ближайшее время Фогель сможет заснуть и тогда он сможет уйти, чтобы утром, как ни в чём не бывало, стоять рядом с домом и ждать её, чтобы по одному и тому же сценарию изо дня в день отвезти на учёбу. Через полчаса на пороге стоял семейный доктор, без предисловий отправившийся наверх, чтобы исключить переломы, оценить степень травмы и вынести вердикт о том, можно ли ей будет ходить на учёбу. Все махинации заняли не больше пяти минут, но даже это время показалось Кате вечностью. Когда её спрашивали болит ли, та, сдерживая слёзы, отнекивалась, стойко перенося боль в лодыжке. Врач явно не верил ей, но всё же сказал, сделав новую, более фиксирующую повязку: — Что ж, Екатерина, перелома нет, это действительно просто растяжение, но недооценивать его нельзя, поэтому мой вердикт таков — на учёбу ходить ты можешь, но с помощью костылей или специальной спортивной трости. Без них я запрещаю тебе передвигаться, иначе, в конечном счёте, это может привести к стрессовому перелому, который лечить придётся дольше, а болеть будет намного сильнее, — предупредил мужчина, выписывая нужные таблетки и мазь, которая должна была помочь побыстрее восстановиться. — Всё необходимое можно взять в клинике, включая лекарства. Вот, пожалуйста, Алексей. Я сделал, что в моих силах, дальше всё зависит только от тебя, Катерина. Поправляйся. — Спасибо, — безэмоционально отозвалась школьница, аккуратно залезая под одеяло, поворачиваясь к дверям в свою комнату спиной. — Уходи, папа. — Вильям, завтра, до того, как отвезёшь её в лицей, заедешь в клинику и возьмёшь костыли… — «Спортивную трость» — послышалось из клубка одеяла. — Трость. И проконтролируй, чтобы Екатерина соблюдала рекомендации врача вне дома. Оба мужчины покинули маленькое пространство девочки, когда та смогла, наконец, заснуть, чтобы обсудить рабочие вопросы. Только Вагнер на секунду задержался в комнате, тихонько задевая выключатель, чтобы пространство погрузилось в мягкую темноту. — Спокойной ночи, Ласточка…