Соприкосновение

Когда Аня закрыла за ними дверь, Гриша облегчённо выдохнул, рухнув на стул в кухне, чтобы в следующий момент запустить руки в небрежно отрастающую шевелюру, пытаясь справиться с очередным приступом мигрени. На душе остался неприятный осадок, но стало легче уже просто от того, что он смог принести девочке заслуженные извинения и дать себе ответ на вопрос, который задала ему малая, когда пыталась помочь найти путь, как действовать дальше. Он до сих пор не понимал, как так просто оказалось осознать, что готов лезть в болото, насколько бы непроходимым и топким оно ни было, что впервые в жизни Гриша был готов положить на карту всё, что мог, лишь бы помочь, чтобы вытянуть на свет и научить жить так, как Катя, по их с малой мнению, имела право жить. Ему было тяжело что-то продумывать, накидывать какие-то варианты, чтобы начать показывать Фогель, что она способна побороть в себе страх перед хотя бы теми, кого любит, просто потому, что не знал, что стало причиной этому, как не знал и Вильям.

Да, я догадываюсь, кажется, что происходит. Но, блять, если это так, и родители винят в таком исходе Катю, которая была девочкой, причём буквально, я ещё больше хочу их с землёй сравнять. Чёрт, так невозможно, так неправильно и… Больно, что ли, даже допускать мысль, что тебя могли изнасиловать в таком юном возрасте, Катерина. Надеюсь, что я ошибаюсь. Очень сильно ошибаюсь. И первопричина всего этого — не это.

Потирая виски, Лещинский поднялся, чуть не рухнув на стул обратно. В этот момент на кухню вошла Ефремова, сразу же подлетевшая к нему, подхватывая под руку, чтобы придержать. Вздохнула, потянув его в сторону спальни, чтобы уложить. Как ни крути, а ей лучше других известно про эти мигрени и как от них спастись. Усадила на кровать, велела не двигаться и никуда не уходить, и вновь ушла на кухню. Молча достала аптечку, проверяя наличие таблеток, которые ему уже не единожды выписывали. Блять. Гриша, ты серьёзно? Умереть захотелось, работая с детьми? Где таблетки, которые тебе постоянно выписывали? Пойду-ка я спрошу с тебя, где они. Надеюсь, ты переживёшь мой вопрос. Аня, схватив под бок ту самую сумочку-аптечку, двинулась обратно в спальню. Ввалилась туда, обошла кровать и грозной скалой нависла над другом, сморщив нос так, что он без слов понял: ему пизда, тикать с городу надо. Да вот только «тикать» некуда было, да и времени даже вскочить и перепрыгнуть кровать не было — в затылок прилетела бы та самая аптечка под боком. Снова заметив её, Потёмкин завис, сделал выражение лица, как у идиота, мол, я тут не причём, потому что он понял, зачем к нему малая с таким лицом пришла. — Закончились, малая, вчера. В школе. А сегодня, сама понимаешь, некогда было. — Ты идиот? В аптеку за леденцами я, что ли, ходила? Пиздец сложно было попросить свои таблетки, раз уж был у них? Гриша, ты же знаешь: меньше всего я люблю, когда меня обманывают близкие люди. Если ты не принимаешь их — просто скажи правду, и я намного быстрее уйду в аптеку. — Ты никуда не пойдёшь. Ты не сможешь взобраться без моей помощи на девятый этаж самостоятельно! В первую очередь думай о себе, Анька. Ты же знаешь, что у меня боль пройдёт, как только я посплю, если засну, а твоя нога, если перестараешься, будет напоминать о себе неделю минимум, — как-то чересчур резко выдал Гриша, метнув в подругу острый взгляд. — Я сам схожу. Сиди дома и не рыпайся. — Но… — Никаких «но», малая, за тебя я волнуюсь стократ сильнее, чем за себя, и никогда не дам тебе жертвовать своим здоровьем в угоду моему. И не только потому, что волнуюсь за твои ноги. Я, в первую очередь, мужик. — Который сейчас рухнет из-за мигрени. — Но который сможет, с горем пополам, пройти пару метров, чтобы купить таблетки. — Если умрёшь по дороге– домой не приходи. — Значит приду к тебе в кошмарах, — усмехнулся историк, наблюдая за тем, как расцветает Аня, после чего собрался и бросил у входной двери: — Я мигом. Когда он ушёл, Аня с грустью улыбнулась, возвращаясь на кухню. Всё-таки, Гриша был прав в том, что без помощи она на девятый этаж с неработающим лифтом подняться не сможет. Это будет равносильно самоубийству. И это в лучшем варианте развития событий. В худшем просто упала бы на одном из пролётов, когда ноги перестали бы держать. И вот, вроде пыталась сказать Кате, что нужно пережить — и жить станет легче, а сама до сих пор, кажется, не смогла до конца принять, что теперь она имеет ограничения в обыденных вещах из-за перебитых в прошлом ног. Положила аптечку на стол, усевшись на стул, на котором сидела Катя, и с особенно сильной тоской уставилась в окно. Всегда открытая форточка впускала в это маленькое пространство свежий воздух, заставляющий волосы слегка трепаться, и Аня прикрыла глаза, чтобы отдаться ощущению лёгкого холодка на лице и открытой шее. Стянула резинку с волос, освобождая голову от давления, и расслабилась окончательно. Почему-то всегда, когда она прилетала к другу в Россию осенью, ей становилось ужасно грустно и тоска нападала слишком часто. Видимо, в столице депрессивных подростков вид за окном всегда угнетал и способен был действовать достаточно уныло даже на такого оптимистичного и уверенного в своём «завтра» человека, каким была Аня. На её памяти она никогда не сдавалась: когда ей сказали, что она не сможет ходить — не поверила. Когда отец отправил в Израиль, чтобы её поставили на ноги, но и там давали неутешительные прогнозы — делала всем и каждому вопреки, чтобы, в итоге, встать. Когда ослепла сразу после того инцидента, а все вокруг жалели — послала к чертям собачьим, велев уйти всем, кто считает, что видеть она не сможет. А когда ещё могла заниматься танцами, в её последний чемпионат, где они были самым слабым звеном — просто до упада репетировала с группой хореографию, и всегда с неизменной улыбкой и верой в то, что: «Всё будет хорошо, девчата. Мы ничем не хуже, никак им не уступаем». И ведь в день соревнований, после фразы Ефремовой о том, что они уже это сделали, но для победы сделать нужно чуть больше, смогли сделать — победить. Последний чемпионат перед громкой трагедией принёс её коллективу золотые медали и кубок чемпионов мира. А ей — причину радоваться со слезами на глазах, когда взгляд цеплялся за фотографию с церемонии награждения, когда всеми ими гордился весь мир, и особенно их родина, Франция. Ей повезло с сёстрами и отцом, потому что именно они научили её верить в лучшее, никогда не опускать руки и всегда быть благодарной за то, что имеет, а не оборачиваться на утраченное. Именно такие жизненные устои помогли ей не сломаться, когда сразу после трагедии коллектив забыл про неё, уже через месяц выступив с новой участницей. Которая была чертовски похожа на неё, как будто они просто нашли ей похожую замену и были счастливы. Единственный человек, который остался с ней, который верил, что должно обойтись и ждал триумфального возвращения, была Франческа. Хореограф, чей танец принёс им медаль чемпионата мира и славу. Но Ане легче не становилось, потому что душа рвалась туда, на танцпол. Однажды она даже сказала Франке: «Знаешь, ведь у меня перед глазами не темнота, не просто чёрная дыра, у меня тут — танцпол, обрывки танцев, которые вели нас к победам, которые мы вместе придумывали просто от нечего делать, а потом выигрывали соревнования. Я ведь даже так, будучи слепой, будучи в инвалидной коляске, могу в точности до каждого взмаха руки, повторить каждый из этих танцев». Она не видела, но точно знала, что Франческа тогда не заплакала, а зарыдала, зажимая рот рукой, чтобы не рвалось вслух, чтобы не ранить её. Аня хорошо помнила, каково ей было в Израиле, потому что рядом с ней тогда никого не было. С ней никто не полетел, кроме боли, страха и чёткой уверенности, что она обязана вернуться во Францию на своих двоих, даже если с костылями или тростью. Там, сутками находясь в клинике перед операцией, Ефремова прокручивала в голове абсолютно все возможные варианты развития событий. Но никогда не допускала мысли, что хотя бы один из худших может сбыться. Успокаивала себя тем, что зрение к ней вернулось, пусть и отвратительное без очков, значит и ходить она может, просто нужно вспомнить — как. А до этого перенести две серьёзные операции, чтобы можно было начинать реабилитацию. Которая едва не сломала её, когда Ефремова почти утратила веру даже в себя, не говоря уже о том, чтобы встать на ноги. Потому что не получалось, потому что не могла она ходить самостоятельно, не могла сделать даже шага, находясь даже в специальных ходунках. И спасло её только воспоминание о том, как сильно она любит танцевать. Только оно привело к результату, пришедшему в течении месяца, который все ждали в течении полугода минимум. Всего через год после перелёта в Израиль она вернулась обновлённая, хоть и на костылях, домой. Но не смогла вернуться в спорт, не смогла вновь танцевать, участвовать в соревнованиях, потому что оказалось, что теперь ей нельзя перенапрягать ноги. Иначе был риск, что она вновь окажется в коляске, и вот тогда даже самые сильные клиники вряд ли смогли бы вновь поставить её на ноги. Аня просто приняла решение не рисковать. И в итоге сломалась. — Малая, очнись. На тебя снова хандра напала, что ли? Ты ведь такая весёлая приехала, не вздумай сейчас сидеть с таким лицом, — но, как известно, в её жизни был Гриша, который вот такими же нелепыми фразами, неожиданными появлениями и своим дурацким поведением вернул её к жизни, пусть однажды он чуть не потерял её, точно таким же одним необдуманным сравнением. Именно поэтому она тогда сказала, что ей настроение неизменно поднимает именно он. — Видишь, я же говорил, что должен осилить пару метров, чтобы раздобыть таблетки. — Пару сотен метров ты хотел сказать, плешивый. Пей скорее и иди ложись. Я лягу в аппаратной, если ты не против. Дома нужно делать ремонт, его начали пару месяцев назад, осталось где-то месяца два, и будет готово. И тогда я спокойно съеду в дом. И даже не вздумай пытаться меняться со мной местами, как мы не дали лечь там Кате. Я не такая болезненная, как она, не после ванной и, тем более, могу закрыть там окна, и пока там будет теплеть, эту ночь поспать под двумя пледами. — Эх, фрикашина, ты меня когда-нибудь в могилу сведёшь, честное слово. Ладно, только если вдруг схлопнешься с простудой — будешь, вместо Принца, на ковре под дверью спать. Кстати, да. Принц! — на зов откуда-то из недр квартиры приковыляла жирная колбаска на ножках, именуемая мопсами, и от души так хрюкнула в тишине квартиры. — Привет, мой пердунишка. Серафим отписался, что тебя вывел, когда мы нашли беглянку, а вот о том, что дал пожрать ничего не писал. Ты, того гляди, сейчас очередной тапок сожрёшь вместо корма. — Серафим? Вы до сих пор общаетесь?! Обалдеть, как же давно я это мисьё Правильность недоделанное не видела! Так что ж ты раньше не сказал? Я думаю, этот амбал будет чертовски счастлив, что теперь я снова в России! — вытаращила глаза, как будто странно было осознавать, что в жизни Гриши хоть кто-то, кроме неё и старшего брата, задержаться смог, зная характер этой плесени исторической. — А Принц даже похудел, хотя я, если честно, думала уж, что ты его на шаурму пустил, если вспомнить твою реакцию, когда я его приволокла тебе на хранение. — О, Ангелочек будет пиздецки рад, малая. Так рад, что начнёт мой дом обходить не просто десятой, а даже сотой дорогой. Кто ж знал, что жизнь так насмехается надо мной, что всучит в «подарок» отбитую на голову подругу детства, а в осознанном возрасте — друга, который настолько правильный, что иной раз аж тошнит, — закатил глаза тот, насыпав псу корма и завязав дверцы шкафа на неизменные верёвки. — А Принц — да, живой и здоровый вон. Честно, первое время было трудно, потому что ты же знаешь, я ненавижу какие-то лишние заботы, а тут это пердящее существо подвалило, и я действительно хотел сдать его куда-нибудь. А потом, пару недель спустя, постоянно читая, как мантру, что ты наказала заботиться о нём, и сам даже как-то привязался. Поэтому теперь мы с ним лучшие друзья, я привык к нему, теперь даже не представляю себе жизнь без того, чтобы прийти домой и чтоб не нужно было срочно бежать с кем-то на улицу, чтобы не пришлось драить квартиру на ночь глядя. Даже кормить его перестал забывать. А то научился пердун этот мисками брякать, причём с таким недовольством, что от шума этого мигрени начинались более охотно, чем от воплей невоспитанных отпрысков в школе. В частном лицее не так сильно вопят, честно признаться. Поделился мыслями Гриша, поднимаясь с корточек. Выпил таблетки, чтобы точно заснуть, и потянул малую в сторону комнат. Там, чтобы быть уверенным, что она мёрзнуть не станет, своими руками закрыл окна, выдал те самые два пледа, и только после этого, с чувством выполненного долга, пошёл в кровать. И на удивление быстро заснул. И ведь он, даже после всего этого, считал, что ему чужда забота и понятие любви к ближним. А вот Ане так не повезло, потому что заснуть, согревшись под одеялами, она смогла только часа через два после того, как легла.

***

— Еб твою мать! Что у меня за жизнь-то такая?! — орал Лещинский, впрыгивая в штаны буквально на ходу, сразу же натягивая рубашку, едва по шву её не раскроив, и врезаясь практически во все дверные косяки. — Да чтоб этому будильнику пусто было! — Псина плешивая, какого чёрта ты так орёшь в семь грёбаных часов утра? — гневно спросила борзая полторашка, показавшись из дверей в аппаратную с очень недружелюбным видом. — Ты проспал? У тебя машина есть, успеешь доехать. — Малая, вот не надо издеваться надо мной! — фыркнул Гриша, застегнув, наконец, пуговицы на рубашке в нужном порядке. — Если ты забыла, то моя машина в автосервисе. Я не бычара Кати, который решил покататься на неисправной тачке. И да, я проспал. Через пять минут уедет автобус, на котором я могу отсюда доехать, а следующий только через двадцать минут. Понимаешь, да? Я кровь из носу не успею доехать на следующем. — Псина, успокой свои нервы. Луи отвезёт тебя на моей. Только перестань, ради Девы Марии, мельтешить. У меня голова уже кругом, — взмолилась Аня, зевнув в кулак. — И дай мне доспать положенные часы. Дальше нужно будет разбираться с делами кофейни, а продлиться это может до ночи. Тот зыркнул недоверчиво так на фрикашину, а потом всё-таки выдохнул, взял себя в руки и перестал спешить. И вот уже из рук ничего не валится, и дверные проёмы не кажутся такими узкими, что он не мог протиснуться, не задевая их. А ещё через двадцать минут он сидит в машине малой, которая подвозит его к воротам лицея точно в срок. У него есть десять минут, чтобы дойти до кабинета и подготовить всё, что ему нужно для урока. Однако, по пути ко входу, краем глаза он цепляется за знакомую тёмную макушку, которую окружает свора из нескольких одноклассниц. Судя по тому, как себя держит Катя, диалог их совсем уж не лестный, и она в любой момент ждёт от них нападения. Хотел было дальше пойти, мол, с большой долей вероятности это тоже идёт от того, что случилось много лет назад, да только в голове шальная мысль проскочила, что нападения она может ждать и потому, что они уже нападали на неё. Очередное осознание — и вот уже траектория движения резко меняется. Через долю секунды Гриша грозным жандармом возникает над тусовкой, строго спрашивая: — Что здесь происходит? — быстро мазнув по Фогель взглядом, он понимает, что не зря вмешался, а потому продолжает: — Катерина, можно с тобой поговорить? Это касается твоего больничного листа. Виктория Олеговна просмотрела его и нашла какую-то ошибку, из-за которой не может принять документ. Сама понимаешь, если его не переделать — у тебя будет неделя прогулов без уважительной причины. — Ничего, Григорий Александрович! Мы спрашивали у нашей дорогой отличницы, как она себя чувствует, всё-таки не часто Катя у нас болеет, — историк резко выдохнул, вновь закатывая глаза настолько сильно, что, казалось, можно мозг разглядеть, после чего осмотрел эту маленькую девочку низкой социальной ответственности, судя по её манерам и внешнему виду, и выгнул брови. — Да, Катя? — Вы — идёте сейчас в лицей на первый урок, — Гриша смерил остальную свиту испепеляющим взглядом, а потом посмотрел на Нину, не менее уничтожающим. — Ты — идёшь, едешь — меня это не сильно волнует — домой и переодеваешься в нормальную школьную форму, а не сверкаешь всем, как легкодоступная девочка, иначе я своей рукой напишу докладную директору за неподобающий вид, потому что, помнится мне, я уже неделю назад делал тебе замечание за длину юбки и предупреждал, что такого вида не потерплю. Я ясно выражаюсь? Явишься в лицей в таком виде ещё раз — вызову родителей в лицей и попрошу объяснить, где вся нормальная одежда в твоём гардеробе и как ты обязана появляться в учебном заведении. Не думаю, что они погладят тебя по голове за это. Катерина, ты идёшь со мной к Виктории Олеговне, будем решать вопрос с твоей справкой. О да, кстати, Нина, даже не думай угрожать мне положением своих «супер» богатых родителей, потому что ты не знаешь, кем может оказаться простой учитель истории в лицее, и какие связи у него могут быть. — Да, конечно, Григорий Александрович, — кивнула Катя, опуская взгляд, потому что прекрасно понимала, что, скорее всего, никакой ошибки в справке нет, точнее не может быть, потому что никогда не было. — А медсестра разве работает в такое время? — Да, Катя. Я видел, как она заходила в лицей несколькими минутами раннее, — подмигнул ей Лещинский, после чего снова смерил её одноклассницу безучастным взглядом, ожидая, когда она поспешит выполнить его просьбу, и пошёл в сторону входа, вынуждая пойти за собой и Фогель. — Что они хотели, Катя? Только не ври мне, я прекрасно видел, как они тебя окружали, причём явно не за тем, чтобы спросить, как ты себя чувствуешь. — Всё нормально. Нина и её свита постоянно так делают, не только со мной, Григорий Александрович. Не знаю, почему они постоянно именно вот так делают, может, так чувствуют себя увереннее или более крутыми, но это не попытка кому-то навредить. Просто любят нарушать чужое личное пространство. Повезло, что Вы вмешались, иначе они могли перейти черту, а отсюда до туалета дойти я бы при всём желании не успела, учитывая очередь перед турникетами. Спасибо, — снова соврала Фогель, однако он решил не показывать, что понимает её ложь, и не стал давить. Ведь понял, что ему нужно дать ей понять, что ему можно доверить всё, даже часть своей жизни. — Кстати. Вот Вы меня допрашиваете, а я знаю, что ошибки в справке никакой быть не может. Как Вы это объясните? — Какой ужас, ты меня раскрыла, как же мне теперь быть? — театрально ужаснулся Лещинский, схватившись за сердце, а потом улыбнулся, но всё-таки ответил: — Выглядело бы странно, что я отчитываю их, сразу же думая на них, а не тебя. Поползли бы отвратительные слухи, Катерина. Думаю, тебе они не нужны, поэтому пришлось на ходу придумывать, зачем ты мне можешь понадобиться с самого утра. Поэтому к Виктории Олеговне придётся зайти хотя бы для вида. Мы знакомы с ней вне лицея, она поймёт. Даже подержит минут пять для достоверности происходящего. — Врун, — резюмировала Фогель, в глазах которой пронеслась искра доброй насмешки над ним. — Ладно уж, раз спасали меня, то мне и отдуваться. Пойдёмте «узнавать, что делать со справкой». И кстати, логика в том, чтобы не подозревать меня, есть. Я ведь отличница, в отличии от них. — Ох, Катерина. В этом случае никого бы не волновало, отличница ты или нет, просто потому, что слухи идут просто из-за самого факта какого-то «особого» отношения к какой-либо ученице. Поверь мне, с таким приколом, не совсем для себя смешным, я сталкивался уже, когда работал в первой школе. Такой себе опыт, если честно. Вешаются на меня, прохода не дают мне, виноват кто, как ты думаешь? Я. Едва доказал, что эта соплячка вешалась мне на шею, записав то, как она меня умоляла о том, что действительно нарушало бы морально-этическую норму, и не понимала слова «нет» и «прекрати себя так вести, Алиса», — при воспоминаниях о тех событиях, после которых Гриша сразу и обозначил про девушек, желающих оказаться у него в кровати, даже передёрнулся весь. — Поэтому, особо в таких вопросах на «ну я же отличница» не надейся. Злые языки это отнюдь не остановит, в особенности такие, которые видят в тебе «соперницу». Такие выдумают и чего похуже «особого» отношения. Фогель вздохнула, согласно кивнув, когда Лещинский пропустил её вперёд себя в дверях. В фойе, как она и говорила, до сих пор была очередь, хотя до звонка оставалось не больше двух-трёх минут. Она обречённо простонала и отшатнулась на три шага от самого скопления. Даже казалось, что она к Грише ближе жмётся, потому что её не накрыло, когда они оказались почти вплотную друг к другу, когда он пропустил её под своей рукой вперёд. Этот факт заставил губы дрогнуть в полуулыбке, после чего он, громко попросив пропустить его с ученицей, провёл её сквозь всё это скопление, не вынуждая стоять там в одиночку, и сразу же пошёл в сторону раздевалок для старшей школы, где раздевались 8-11 классы, благодаря всех богов, что кабинет медсестры находился сразу за ними. — Вика, можно к тебе? — сразу после стука спросил историк, засунув голову в кабинет. — Кати, заходи. — Красавица моя, а ты почему с ним? Что у тебя болит, родная? — тут же завалила её вопросами медсестра, переводя взгляд на своего знакомого. — Что ты уже сделал с ней? — Цыц! — наказал тот, едва Фогель рот раскрыла, чтобы сказать, что всё с ней нормально. — Тут такое дело, я увидел, что её одноклассницы окружили, пошёл, чтобы разогнать это сборище дурдома «Ромашки», но мне нужно было выдумать что-нибудь и забрать Катю так, чтобы это не выглядело подозрительно. Ну я и сказал, что она идёт со мной, потому что ты нашла ошибку в справке, и нужно срочно решать, что делать, иначе у неё будет неделя прогулов без причины. Поможешь сделать этот бред более правдоподобным, подержав нас тут минут пять? — Ну почему же бред? В справке действительно есть ошибка, которая делает этот документ недействительным, — кажется, Гриша впервые видел на лице Кати какую-то эмоцию, кроме апатии, даже если это был шок. — Не смотри так, красавица. Твой врач перепутал месяцы. Написал десятое, а не девятое. Твоя справка, в таком случае, получается из будущего. Я не могу такую принять, потому что, сама понимаешь, ошибка там не в фамилии, имени или отчестве, а в дате выдачи. Школьница кивнула, соглашаясь, что справка «из будущего» не сможет закрыть её пропуски. Учитывая, что врач, когда Вильям заехал к нему за тростью, согласился написать справку и на те дни, которые Фогель прогуляла, ночуя на вокзальной площади. Та, аккуратно подойдя к столу Виктории Олеговны, забрала документ, который нужно было исправить, и села на кушетку. Именно тогда Гриша обратил внимание на трость, как и Вика. Вот только если Грише хватило ума не спрашивать, то медсестра могла и задала вопрос, руководствуясь своими профессиональными привилегиями. Не сказать, что она не поняла, зачем девочке эта вещица, просто увидела, как брови их историка взлетели вверх. — Екатерина Алексеевна, а расскажите мне, что заставило вас прийти сегодня в лицей со спортивной тростью? — женщина кивнула головой на этот атрибут, после чего предположила: — Травма ноги? — Вы меня напугали, Виктория Олеговна. Да. Вчера неудачно упала на лодыжку, вечером доктор посмотрел и сказал, что я могу ходить на занятия только если буду с ней или на костылях, буду мазать ногу и приезжать на лечебные процедуры ближайшую неделю, — при мысли о том, что ещё час-два в день придётся проводить вне дома очень радовали её, даже если и были люди, тактил с которыми придётся терпеть. — И вот я здесь. Вы ведь знаете, что я не люблю пропускать занятия. — Хорошо. Раз тебе сказали не напрягать ногу, значит, там довольно серьёзное растяжение. Не шути с этим, Катенька, потому что обычное растяжение, на которое махнули рукой, в будущем может вылиться в бесконечные больницы, операции и обезболивающие. Не думаю, что тебе такое подойдёт, учитывая то, как сильно ты любишь ролики, — покачала головой медсестра, глянув на наручные часы. — Ну что ж, можешь идти на урок. Григорий Александрович, задержитесь, пожалуйста, ненадолго. Катя посмотрела на учителя, получая разрешение уйти, и поковыляла в сторону кабинета русского языка. Как она узнала, уже войдя, Нина всё-таки поехала переодеваться, а её свита предупредила, что их отличницу забрал классрук. Агнесса Юрьевна попросила её показать справку, чтобы убедиться, что одноклассницы не соврали, и с улыбкой позволила той сесть, предупредив только, что с подругой они могут обсудить все вопросы насущные на перемене, не срывая урок. Под конец учебного дня, когда занятия закончились, а Адель вновь убежала на тренировку, Фогель вышла за ворота лицея и опёрлась поясницей на столб, расслабляя травмированную ногу. Вильям должен был прислать СМС, что уже подъехал, но на дисплее телефона отразилась только пустота, поэтому школьница спрятала его обратно в карман пальто. Затем перехватила поудобней трость и сделала шаг вперёд, чтобы в следующий момент подскочить, роняя себя и трость на асфальт, услышав за своей спиной громкий возглас: — Катёнок! — Аня, увидев, что напугала её так, что Катя не смогла устоять, бросилась к ней, виновато посмеиваясь. — Прости, солнце, ты в порядке? Просто не ожидала в такое время тебя увидеть, Гриша сказал, что ваши уроки закончились уже полчаса назад. — Потому что они действительно закончились. Катерина, вопрос на миллиард, ты что забыла у лицея? — поднявшись, она увидела скалой возвышающегося над Аней Лещинского, который брови приподнял и смотрел, как на дурочку. — Ещё и на асфальте распластавшаяся, как я видел. — Здравствуйте, Григорий Александрович, здравствуй, Аня, — Катя отряхнулась, вновь опираясь на трость. — Вильям не написал мне, что приехал, вот я и жду, да и, к тому же, мы с Адель задержались, поэтому это заняло так много времени. А на асфальте я просто решила прилечь отдохнуть, что вы. Стоять устала, вот и присесть успела. Лечь, вон, не смогла, Вы мне помешали. Откуда-то слева послышалось сильнейшее, несмотря на то, что его всеми силами пытались сдержать, хрюканье, когда Аня услышала байку о том, зачем малышка упала на асфальт. Гриша и Катя одновременно скосили взгляд, лицезрея фрикашину в полусогнутом состоянии и со слезами на глазах, заливающуюся смехом и приговаривая, насколько же Катя гениальна в плане жёсткого стёба её лучшего друга. — Нет, правда, раньше так делала только я, — сквозь смех пробормотала Аня, выгибаясь и стёбно похлопывая Гришу по плечу. — Теперь его жирно и отнюдь неприкрыто стебаешь уже ты, Катя. Ладно уж, неважно. Раз уж ты тут, дорогая, не хочешь погулять вместе? Я на машине, как видишь, в очках. Может у тебя незакрытые гештальты есть? — Незакрытые гештальты? Но как. Вильям, а он… — Так, дорогуша, пока Аня предлагает— лучше пробовать, а бычара твой, если бы был тут, тогда бы и поговорили, но, как видишь, его тут нет, да и к тому же, ты сама сказала, что он не написал тебе, что сможет забрать, а с нами ты приятно проведёшь время, а потом мы спокойно подвезём тебя домой до того, как там окажутся твои горе-родители, — пожал плечами Лещинский, заметив, как на лице Кати отобразилось смятение и борьба. — Ну же, давай соглашайся. Акция одноразовая, если не согласишься сейчас, да, малая? Аня посмотрела на него с выражением явного непонимания на лице, пока ей не подмигнули, явно намекая на уверенность в том, что именно вот такое небольшое давление может привести к наилучшему результату. В ответ он получил еле заметный кивок и чертовски загадочную ухмылку на губах фрикашины. А она сама в ответ поймала только убийственный взгляд, сообщающий, что её убьют, если она сейчас же свою больную фантазию не остановит. — Есть. Например, я никогда не была в парке развлечений. Хотя часто, когда мы с семьёй ездили на летние каникулы во Францию, папа просил предыдущего водителя и нянек возить меня в Диснейленд, просто, чтобы не мешала, видимо. А ещё я никогда не была в лесу, настоящем, где можно заблудиться, и никогда не ела настоящие, самодельные шашлыки с костра. Я никогда не была в зоопарке, акватории. Я никогда не каталась на обычном пароходе по Неве. Никогда не стреляла в тире за игрушку. Никогда не была на хоррор-квестах. Никогда не была на площади, чтобы танцевать среди прохожих, и в клубах я тоже никогда не была, — стоило ей начать говорить, как Аня и Гриша перестали пытаться убить друг друга взглядом и уставились уже вдвоём на Фогель. — Так что да, пара незакрытых гештальтов есть. И самый страшный из них — я никогда не прыгала с парашютом, но очень хочу попробовать. Аня где-то с секунду стояла, раздумывая над тем, что ей озвучила Катя, и тут они с Лещинским вновь переглянулись. И ведь снова они общались глазами, только кивая друг другу, либо слегка мотая головой. Оба догадались, что можно сделать, чтобы закрыть гештальт про лес, в котором можно заблудиться. Только ей, Кате, будет тяжело там. Да и рано ещё было раздумывать над этим, потому что осуществить задуманное можно было только через неделю, на выходных. Сейчас же фрикашина лишь заговорщицки усмехнулась и тут же поманила Фогель за собой к машине. — Тогда мы едем в зоопарк! Времени только три часа, а значит, сейчас там будет как раз-таки меньше всего народу, и вдобавок, он будет ещё открыт. Что, Гришань, закроем первый её гештальт? — весело спросила Аня, подойдя к белому Пежо и открывая водительскую дверь. — Садись, Катёнок, едем смотреть на всяких мишек с енотиками! Гриша устало закатил глаза, мазнув взглядом по ученице. Вздохнул так, словно его принудили ехать, и уселся на переднее сиденье, посматривая в зеркало заднего вида. После того, как Фогель вчера покинула его личное пространство в том состоянии, в каком была, даже не пытаясь скрыть, как сильно ей плохо от одной мысли, что придётся вернуться домой, его как-то странно и неописуемо наполняла тревога. Ощущая вину за то, что случилось, казалось бы, непоправимое, за то, что довёл подростка до текущей крыши и синдрома отмены, он неосознанно боялся за неё. Хватало даже тех сведений, что были у него, чтобы понимать, какой может быть разнос для неё от папаши, который даже не удосужится узнать, была ли причина такому поступку Кати. — Эй, псина плешивая, вернись на землю. Земля вызывает псину! — Гриша едва заметно вздрогнул, переводя взгляд на Аню, и улыбнулся этой вечно позитивной полторашке. — Так лучше. А то ты совсем какой-то задумчивый стал в последнее время. Поговори с нами, а не рожу строй такую, как будто ты мировой мудрец и предводитель, познавший все мудрости жизни. — Кто бы говорил, малая, — брови так и норовят изогнуться в издевательские полудуги, но Гриша им не позволяет, а то ещё в нос можно отхватить. — Я хотя бы умею думать, родная моя. Тебе бы тоже не помешало обзавестись такой функцией. — О, родной мой, мои мыслительные способности активизируются, когда я продумываю, чем тебя огреть. Неужто ты забыл, как поймал вазу лицом? — поражённо спросила Ефремова, выпучив глаза. — Так давай снова проверим мои способности? Дружба, пережившая всё: и огонь, и воду, и медные трубы. Две совершенные противоположности, которые однажды притянулись, пусть и не теми самыми полюсами. Дружеский, абсолютно безобидный стёб. Совершенно другой мир, который пестрит яркими красками, где горит и бьётся сама жизнь. Мир, где всё плохое кажется далёким и невозможным, даже когда у обоих за плечами огромная, бесконечная чёрная полоса, которая могла перечеркнуть многое. Мир, где тянется крепкая, так же крепко удерживаемая обоими, белая полоса. Темнота. Мёртвое пепелище. Пепел и руины сгоревшего дотла, до пепельной пустыни мира. Голые ветви и жуткое завывание ветра, бесконечно тянущийся по пятам запах хвои, вселяющий ужас. Могила жизни. Курган существования. Место, где страшно звенят цепями голодные, неотступные демоны, где по пятам всегда бегут кровожадные до человеческой плоти волки. Обречённость. Мир, где всё хорошее и счастливое кажется таким далёким, хотя за плечами точно есть счастливые моменты, которые могли спасти всё. Бесконечная, непрерываемая чёрная полоса, ведущая исключительно к смерти. Два разных мира. Столкновение. Диссонанс. Нарушение баланса жизни, который казался нерушимым. Голова кружилась от попытки понять, успеть за происходящим. Катя не могла понять, как так получилось, как жизнь настолько резко развернулась, сталкивая её с чем-то настолько светлым и далёким от такой, как она. И ещё больше не могла понять, чем заслужила подарок судьбы спустя семь лет, получив понимание и не получив, в то же время, очередное «виновата сама». Что-то внутри обрывалось, как будто даже начинало рушиться и со страшным скрежетом восстанавливаться. Фогель ощущала внутри себя грядущие изменения, ощущала зависть и желание хоть разочек в жизни окунуться в жизнь с головой, взять от неё всё. Даже если после этого, внутри уже абсолютно точно всё будет мертво без возможности восстановления. Она наблюдала за этим другим миром, в который не вписывалась, в котором ей не было места, и даже пыталась улыбнуться. В груди было отчего-то так радостно, было так уютно. Словно в бушующем море наконец-то установился штиль. Даже если он мнимый, даже если обязательно последует что-то ужасное. Аня перехватила робкий взгляд на них в зеркало заднего вида и утянула в разговор Катю. Наконец, впервые за многие годы, Фогель не думала ни о чём, кроме происходящего в настоящий момент, как и в присутствии Адель. Путь до зоопарка занял от силы минут двадцать. Выходя из машины, Катя отправила Вагнеру сообщение о том, что её успели перехватить, и что будет ждать в зоопарке в центре, когда он освободится. Кинула телефон на сиденье, как посоветовала ей Аня, и пошла внутрь. Прогнозы фрикашины не оправдались, потому как среди этих загонов с разными резвящимися зверями было очень большое скопление народа, и, ощутив прилив неконтролируемой паники, Фогель отшатнулась к выходу, панически озираясь, ожидая нападения, боясь, что её коснутся, толкнут, обидят. — Эй, эй, тише. Катя, посмотри на меня. Нет! Смотри на меня, только на меня, — помощь пришла, откуда Катя уж точно её не ждала. Гриша внимательно бдил за её реакциями, следил за тем, чтобы вновь не случилось того же, что ему суждено уже было увидеть. — Молодец. Дыши. Давай вместе. Раз — глубокий-глубокий вдох. Два — медленно выдыхаем через нос. Ещё раз. И ещё разок. Так, давай ещё. Теперь сама дыши и помни, что я здесь и смотреть ты должна только на меня. Аня, уже хотевшая вмешаться и предложить своей маленькой протеже очередной «леденец», с примесью шока и даже уважения уставилась на друга, понимая, что Гриша умело, причём без громких слов корешей, справлялся с тем, чтобы воздействовать на мозг и прекрасно заглушил начинающуюся панику. Опыт панических атак у брата, слезающего с колёс, помогал ему, судя по всему, раз он так умело переключил внимание школьницы с триггера на себя и на правильную технику ухода от приступа. Ефремова улыбнулась, аккуратно выпуская блистер таблеток обратно в сумочку, и просто молча наблюдала, как Катя медленно приходит в себя, ощущая, что после нескольких минут медитативного дыхания стало легче. Что теперь её, как бы ни было это поразительно, не пугало так сильно такое количество людей. Появилось ощущение, словно и места здесь стало больше, и воздух стал чище, и даже стало его, как будто, тоже больше. — Что это… Спасибо! Григорий Александрович, это какое-то чудо! Пойдёмте скорее, мне очень хочется покормить тут всех, нужно успеть купить им что-нибудь вон там, — и указала пальцем в сторону ларька, где действительно продавались угощения для питомцев зоопарка. — И посмотреть всё. Интересно, а тут еноты есть? Ответить что-либо не успели ни один, ни вторая из оставшихся — Катя оказалась чересчур быстрой, будучи даже трёхногой. Переглянулись, посмеиваясь, и двинули в ту же самую сторону. Гриша, увидев, как сильно Фогель расстроилась из-за того, что нигде здесь, оказывается, нельзя было оплатить картой, взял эту заботу на себя, всегда имея при себе наличку. С тех пор, как он принял то самое окончательное решение, в нём что-то изменилось. Причём перевернулось так, что он сам не мог понять, где же эти самые изменения, как их отследить и возможно ли это сделать вообще. Отдав все купленные корма для обитателей этого места, он слегка отстал от девушек, чтобы всегда иметь бо́льший угол обзора, и наблюдал за своей ученицей со стороны. Запоминал каждую мелочь, впитывал любое изменение настроения. Была у него одна особенность — всегда быстро и чётко анализировать чувства людей, приходя к верным выводам о том, что их бесит, что злит, а что расстраивает или радует, исходя исключительно из наблюдений за мимикой и жестами. Ведь недаром говорят, что от настоящего психологически подкованного человека не скроется ни одна мелочь. Ведь такие люди прекрасно всё видят в жестах и движениях. А Грише на данный момент это было нужно, чтобы думать. Чтобы понять, можно ли научить Катю не истерить от прикосновения к ней знакомых людей, не таская по врачам.

Чёрт, ты ведь понимаешь, да, что для этого нужно её желание, в первую очередь, Гриша? Дальше, ты прекрасно отдаёшь себе отчёт в том, что её гипертрофированный страх отнюдь не пройдёт по щелчку пальцев или потому, что так ты захотел, или даже Катя. Этот процесс намного более деликатный. Но вот вроде она ощутила себя свободнее, когда я сказал ей дышать. Не поверю, что она сама не знала о таком способе успокоения, страдая от психозов. Интересно, почему не применяет? Судя по всему, ей нужен кто-то, кого она сможет слушать и действовать. И распространяется это, как я понимаю, не только на такие ситуации, как совсем недавно, когда мы не знаем, сколько людей окажется на самом деле. Не понимаю. Нужно аккуратно выведать у неё, почему она не использует метод дыхания, чтобы успокаивать небольшие приступы паники. Если я прав, и ей действительно нужен кто-то, кто сможет компенсировать панику, придётся объяснить бычаре и подружке её, как это сделать, иначе с мёртвой точки мы не сдвинемся. А с другой стороны, Аня сказала, что Катя вчера сама к ней прикасалась, сама сокращала расстояние. Мне кажется, что ей теперь просто нужно принять, что она может это сделать, если не будет думать, если отключит от сознания всё, что связывает её прикосновения к кому-то с тем, почему она боится. Проще говоря, на данный момент мы имеем только то, что нужно время понаблюдать. Всё-таки, нужно предложить ей поехать с нами на очередной съезд.

Вздохнув, Лещинский сократил расстояние между ним и дамами, когда понял, что оно выросло слишком сильно, а он даже не заметил, как они прошли весь зоопарк, и теперь Катя сидела рядом с малой на траве, причём достаточно близко, и увлечённо указывала на что-то в небе. Подошёл к ним поближе, но не стал тревожить. Встал за их спинами незримой немой тенью, сложив руки за спиной, и уставился в небо. Усмехнулся цикличности жизни, наблюдая за тем, как облака вновь плывут, солнце вновь склоняется за горизонт, день вновь медленно перетекает в ночь. Ведь так происходит каждый чёртов день. Вот о чём Гриша размышлял, пока эту тихую идиллию не нарушило обеспокоенное и нервное: — Катя! — на которое все трое обернулись, просканировав Вильяма взглядом. — Дева Мария, какого ты на звонки не отвечаешь?! Ладно сообщила, что тебя уже упёрли, а искать я тебя как должен? Весь этот цирк оббежал, благо несколько человек видели, что ты в эту сторону пошла!