Рондо "Ночная уборка"

***

      Курить так много — безусловно вредно. Однако ночью, пока Чимин не ругается, это можно делать просто беспрерывно: прикуриваешь одну от другой — и вроде не так нервно. Ведь после третьего кофе сердце танцует тахикардию, как тарантеллу. Тоже не айс. Так что никотин — друг твой.       Заметь, в последние три месяца все ночи на одно бессонное лицо — только одежды меняют. То в костюме обшарпэ в стиле общажных коридоров, то в пятнах яркой переливающейся дрянными цветами дискотеки, то в тоне мокрого асфальта и промозглого сырого тренчкота чуть светлее серого… А последнюю неделю — в приглушённых тонах кухни в квартире Чима.       Дымок красиво вьётся и льнёт к холодной зыби за окном, утекает в щель призрачной ленточкой. Может, поиграть? Всё быстрее до рассвета незаметно полетит время.       Эту Yamaha Чиму подарили родители на двадцатидвухлетие. Классный аппарат: клавиши отзываются, как на акустическом ф-но, почти не отличишь. Почти. Но плюс, который перекрывает все минусы — это выход на наушники: надел себе и лабай с какой угодно громкостью в любое время дня или ночи. Только вот клавиши клацают, если уж совсем фортиссимо. Но Чим спит через две стены, так что его точно не разбудить.       Хочется просто импровизировать, чтоб заглушить тоскливую монодию «я бе-е-ездарь, я грёбаный импоте-е-ент, я нихуя не могу сочиня-а-ать» и прочие распевы на остинато, заданное разочарованным в самом себе сознанием.       *       …Что называется — ничего не предвещало. Ситуация бородатая, анекдотическая: решил сделать сюрприз своему парню. Аж смешно вспоминать — смешно и горько: эта приподнятая чужая задница и такие хорошо знакомые ноги с игривой татуировочкой на щиколотке, обхватывающие незнакомую талию повыше бледных ягодиц. Всё, что ты смог выдавить тогда, это истерический смешок и «блять, я не вовремя».       А потом уже так блевать хотелось и от картинки в спальне, и от «я всё объясню, Тэхён!», долетевшее уже возле дверей из квартиры…       Но объяснять ничего не надо. Второго шанса ты никогда и никому не давал, ноги вытирать — это не об тебя.       Кому-то страдания приносят неудовлетворяемую и требующую выхода творческую потенцию. Вот страдает такой несчастный — а сам так и пишет, так и творит, и ваяет вовсю. Словом — получается! Прёт!       Ты же наоборот: влюбляешься — и пошла жара! И пишется, и хочется: целовать, смотреть, трахать, слушать. Всё стои́т!       А не вот это вот унылое прокуренное убоище…       Друзья стараются растормошить, помочь пройти эти несколько недель — до следующего увлечения — в щадящем режиме. Ведь ты так легко всегда находил, на кого обратить свой ласкающий взгляд: до хрена ж балетных, вокальных, инструментальных гейских задниц! Чуть внимательнее сощурить карие глаза — и вот оно! Новое увлечение и новое вдохновение рядом, только пальцем помани! Что ж сейчас? Три месяца целибата кого хочешь превратят в такую скукотищу, какую ты сейчас из себя являешь. Пак и Мин тебе недвусмысленно намекают, что пора уже и честь знать, нечего заниматься самопокопанием и самоудовлетворением — не к добру это. В двадцать два года да с такой внешностью грешно дрочить в душе. Эгоистично, можно так сказать. Жадина-Тэхён, пойди уже трахни хоть вон того, хоть вот этого!       Но у тебя проблемы похуже, чем шелковый шейный платок не того оттенка, чем сейчас страшно озабочен Чим возле зеркала. Ты завалил сессию, тебя лишили стипендии, и в общаге тебе нечем платить даже такую мизерную коммуналку. Денег, которые присылают родители, едва хватает на нотную бумагу, сигареты и на носки, которые, сука, рвутся почём зря. Так что выход только один — попроситься жить у Чимина, пока что-то не придумается. Но оно и не думает придумываться…       Вот какой у тебя однозначный и огромный жирный плюс — это твоя педантичная чистоплотность в отношении своего тела и окружающего тебя пространства. Даже пробираясь в общагу к кому-нибудь из девчонок или парней переночевать, ты стараешься оставить после себя идеальный порядок — иногда становится гораздо чище, чем до твоей ночёвки. А уж как ты шлифуешь разнообразные поверхности чиминовой квартиры, задумчиво сочиняя что-то или коверкая уже сочинённое кем-то на твой лад — любо-дорого смотреть!       *       Как они вообще дружат? Тот ещё вопрос.       Юнги — замечательный образец выпестованного с младых ногтей скрипача. Прекрасный инструмент, правильная постановка, бешеные пальцы, завораживающий смычок, эротичное вибрато — всё при нём. Абсолютный слух, это вообще не обсуждается. И живёт в огромной квартире с дедушкой-дирижёром. Родители гастролируют по всему миру.       Чимин — нежнейший тенор-альтино, с ним носятся, как с чёрной жемчужиной. Тоже с детства на сцене, как на родной табуретке. Мама в хоровых солистах. Всё ровненько у парня.       Но как же ты обожаешь, когда эти двое белокостных и голубокровных академичных сноба начинают просто быть собой — ржут, щекочут друг друга и валяются по полу. Или когда они на полном серьёзе спорят матом о трактовке скрипичного концерта Мендельсона или — не дай Бог — партии Арлекино из «Паяцев». Звуковая палитра от их ругани просто потрясающе красочная! Дуэт контрастных тембров, однако.       И вот пожалуйста: прошу любить и жаловать! Провинциальный, но быстро шлифуемый столичными наждаками Ким Тэхён, па-ба-а-ам! Красивый после обработки (Чим постарался, насколько возможно, с его гардеробом и с артистической причёской), талантливый (по специальности на вступительных — высший балл), увлекающийся (как и положено молодому композитору), чувствительный и искренний. И, конечно, в очках. Рядом с немного чопорными Чимом и Юнги он выглядит эдаким чудиком, любимым и снисходительно опекаемым.       И дружба-то началась с внезапного порыва. Чимин сам потом не мог объяснить, почему ему вдруг захотелось позаботиться об этом взъерошенном, как мокрый воробей, незнакомом долговязом парне, который возле массивных дверей учебного корпуса Института искусств оторопело рассматривал разбитый экран своего смартфона модели поза-позапрошлого года и моргал несчастными глазищами, полными то ли слёз, то ли дождя, от которого у него не было защиты. Как тут удержишься? Чим, конечно, рафинированный и ухоженный, машина вон уже ждёт на стоянке, дистанционно включённая на обогрев салона, а тут это… Мокрое, без телефона, без зонта — но своё. Чимин видел это чудо и в библиотеке, и в рекреации с виолончелистами.       — Что-то случилось? — просто спросил он, накрывая кареглазый мокрый шухер своим чёрным зонтом с костяной ручкой. Одна ручка как три стипендии отличника сто́ит.       В ответ — распахнутые мокрые ресницы и молча протянутый на ладони труп телефона, как для опознания: да, безусловно мёртв.       — Куда тебе? — уже и ответственность почувствовал в принципе нечувствительный Пак.       — В общагу, — всхлипнул тот замёрзшим носом и поправил очки.       — Подожди немного, сейчас мой друг выйдет, и мы тебя подвезём, — безапелляционно.       Когда Мин Юнги, прижимая к животу скрипичный футляр, выглянув из-под своего дорогого зонта, насладился сочетанием элегантного Чимина и мокрого фиг-знает-кого, закономерный вопрос не заставил себя ждать:       — Это кто? Не представишь?       — Ким Тэхён, второй композиторский, — представился сам. Чимин ведь даже не спросил, кого он защищает от ливня.       — Мин Юнги, четвёртый оркестровый, — церемонный поклон вместе с зонтом, и указывая жилистой ладонью на друга, — Пак Чимин, третий оперный вокал, — Чим просто улыбнулся, чтоб тростью зонта не угодить по макушке нового знакомого.       — Поехали? — предлагает Чим.

      Тэхён настолько разомлел в уютном тёплом салоне авто, что вообще не заметил, как машина мягко качнулась, притормаживая — вчерашняя по обычаю бессонная ночь дала себя знать. Затих и заснул, притаившись на заднем сиденье.       — Бля-а-а… — тянет прекрасный высокий альтино. — Я совсем забыл. Мы ж собирались его в общагу завезти, — он хихикает серебристо. — Ми-ин, мне так в западло его обратно катить. Давай сегодня у меня положим где-нибудь на коврике, а?       — Малыш, это твоя квартира: не спрашивай, развлекайся, — самую малость дуется Мин, понимая, что его планы на полнозвучные страстные высокие рулады при каждом сильном движении его члена в теле Чимина только что обломались. Но и живого человека надо куда-то пристроить.       — А может, оставим его в машинке, а? Смотри, какой шладкий, — умиляется Чимин.       — Я тебе сейчас дам «шладкого», ещё раз так скажешь, — с угрозой во взгляде берёт Мин мягкие милые щёчки в ладони, — буди его и пошли уже, есть хочу, — чмокает хозяина машины и квартиры в левый прищуренный глаз.       Кто же знал, что этот Ким Тэхён, очухавшись и окончательно проснувшись, окажется таким весельчаком и оригиналом? Чим и Мин уж точно не ожидали феерии в течение почти половины ночи: Тэ был весь вечер на арене — искромётный, вращающий вокруг себя Вселенную и людей. Отпадный, если коротко.       Когда ребята расползлись спать, они испытывали друг к другу приятнейшие дружественные вибрации.

***

      Когда Чимин, наконец, окончательно раздражается твоими ночными бдениями и никотиновой вонью, что так портит стиль его нежной кухни, он доносит дельную мысль:       — Тебе нужно найти подработку. Я тебя, конечно, очень люблю. Но ты взрослый мальчик, я не хочу тебя баловать, особенно на деньги моих родителей. Мне не жалко, но я тебе оказываю очень дурную услугу, друг мой, — и кладёт перед сонным, но уже умытым и влажно-причёсанным Тэхой две толстенные газеты типа «Работа мечты». А сверху припечатывает текстовыделителем, чтоб даже не рыпнулся.       Пока Чимин возится с кофемашиной, с тостером, гремит баночками с арахисовым маслом и джемом, Тэ листает газеты, но как-то без огонька.       Чим ставит перед ним завтрак и ультимативно объявляет:       — Ты найдёшь, куда себя применить. Только не забывай про учёбу, не устраивайся на полный день директором банка, обещай мне!       — Обещаю, — с полной ответственностью прикладывает Ким руку к композиторскому сердцу. И так же пафосно начинает завтракать.       Чим прыскает от этого зрелища, рискуя поперхнуться кофе.

***

      — Именно ночью? Прекрасно! — квадратно улыбается Тэхён. — Ночью я сама работоспособность! Да-да, удостоверение личности, конечно же… — слушает и зачем-то кивает трубке. — В двадцать-ноль-ноль я буду у вас в офисе. Спасибо! — ну, наконец-то, должно же было когда-то ему засветить улыбкой удачи. А то все вакансии, аккуратно отмеченные оранжевым маркером, то одним, то другим местом не срастались. И поворачивается к Чимину. — Кажется, нашёл!       — Белиссимо! И кто ты будешь? — отрывается от партитуры тенор, разучивавший новую партию.       — Ночной уборщик! С девяти вечера и до девяти утра я должен отчистить и привести в порядок детско-юношескую танцевальную студию! — победоносно провозглашает Тэха. — Звучит? Моя «сова» торжествует и счастливо ухает!       — Не понял, — не разделяет счастье тэхеновой «совы» дисциплинированный чиминов «жаворонок» да и сам Чимин тоже, — а спать ты вообще собираешься?       — Ну, конечно! Ведь есть же такая опция у меня в жизненной программе. Я ею даже иногда пользуюсь, — очень убедительно кивает головой Тэхён.       — Угу, пользуешься, — Чиме не очень верится в заботу Тэ о своём здоровье, — в самых крайних случаях, когда уже совсем с задних лап валишься.       — Не делай из меня монстра, я себе не враг! Я обязательно сосну часок-полтора, — уверяет не-враг.       — Очень смешно, — заканчивает трапезу Чим и сразу складывает плошки-чашки в посудомойку.       — Я серьёзен, как никогда! — старается успокоить заботливого друга Тэ, идя за ним по коридору на выход.       — Вот! Вот об этом и речь! Ты никогда не серьёзен, Ким Тэхён! И если ты наебнёшься после ночной вахты и дневных пар, то я не смогу тебя спасти — заметь, я не доктор! — продолжает воспитывать Чим, подходя к лифтам. — И ты нихуя не следишь за своим здоровьем, бессовестный! Одни сигареты на уме! — продолжает он кипятиться в лифте. — И ещё, — доканывает, открывая машину, — если ты проработаешь там месяц и не получишь свои воны — домой не возвращайся. Тебя же только ленивый не облапошит! — и всё в таком же сварливом скрипичном ключе в районе второй октавы, пока не подъезжают к парковке кампуса. Тэ даже не делает попытки отбрехиваться — слишком лень, он опять не выспался. Но с удовольствием слушает переливчатый тенор и такую изящно-элегантную речь с искрящимися вкраплениями матерка.       — Давай, малыш, учись на «отлично», — Пак напутствует Кима перед тем, как ответвиться в оперную студию.       — Окей, папочка, — и для верности хёна по попке шлёпнул от переизбытка чувств.       Сейчас три пары лекций, потом два часа оркестровки и до вечера — читай «до выхода на работу» — можно позаниматься своими недописанными опусами. Наконец-то он почувствовал в творческом отсеке какое-то шевеление. Этот момент надо ловить: поливать его и растить, чтоб не зачахло хрупкое вдохновеньице…

***