Браконьер

Без привычной тяжести заколок голова казалась пустой, игрушечной, словно надувной шарик. Удушливый запах благовоний забивал нос, раздражал глотку. Хотелось блевать.  В дорогом буддийском храме собралось много взрослых. Строгие чёрные платья, кимоно, костюмы. Величественный, надменный траур. Иноэ Таро не пожалел денег на проводы любимой.  Голос священника сухой и трескучий разбавлял отравленный воздух, но я никак не могла сосредоточиться и понять, что он говорит. Ткань чёрного платья с широким поясом стесняла грудь, не давала дышать.  Всë внутри переворачивалось, вставало с ног на голову, как будто меня выпотрошили и набили ужами и змеями. Я с трудом удерживала себя от желания расцарапать виски и шею. Так, мне казалось, я смогу избавиться от зудящего и немеющего ощущения под кожей.  На Тетту я боялась смотреть. Он сидел ближе всех к гробу вместе с отчимом. Кисаки всегда горбился, но сейчас выглядел совсем разбитым. На его плечи словно вывалили кости со всего кладбища. Тем более маленьким и несчастным Тетта казался рядом с неестественно прямой спиной Иноэ-сана.  Я не чувствовала затëкших ног. Они будто вросли в дзабутон. Я боялась, что когда придёт время встать, я не смогу подняться. Сил не было с самого утра. Что же должно быть чувствовал Тетта? Могу ли я представить это? Как мне выразить сочувствие? Что вообще сказать ребёнку, потерявшему мать? Я прокручивала вопросы через ржавую мясорубку, сдавливала горло грубой петлей тошнота, курились благовония. Я задыхалась.  Среди чёрных, безмолвных взрослых мы с Теттой были единственными детьми на похоронах. Неверное, Майи бы грустила, если бы узнала об этом. Ведь она была, безусловно, детской волшебницей. Наверняка, каждый еë воспитанник захотел бы попрощаться, но пришла лишь директор детского сада, где Майи работала. Дымок благовоний поднимался к высокому потолку, терялся где-то в темноте между колонн. Он отчего-то напомнил мне одну недописанную картину Майи.  Я полезла тогда вместе с тëтушкой на чердак. Уже и не помню что мы там искали, но точно помню, что нашли. Эта картина стояла отдельно от остальных, повернутая к стене. Её обособленность заинтересовала меня и я, развернув, взглянула на холст. Мне не стоило этого делать, ведь невольно я увидела частичку души Майи, которую из взрослого милосердия она прятала от нас с Теттой. До сих пор не могу забыть как изменилось её прекрасное, доброе лицо. Сколько боли отразилось в нём.  На картине был изображён мужчина. Он сидел вполоборота на подоконнике, касаясь одной ногой дощатого пола. Его рубашка, брюки, телосложение были совершенно обычными, не за что зацепиться глазу. Майи, пожалуй, так и хотела. Она чётко прорисовала лишь выражение его задумчивого, решительного лица. Чёрные волосы мужчины были растрепаны, а за окном явно цвело раннее утро и весна. Очки нарисованы едва заметно, словно Майи боялась перекрыть ими лицо мужчины. Он подносил к губам сигарету и её дым заполнял весь остальной холст, превращая картину в туманное воспоминание.  Я сразу поняла, что это был отец Кисаки. Они были слишком похожи. От Майи Тетте достались только звëздные глаза.  Помню, как дрожали пальцы и губы тëтушки, когда она забирала из моих рук картину. Я ни о чëм не спрашивала, потупив взгляд, но Майи угадала мой немой вопрос. Тëтушка вымученно улыбнулась и только сказала: "он ушëл". Теперь Майи тоже ушла. И Кисаки тоже через пару лет уйдëт.  - Пора, милая, - мама приводит меня в чувства мягко коснувшись плеча.  Её взгляд печальный и как бы виноватый. Она мне скромно, украдкой ото всех улыбается, хочет подбодрить. Я попыталась, но не смогла сделать того же в ответ.  Белая хризантема в моих руках дрожала. Видимо, она была какая-то неправильная, ведь те цветы, что держали взрослые не шевелились, будто мёртвые.  Мама держала меня за плечо, отец шёл впереди. Я плелась рядом с ними и думала что вот-вот рухну из-за затекших ног. Меня тянуло к полу по вполне естественным причинам, но духота вселяла панику в мой мозг и нашептывала что-то несвязное про злых духов и наказание. Иррациональное чувство вины грызло суставы и самообладание. Я шла к гробу и сходила с ума.  Когда я увидела тело Майи, то почти разозлилась. Мне не понравилось ничего.  Ни как строго уложили волосы - каштановые с голубыми прядями. Такие волосы созданы для чудес. Майи забирала их смешными крабиками, закручивала карандашом, оставляла распущенными.  Ни что одета Майи была в простое белое кимоно. Оно ей совсем не шло. На матушке Тетты всегда были цветастые накидочки и волшебные шали. На её одежде красовались следы краски, нитки и пятна домашнего яблочного джема, который она только что разложила в баночки.  Ни что её тело было усыпано белыми хризантемами. Это совсем не её цветок. Майи похожа на полевые цветы: васильки, маки, колокольчики, клевер, цикорий, зверобой, горечавку. Среди них она была бы своей.  Взрослые ничего не понимали. Они провожали в последний путь Кисаки Майи - жену, мать, подругу, коллегу. Но никто не хотел проститься с доброй волшебницей, улыбающейся искренне и широко как ребёнок. - "Простите," - всё что я могла сказать тëтушке, кладя хризантему в гроб. 

* * *

В сгущающихся сумерках стояла тяжёлая тишина. Я сидела на ступенях длинной лестницы, ведущей к храму и крематорию. Не смогла там находиться. Расплакалась и сбежала. Стыдно лить слезы, когда Тетта не плачет. Хотя лучше уж плакал бы. Но его запавшие, тусклые глаза не выражали абсолютно ничего. Даже злости.  Мелкий снег едва сыпал с тёмных туч, ветра не было. Я дрожала от холода и сдерживаемых всхлипов. Никак не могла остановиться. Горячие слезы обжигали замёрзшие щеки и пальцы, которыми я тëрла глаза.  Как глупо. Я знала, ещё с самого начала знала, что Майи умрёт. Умрëт потому, что Кисаки должен стать злодеем. Это несправедливо. Жестоко. Очень жестоко.  На душе было гадко и даже чистый холодный воздух не спасал. Лёгкие будто пропитались гнилью. Меня опять тошнило. Вдохи выходили рваные, выдохи - непостоянные, поверхностные.  Я упëрлась лбом в колени, пыталась заново научиться дышать. Из широко раскрытых глаз непрерывно текли слезы. Перед собой я видела лишь черноту, в ушах шумело из-за судорожных всхлипов.  - Не стоило выходить без куртки, - раздался тихий мужской голос, - простудишься.  Я вскинула голову и почти испуганно посмотрела на говорившего. На лестнице, шестью ступенями ниже стоял мужчина в тонкой тёмной куртке. Он прятал руки в карманах и задумчиво смотрел на меня сквозь стекла очков. Я его почему-то сразу узнала.  - Надо же, дым такой странный, - мужчина перевёл отрешëнный взгляд куда-то наверх, к трубам крематория; словно почувствовав моё недоумение, он скованно объяснил, качнув головой, - я думал, он будет разноцветный и с блёстками там, не знаю. Я оторопело смотрела на него, даже не заметив, что перестала всхлипывать и в лёгкие наконец попал прохладный воздух.  Отец Тетты сильно изменился. Я не сразу заметила, но он был очень худым и, кажется, изможденным. Однако, несмотря на это, черты его осунувшегося лица оставались теми же, что на картине, написанной Майи по образу, отпечатавшемуся в её памяти, пожалуй, более десяти лет назад.  Мужчина выглядел устало, волосы были растрепаны, но почему-то вид его не вызывал насмешки. В нём ощущалось внутренне достоинство, впечатляющее и притягательное.  Отец Тетты тяжело вздохнул и поднялся на несколько ступеней вверх. Я наблюдала за его твёрдыми, сосредоточенными шагами.  Я ведь так и знала, что он ушëл не туда, откуда не возвращаются. Что он просто ушёл. Как это делают взрослые.  В глазах Майи было слишком много скорби. Так не горюют по мёртвым. Эту боль способны причинить лишь те, кто ушёл добровольно. Майи ждала его и ранила себя надеждой увидеть его однажды на своём пороге.  - Зачем вы пришли теперь? - спросила я, утыкая взгляд в коленки.  - Зачем? - меланхолично переспросил он. - Сам не знаю точно, должен был, наверное...  Мы долго молчали. Нас разделяла густеющая, зимняя чернота и две ступени. Я украдкой поглядывала на мужчину. Он так и стоял запрокинув голову и наблюдая за дымом из крематория, уходящим в небо и сливающимся с такими же грязно-серыми тучами.  Всё же, несмотря на столь похожую внешность, отец Тетты сильно отличался от сына. В его лице не было ни отголоска хитрости, коварства или злости. Только какая-то болезненная печаль и тоска. В нём не осталось ничего от того красивого молодого человека, чьи черты выводила по холсту Майи. И всë-таки некое чувство, которое я ещё не могла осознать в полной мере, заставляло меня вновь и вновь поднимать на мужчину взгляд.  - Вы не пойдете? - наконец спросила я.  Мой молчаливый собеседник вздрогнул и совсем растерянно посмотрел на меня. Наверное, забыл, что он здесь не один. Его чёрные волосы припорошило мелким снегом, словно пеплом. - Нет, - наконец ответил он, - я и не собирался...  - А как же Тетта? - нахмурилась я, непонимающе глядя на мужчину.  - Тетта? - удивился он, чуть вскинул брови; попытался припомнить.  - Ваш сын, - с надломом подсказала я.  В груди что-то сжалось до выступивших на мокрых ресницах слезах. Мне же не должно быть так больно. Это меня не касается.  - Я ему не нужен, - просто ответил мужчина.  Глаза у них с Теттой разные, но выражение одинаковое - опустошëнное.  - Может только вы и нужны, - морщась, сдавленно произнесла я; боль всё усиливалась, но я старалась игнорировать её.  Мужчина повернул ко мне голову, долго молчал. Я упрямо смотрела в колени, не хотела сейчас прочесть то, что могло промелькнуть в его глазах.  - А ты смешная, - с неожиданной, тихой улыбкой в голосе сказал он, - Майи наверняка тебя любила. Она ведь была похожа на фею, правда? Расскажи мне о ней немного. Внезапная теплота, мягкая как шерсть котёнка, пропитавшая слова мужчины причинила мне необъяснимую боль. Настолько резкую, что я испугалась.  - Нет! - зло крикнула я. - Ни слова вам о ней не скажу!  Только что мне казалось, будто тело пронзает изнутри тысяча лезвий, но боль ушла так же неожиданно, как появилась. Я пораженно молчала, сжимая платье на груди.  - Ладно, - не стал возражать мужчина, нисколько, кажется, не удивлённый моим поведением.  Его бледные губы сложились в нечто наподобие улыбки. Он осторожно вдохнул ночной воздух, медленно выдохнул. Попрощался. А после развернулся и начал спускаться.  Какая-то едва ощутимая мысль елозила под сердцем, не давая мне покоя. Я смотрела в спину, сливающуюся с тьмой и пыталась понять что не так. Что-то ведь точно было не так. - Вы не курите, - неожиданно осознав бесплотную тревогу, пробормотала я.  Вскочив, я крикнула во мрак, почти утянувший в себя отца Тетты:  - От вас не пахнет сигаретами!  Мужчина замер, постоял так немного, выпустил облачко пара. Он обернулся и посмотрел на меня всё с той же тихой улыбкой.  - Почему, - мой голос дрогнул, - вы не курите? 

* * *

Подростков, зарезавших Майи, быстро нашли, хоть после убийства они и разбежались в разные стороны. У них уже были приводы в полицию за попытки ограбления, угрозы и нанесение тяжких телесных повреждений. Их осудили и отправили в колонию для несовершеннолетних.  На протяжении всего судебного процесса Тетта не проявлял никакого интереса к происходящему. Я думала, что он всё ещё находился в шоке, но после оглашения приговора он даже не шелохнулся. Тогда я приперла его к стенке и приказала выговориться. Я дрожала от негодования и страха, но мой друг спокойно ответил: "у меня своя справедливость". В этот момент я поняла: Кисаки знал, что тех подростков не накажут по всей строгости, они ведь несовершеннолетние. Впрочем, ему любое наказание показалось бы слишком мягким.  Поэтому я не удивилась, когда Баджи передал мне, что Тетта встречался с Майки и Такемичи. Не так, как в оригинальной истории, но жизнь сделала нужны виток и вернула Кисаки на путь антагониста.  Несмотря на это, я не изменила решения. Я не буду вмешиваться, отговаривать его или помогать главным героям, ведь, так или иначе всё будет идти по воле автора оригинала. Единственное, что я могу пообещать Тетте - это быть всегда рядом.