Сенешаль Фрейнского кантона. Страницы из сожженного дневника

Главный портальный узел Фрейнского кантона – совсем небольшая площадка с беседкой в центре, окруженная садом и расположенная неподалёку от дворца Изрель. Сад напоминает дворец по духу: та же лаконичная дорогая строгость, ничего лишнего. Изрель явно претила бессмысленная эстетика, красота ради красоты. И такой бессмысленной, хотя и довольно эстетичной вещью в её мире оказалась я. Санаду отводит взгляд в сторону. Сухо, молчаливо проверяет амулеты: кольцо с синим камнем, серьги с прозрачными камнями в виде капли. - Вы же не такой, как она, - говорю я тихо-тихо, почти не размыкая губ, но знаю, что он с его тончайшим нечеловеческим слухом безусловно услышит. - Вы же не хотите... - Чего я хочу или не хочу, давно не имеет никакого значения, - раздражительно, но устало огрызается Санаду. - А хочу я покоя и свободы. Иди уже. - Вы же понимаете, что я не вернусь? - Я менталист, а не провидец. - Вы... вы ещё хуже этих, которые пьют кровь людей для собственного удовольствия! - выпалила я в его бесстрастное лицо с бесконечно усталыми глазами. - Нашли человечку-сироту на убой! Они хотя бы... Санаду дёрнул меня за шиворот, отрывая от земли, но его сверхъестественная вампирская сила не поразила меня и не напугала, напротив, разозлила ещё больше. Захотелось хотя бы пнуть, и лучше всего – в зубы. А потом на меня накатило спокойствие, невероятное, отупляюще-ватное, словно внутри моей головы кто-то месил-перемешивал вязкую, тёплую и тяжёлую глину. Я перестала брыкаться, с искренним недоумением глядя на собственные руки, ещё мгновение назад безуспешно пытавшиеся вцепиться Санаду в лицо. Зачем? Пытаюсь вспомнить, но память ускользает ловким и вертким, смертельно перепуганным маленьким зверьком. Снова разглядываю руки, отмечаю, как Санаду надевает на палец колечко с синим камушком – амулет против ментального воздействия. Камень красив, но Санаду берёт меня за руку – в его исполнении этот жест лишён какой-либо чувственности - и аккуратно ударяет указательным пальцем по камню. Я заворожённо смотрю, как по гладкой поверхности бежит тонкая узкая трещина, словно по поверхности замёрзшего озера – а потом исчезает, погружаясь в глубину густой сапфировой синевы. *** - Милая Сонли, вы выглядите... изумительно сегодня. Я так рад, что вы всё-таки сумели отыскать возможность улизнуть со службы. Как вы себя чувствуете? Вы такая бледная... Как я себя чувствую? Интересный вопрос. Честно говоря, я чувствую себя усиленно пытающейся проснуться после тяжелого выматывающего дневного сна. В ушах шумит, а во рту какой-то кислый неприятный привкус. Самое главное, что я почти не помню, как здесь очутилась, а воспоминания о каком-то незначительном разговоре с Изрель, а потом с Санаду, портал, вежливо раскланивающийся дворецкий – или какой-то другой слуга, встретивший меня у порога, - все эти события кажутся мне не воспоминаниями, а придуманными, сконструированными в голове, чтобы не сойти с ума, искусственными картинками. - Голова кружится, - честно отвечаю я. - Сегодня отвратительная погода, я понимаю… К тому же, уверен, вы слишком много работаете! Изрель не щадит ни себя, ни других. Но, может быть, пригласить целителя? Мотаю головой. Подношу руку к волосам – мои короткие пряди непривычно стянуты металлической заколкой. Кожа на лбу натянулась и протестующе ноет. - Нет-нет, всё в порядке. Ристур не распускает рук и ведёт себя вполне сдержанно. Нас встречает почтенный седовласый Картис, и я, как сквозь тяжёлую мутную пелену внутри, вдруг вспоминаю, что, кажется, Изрель или Санаду, кто-то из них двоих, упоминал, что он – на «поводке крови». Но внешне заметить это никак нельзя – обычный респектабельный сдержанный вампир. Если он и зависит от Ристура, то никоим образом этого не демонстрирует внешне. Картис взял манто из моих рук, а потом довольно долго возился, разливая вино и разрезая удивительно красивый многослойный цветной десерт. Хотел меня «прочитать»? Но на мне амулеты, к тому же ничего такого особенного я не знаю… Как же болит голова! Вино я слегка пригубила, не почувствовав вкуса, десерт съела не без удовольствия – сладость шоколада разбавляла тонкая, чуть горчащая травяная нотка. Почти ювелирно избежала протянутой руки, сделав вид, что необходимо было поправить пряжку на сапоге, и двинулась в святая святых – внутреннюю часть дворца. Коллекция имела место быть, так что сводившее внутренности в тугой комок напряжение чуточку меня отпустило: хотя бы в чём-то Ристур меня не обманул. Но отпустило всего на несколько секунд – коллекция была… странная. Впрочем, я не могла понять, чудится ли мне эта странность, не является ли она чем-то надуманным? Среди картин попадались вполне мирные пейзажи: поля с пасущимися стадами баранов, укутанные в снежные шапки горы, моря, а также натюрморты, немного мрачные по цветовой гамме, но совершенно невинные по содержанию. Вот только были ещё и портреты, разбросанные среди прочих, и тем не менее… Примерно на двух десятках картин была изображена одна и та же девушка, не являвшаяся моим абсолютным близнецом, но в чём-то неуловимо похожая. Светловолосая, голубоглазая, нежная. Вначале это были просто портреты – юное очаровательное лицо со всем калейдоскопом эмоций – радость, удивление, чуть гротескный страх, прижатые ко рту тонкие кисти аристократически изящных рук. Что ж, хозяин говорил о «первой любви», почему бы ему не запечатлеть её во всех видах и ракурсах?.. А потом я увидела её мёртвой. Девушка лежала на полу, подогнув босые окровавленные ступни, и в её открытых, враз опустевших глазах не читалось даже удивление. Вообще ничего. Я вздрогнула, а Ристур засмеялся: - О, не обращайте внимание, Милора никогда не боялась смерти и не была суеверной. Это всего лишь постановка. Каприз вздорной красавицы. - Но зачем… - Её красота была для неё более чем важна, - чуть помедлив, проговорил хозяин коллекции. – Предполагаю, она хотела убедиться, что останется прекрасной даже после смерти. - Она умерла от старости? – не подумав, выпалила я и тут же смутилась. – Простите… - Ничего страшного, прошло почти четыре сотни лет. Нет, она погибла молодой. Пожар. К сожалению, её красота сохранилась только на картинах и в моей памяти. Картин с мёртвой девушкой было ещё несколько, теперь я старалась не разглядывать их во всех подробностях. Всё более провокационными становились позы модели – с задравшейся до бёдер юбкой, с разорванным на груди корсажем. Всё больше присутствовало крови. Кровь стекала ниточкой из полуоткрытого рта, засохшая кровь была на тонкой бледной шее, исполосованной то ли тупым лезвием, то ли ударами когтей, на тёмных, почти лиловых обнажившихся сосках. На одной из последних картин, когда меня уже мутило, девушка оказалась обнажённой, в жемчужной ванне, полной густой, чуть пузырящейся крови. Видна была лишь чуть запрокинутая голова, плечи, тонкая, бессильно свисающая рука и узкие острые колени. Ристур подхватил меня под руку и прижал к себе, а у меня не хватило сил его оттолкнуть. Кажется, мы опустились на какой-то небольшой диванчик. - Простите, всё время забываю, что на неподготовленного зрителя эти картины действительно оказывают довольно сильное воздействие. Я постоянно собираюсь перевесить их в отдельный кабинет, да всё забываю. Или, может быть, сжечь их? У меня не хватает решимости. Как будто с гибелью этих картин Милора умрёт снова. Как будто часть её души осталась в этих картинах. «Он сумасшедший», - с ужасом думаю я, и вдруг туман забытья лопается внутри моей больной головы, лопается с омерзительным звоном натянутой паутины. А Ристур вдруг тянет вниз рукав моего корсажа – ткань не выдерживает и рвётся с треском, а его губы влажно касаются моего плеча. «Мне стала известна одна небольшая история про нашего дорогого Ристура. Видишь ли, ещё до того, как он стал вампиром, у него была жена…» «Сердце красавицы внезапно остыло, и она решила избавиться от законного супруга, отправив его к Магарет…» «Спустя несколько лет красавицу ограбили и жестоко хладнокровно убили. А после неё убивали ещё, похожих на неё девушек...» «Он не выдержит, это я тебе гарантирую. Сорвётся...» - Нет! – выдыхаю я, но проще остановить извержение вулкана или летящего дракона, чем стряхнуть с себя эти стальные руки. Он мог бы убить меня уже сотню раз, но пока что просто срывает одежду. А потом отросший чёрный ноготь на пальце скользит по коже, оставляя кровавый след. - Ты так прекрасна. Так человечна. Так уязвима. - Я не она! - Слава Нергалу. Губы следуют за пальцами, стирая кровавую дорожку, а меня передёргивает от ужаса, от беспомощности, от ярости, от собственной слабости. Почему я не думала об обращении? Из-за отца? Дура! Пусть даже обычной юной вампирессе не справиться с архивампиром, я хотя бы не чувствовала себя таким жалким куском мяса… Руки Ристура забираются мне в волосы, срывают заколку, и я вскрикиваю от боли – в вырванных волосах и в губе, которую он прокусывает. Но внезапно всё это заканчивается, я оказываюсь свободной, холодный каменный пол обжигает разгорячённую израненную кожу. - Как интересно… - тянет Ристур, медленно, словно потягивая густой вишнёвый ликёр через соломинку. Заставляю себя разлепить слипшиеся от крови и слёз ресницы. На полу лежит разбившийся пузырёк с ядом коммифоры – название словно само всплывает в голове. Спрятать его в заколке для волос – оригинально, сама бы я никогда до такого не додумалась. Ристур макает в крохотную лужицу палец, подносит его к изящному аристократически ровному носу, принюхивается. А я понимаю, что жить мне осталось совсем недолго. *** Хлопок – и сенешаль Ристура, респектабельный Картис, оказывается рядом, моментально телепортировавшись. Его явно не смущает мой вид – голое окровавленное измученное тело. - Сними с неё это! – Ристур капризным взмахом кисти руки указывает на мои серьги-амулеты. – Я хочу знать, кто приказал ей меня убить. - У вас есть сомнения? – бурчит старый менталист. – Господин, зачем же вы опять… - Мне нужны подробности. - Я ничего не знаю! – выкрикиваю я, а Картис монотонно ворчит: - Их невозможно снять силой, вы же знаете. Только если отрезать ей уши. - Так отрезай! – истерично взвизгивает архивампир. – Или сделай что-нибудь уже! Почему вокруг меня одна бесполезная ветошь?! Картис на меня не смотрит, но его ментальное воздействие, давящее, почти раздавливающее, я чувствую. Камень в кольце на пальце, тот самый, что с маленькой трещинкой в уголке, взрывается – крошечные осколки вылетают и на мгновение зависают в воздухе. Боль пронзает голову – от уха до уха, так, что кажется, новая кровяная струйка скользит по шее – а потом лопаются и серьги. Я подношу руку к шее под правой мочкой – там горячо и влажно. Голос Картиса доносится словно из подземелья: - Изрель. Сначала сказала, что снотворное, потом призналась, что яд. Девчонка знала, что это, но боялась. Изрель знает о ваших… маленьких слабостях. Хотела спровоцировать, а потом предъявить ноту протеста. Подозревает в связях с неспящими. Сука… - Идиотка. Какая нота протеста. Девчонка побыла здесь пару часов и ушла. Она ничего не сможет доказать. - Изрель не прокалывается так легко. - Всё бывает в первый раз. Никогда ещё меня не пытались убить так… топорно. Эй, ты, - он пинает меня в бок ботинком. – Поднимайся. У нас ещё вся ночь впереди. Неужели твоя хозяйка сошла с ума? Мне ли не знать, что это возможно даже для нас. Ристур хохочет, приподнимает меня за волосы, вливает в рот вино, а потом отпускает – и я падаю на пол, к его ботинкам. Они так близко от моего лица, что я могу разглядеть тонкую полоску бледной безволосой кожи над их краем. Мне уже почти всё равно. Металлическая заколка с острыми краями, напоминающая когти, лежит совсем рядом, и я протягиваю ставшую вдруг неподъемно тяжёлой руку, не отрывая её от пола. Хочется вонзить её хотя бы в ногу этому уроду, но можно и себе в горло. Дурацкий, бессмысленный, но красивый жест. Сжимаю пальцами металл и вдруг вижу то, от чего даже мои опухшие глаза открываются чуточку шире, а помутневшее зрение проясняется. Во внутренней стороне заколки металлическими лапками-держателями закреплён ещё один маленький пузырёк, точно такой же, как и его разбившийся собрат. И он цел. Я надавливаю на металлические скобы, липкие от крови пальцы скользят по ним, а потом нащупываю маленький рычажок – и едва успеваю перехватить склянку. Зажимаю её в кулаке. Ристур обхватывает меня за шею и легко, точно тряпку, усаживает на диван. Рукой зачерпывает из стоящей на столике миски несколько пирожных и размазывает это сладкое липкое месиво по моему лицу и груди. Любуется. А я, не выдержав, стираю свободной рукой размокший бисквит с губ. - Она тоже любила сладкое? – голос слабый, но на удивление чёткий. Делаю жест рукой в сторону ближайшего портрета – и кусок пирожного отлетает, впечатываясь в нарисованное лицо Милоры. Какая жалость, что тогда, с отравлением, у неё ничего не вышло… - Корова неуклюжая! – Ристур моментально оказывается возле портрета, стирая испачкавший его бисквит, а я давлю на крышечку склянки, вытягиваю руку – и выливаю содержимое в бокал. Не важно, кто его выпьет. Уже не так важно. Даже лучше, если это буду я. - Я ни в чём не виновата, - говорю я. Ристур уже стоит рядом. Может быть, он видел, что я сжимаю в кулаке пустой бутылёк. - Ты человек. Ты миг. Ты ничто. Ты должна умереть. Умереть – и остаться прекрасной, - он берёт бокал с вином со столиком и подносит к моим губам, а я покорно прикрываю глаза. - Умереть и остаться прекрасной, - бормочет Ристур и вдруг резким жестом отпрокидывает вино в себя. Несколько бесконечных секунд не происходит ничего, ровным счётом ничего. Я лежу на софе, Ристур сидит рядом, глядя на меня или сквозь меня. А потом бокал падает, томительно медленно, разбивается о каменный ледяной пол. Осколки взметаются ввысь – и раньше, чем они успевают приземлиться на пол, я вижу Картиса. Сенешаль смотрит на меня. На Ристура – его голова запрокинулась назад. Снова на меня. Делает какой-то неуловимый и словно бы замедленный взмах рукой – и я вижу зажатый в его руке узкий слегка изогнутый меч. Надо бы зажмуриться, но я просто не успеваю. И в первый момент удивляюсь, что ничего не чувствую, что боли нет. А потом… Голова Ристура падает на пол, кровь фонтаном обдаёт меня – хотя на самом деле её меньше, чем кажется. Картис отшвыривает меч прочь, опускается на колени. - Зачем? – хриплю я. - Помощь и жизнь нужны моей семье. Не мне. Я сам бы никогда добровольно не… Его трясёт, его так трясёт, словноначинается землетрясение. Руками с отросшими когтями он царапает собственную шею, будто норовя сорвать затягивающуюся на ней удавку. Белёсая пена проступает на бескровных губах. Целую вечность спустя я с трудом открываю глаза и вижу перед собой Санаду. Рядом с ним ещё какие-то люди, преимущественно мужчины. Они суетятся над двумя телами, бросая на меня редкие взгляды. Но эти взгляды почти неощутимы. Меня здесь словно бы и нет. Санаду набрасывает на моё голое тело плотный плащ – и прикосновение жёсткой ткани к обнажённой коже болезненно. Я с трудом поднимаюсь на ноги, равновесие удерживать так же трудно, как если бы я шла по натянутому над пропастью стальному тросу. Под нечитаемым взглядом Санаду прохожу к столику, на котором ещё осталось несколько пирожных – и засовываю одно из них в рот целиком. Уголки губ жалобно ноют, но жидкая густая начинка мягко обволакивает воспалённое горло. - Очень вкусно, - говорю я ему с набитым ртом. – Купи мне такие, если ещё увидишь.