V. Маяк для души.
12 июля 2022 г., 02:14
Ветер с моря дул, нагонял беду. И сказал ты мне: «Больше не приду».
Видно не судьба, видно нет любви, видно надо мной посмеялся ты. Ведь ты знаешь сам, как тебя я жду.
Времена пройдут, годы пролетят. Первую любовь не вернёшь назад.
Чимин постепенно превращается в ничто. Он медленно, но беспощадно становится преследуемой воспоминаниями тенью самого себя. Он тает, как самый сладкий кубик рафинированного сахара. Это как когда дыра внутри увеличивается до колоссальных размеров — тех самых, что уже нельзя уменьшить. Все в этом мире строится на повышении или понижении каких-либо показателей: достижений, навыков, денег, болезней. На равновесии же не строится ничего. Молоко портится, кости растут, дома строятся, заброшки рушатся, сериалы заканчиваются, любимые группы распадаются, на смену молочным зубам приходят коренные. Солнце робко просится в номер мотеля «Кирка и лопата» через зашторенные окна, напоминая, что наступил новый день. Каждое утро просыпаясь, Чимин думает, что оно может оказаться для него последним. Рука Чонгука разместилась на талии. Ей там, казалось, удобно. Чимину, к слову, тоже, но нужно вставать, нужно принимать душ, нужно чистить зубы, нужно завтракать. Нужно думать, что рука на талии — это всего лишь рука на талии. У спящего Чонгука губы всегда собираются бантиком — бантик с серебренной застежкой — это то немногое, что остается неизменным. Они проснулись в обнимку. Открыв глаза, Чимин посмотрел на Чона, надеясь, что всё это действительно было всего лишь сном. Но прошло слишком много времени и вблизи было видно, как изменилось лицо Чонгука. Чимин никогда не думал о том, как изменилось его. Может, прошедшие годы выдавали впалые щеки и мешки под глазами. Жара накладывалась на кожу толстым жирным слоем. Еще немного — и на груди можно было бы приготовить целый омлет. Кондиционер в номере отсутствовал, а вентилятор под потолком висел разве что для поддержания общего антуража. От жары хотелось избавиться, смыть ее с себя, а ненужные мысли из головы. Чимин аккуратно убрал чужую руку и встал с постели. Тихо, пока Чонгук с Юнги еще спали, он вошел в душевую. Кран над ванной скрипит и жалуется, нехотя подавая Чимину воду. Капли барабанят по плечам и стекают по спине, но не вымывают из головы мысли о бантике с застежкой. Он помнит безумную зависимость от этих губ: от того, насколько они растягиваются в улыбке, когда бросают остроты, от того, что они произносят в тишине ночи, от того, как они двигаются в нежности.Чон Чонгук — тот самый тип парней, который дает оттягивать свою нижнюю губу за пирсинг во время поцелуя.
Они, Чимин и обладатель этих губ, на самом деле, до жути чужие друг другу люди, прошедшие вместе незначительный отрезок времени. И весь этот отрезок состоял из сплошных: «А что понравится Чонгуку?», «А что он любит?», «Чонгук будет от этого в восторге точно-точно…». Чонгук был без ума от загадочности Чимина, а Чимин был без ума от Чонгука. — Чимин, ты там надолго? — вдруг раздалось за дверью. Голос хриплый. — Нет. — Просто и однозначно. Но Чон не отошел, он явно все ещё стоял у двери и, возможно, даже прислонялся к ней широким лбом. Несколько секунд набираясь смелости, он произнес тихо: — Потереть тебе спину? Вода стекала в слив. Пак не любил мыть себе спину, Чонгук какое-то время делал это за него. Даже сейчас он по-привычке оставил ту напоследок. Вода стекала в слив. Чонгук ждал ответа. — Входи. — И Чимин ответил. Мочалка мягко упиралась в спину и легонько бегала вверх и вниз, абсолютно не выполняя свою работу. Это были просто поглаживания и акт заботы, нежели мытьё. Пузыри на теле лопались и расползались по коже переливающимися кругами и овалами. С этой пеной, что щекотно скатывалась по ногам, казалось, мог раствориться он сам. Чонгук тоже знал, что осталось лишь смыть гель для душа, чтобы закончить. Он потянулся к крану, тот снова бренно завыл, и пустил теплую воду по позвоночнику. Вдоль кафельного покрытия стены стояли баночки с средствами гигиены, Чимин смотрел только на них. Поворачиваться он, стоит заметить, не хотел совсем. Плечей коснулось пахнущее, что удивительно, стиральным порошком полотенце. Поверх легла чужая ладонь. — Спасибо. — Я тоже помоюсь, — Чон направился к двери, — потом разбужу мелкого и мы спустимся к тебе, — он закрыл за собой дверь, оставив Чимина один на один с баночками из-под шампуня. Пак оделся, обнаружив пятно на футболке, снова пожалел о вещах уехавших в Рендж Ровере и вышел. Чонгук покорно дожидался свой очереди и, кивнув, юркнул в душевую. Юнги сопел, позади послышался жалобный скрип водопроводного крана. Капли барабанили по уже другой спине. Кто-то за окном выезжал с парковки мотеля. Утро шло своим чередом.❃ ❃ ❃
Столовая выглядит далеко не так, как Чимин ту себе приставлял. Здесь не белые стены с железной линией раздачи, холодным металлом обвивающей периметр. Эта столовая больше похожа на нечто европейское с крохотными столиками со скатертями в красно-белую клетку. Вокруг расставлены столы с железными емкостями для еды, в которых медленно томятся сосиски в томатном соусе, яичницы в обрамлении поджаристой корочки и хрустящие ломтики бекона. Чимин знает многое о шведских столах: о разновидностях, о том, как размещается хлеб — в центре стола раскладывают кисло-сладкие сорта, справа — ржаные изделия, слева — белую выпечку; знает, что он придуман скандинавами, которые, не желая тратить время на сервировку и обслуживание, набрасывали мясные заготовки в общую миску; он знает, что шведами он шведским не считается. Но не знает, как называются эти емкости. Он, черт возьми, еще слишком многого не знает. Пак останавливается возле трех высоких кувшинов с напитками и наливает себе полный стакан апельсинового сока. Теплый желтый цвет собирает в себя солнечные лучи и робко переливается в граненных стенках. Чонгуку он, этот сок, кстати говоря, тоже нравится. Старики мирно поедают свои омлеты, сосиски и беконы, кто-то громко мажет масло на тосты. Чимин случайно ловит на себе взгляд танцевавшей вчера с Чонгуком старушки и слегка кивает головой в знак доброго утра. «Доброе утро» — сколько смысла в этом словосочетании, которое безжалостно умирает за формальностью приветствия. Он разместился за самый дальний столик у узкого, тянущегося от пола до потолка окна и рассматривал вид на проезжую часть. Допивая сок, он наконец понял, почему в его воображении столовая должна была выглядеть иначе. В тот их уикенд они тоже остановились в небольшом мотеле горнолыжного курорта Ёнпхён. Утром они там позавтракали, днём катались на лыжах, а вечером, не желая сидеть в окружении серых стен, заказали себе еду прямиком в номер.Чимин обливался кровью, а Чонгук застыл, словно пруд в тридцатиградусный мороз, и смог лишь дотянуться до телефона в попытке дозвониться до мальчика-консьержа. Перед его глазами, казалось, расстилалось бескрайнее ничто. Надежды родителей, учеба, какая-то личная мечта неизбежно отдалялись. Вместе с ними отдалялся и Чимин. Пак это видел в чужом пустом взгляде.
— Вон он, — громко заявил Юнги за спиной. Чимин обернулся. Чонгук вошёл в столовую, тоже, надо полагать, долго привыкая к ее несоответствию своему воображению. За его ладонь сонно держался Юнги, почти висел, судя по всему, так и не выспавшись. — Доброе утро, — бросил Чимин, как только пара подошла к столу, не обращая внимания на то, что они с Чоном уже общались ранее. — Доброе, — удивленно произнес в ответ тот, замечая две полные тарелки на столе. — Ты с каких пор веришь в доброе утро? Юнги отцепился от Чона, как маленькая вагонетка, и уехал, воодушевленный разнообразием шведского стола. — С этих самых, — Пак указал на вторую порцию еды, как указывают на шпаргалку под партой. — Я тут взял тебе… если что, — он отвернулся к окну, — можешь добрать. — Тут все идеально, спасибо, — Чонгук присел и взял в руки вилку и ножик — очень аккуратно, почти выдрессировано. Какое-то время они ели молча: Чонгук с большим аппетитом — сказывалось вчерашнее отсутствие ужина, он в целом выглядел воодушевленным и даже взволнованным, а Чимин отламывал от всего по кусочку железными палочками, на самом деле, больше делил еду на части, чем съедал. — Я смотрел в твою тарелку, — Чонгук действительно смотрел в Чиминову тарелку, — и вдруг вспомнил, что твой отец ел именно это в тот самый завтрак, помнишь? — Первый и последний, — подтвердил Пак. — Я ведь ему не нравился, так? Ты говорил: «Нет, все в порядке». Но я чувствовал, что он считал меня… Как бы это сказать? — он задумчиво посмотрел на свое перевернутое отражение в ложке, — Подлым гордецом. — Это, в любом случае, лучше, чем быть отморозком. — Чимин никуда конкретно не смотрел. — Мама неправильно выразилась, она, — спешно начал оправдываться Чонгук, но его негромко перебили. — Уже неважно. Родители Чонгука силились подать на него, парня их сына, и в суд, и под стражу и, если бы то было возможно, подвергнуть экзекуции… Они очень пытались. Только талант — это не содержание сахара в крови; это часть хрупкой души, которую невозможно рассмотреть в линзу микроскопа. Где-то там, в разделе «До», некоторым приклеивают на лоб звёздочку за позабытые заслуги. У Чимина она тусклая и кроваво-красная — к большой беде — это он прочитал на сайте, посвященном звездам. Там же он узнал, что если приснилось, что на небе мерцает только одна звезда, то это к длительному периоду одиночества. Впрочем, талант — это ещё не все. Это как наличие лодки в море, как ложка при поедании супа — всему надо учиться. Юнги вернулся и гулко упал за стол с горой вафель на тарелке. Когда он с блаженством жевал, они хрустели у него во рту, а те, что стыли на очереди, тонули под слоем прозрачного кленового сиропа. — Это типо самые ахеренные вафли, — пробубнил он с набитым ртом. — Юнги, — Чонгук раздосадовано повел головой из стороны в сторону. — Слух режет же… «Типо» — относится к словам-паразитам, не используй его. — Это самые ахеренные вафли. — Так-то лучше. — А это что? — Юнги ткнул вилкой в нетронутый никем десерт. — Муравейник, — Чимин отломил половину, но так и не стал класть ее в рот. — Знаешь, как его делают? У муравьев из задницы выходит жидкость — кисло-сладкая такая. Мои родители, например, ее высасывали в детстве, — он улыбнулся с полного отвращения взгляда младшего. — Насекомых отлавливают и в специальном цехе цепляют за лапки, вот так, — Чимин поднял руки вверх, демонстрируя, как подвешивают несчастных муравьев в вымышленном цехе. — И они висят над огромным чаном. Аппарат с пальчиками подлетает к каждому из них, выцеживает немного жидкости, совсем крошечную дозу, и отправляет в камеру. Юнги смотрел, разинув рот, кусочки еды грозились вот-вот вывалиться из его рта. Старательно подавляя улыбку, Чонгук поддержал нездоровую фантазию Чимина: — А в клетках они бьют по прутьям решетки железными стаканами и ждут своей очереди. — Вы нормальные? — спросил Юнги серьезно. Чимин и Чонгук переглянулись: нормальные ли они, но ответа так и не нашли. — Ненормальные ни капельки! У меня настоящий вопрос есть, только ответьте честно, — он опустил взгляд так, словно звал понравившуюся девочку на бал, — Как появляются, ну… дети? Чимин и Чонгук снова переглянулись, но неловко замолкли, как если бы во время их реплик резко отключили громкость. Их смешки утонули в остатках апельсинового сока. — Здесь точно не до фантазий, — после минутного молчания произнес Чимин. — Придёт время, и ты обязательно сам все узнаешь. Просто, — палочки окончательно бросили препарировать муравейник, — это не область нашей… компетенции. — Иди и принеси мне еще запеканки, — обратился к Юнги Чонгук. — Она должна быть в тех мармитах около бекона. — Мармит? — переспросил мальчик, нехотя вставая из-за стола. — Да, сосуд для подогрева пищи… Эти, которые железные. Мармиты, значит. Юнги убежал за запеканкой и, надо полагать, ещё одной порцией ахеренных вафель. Чонгук дотронулся до затылка, почесал левую бровь и посмотрел на Чимина серьезно. Движения говорили сами за себя. Такой Чонов взгляд Пак не любил, особенно когда он нацелен на него. — Твои родители знают? Чимин отрицательно поджал губы. Чонгук отложил приборы и, промокнув рот салфеткой, вынул из кармана джинсов телефон. Это отдельное облегчение — вынимать из кармана телефон, когда сидишь — и продемонстрировал Чимину тот самый текст мелким шрифтом, в который вчера всматривался: — Вот. — На дисплее отображалась клиника в пределах Юсона. — Здесь тебе должны помочь, по крайней мере, стоит надеяться. Сначала внесем взнос, а потом я буду работать и… Чимин перестал смотреть в протянутый телефон и, опустив голову на плечо, как-то грустно улыбнулся: — Чонгук, ты ведь, наверное, знаешь, что там все слишком плохо. — Указательный палец утыкался в грудь. Сердце его — давно сорванный бутон. Потерявший дом и ориентиры. Чимину, если говорить откровенно, очень больно, но по нему этого, конечно, не скажешь. Та самая дыра в груди почти безостановочно горела огнём… и с аритмилом, и с корвалолом. И любовь здесь никакой роли не играла. — Ты сдаёшься? Тихо бренчала, звенела и звякала посуда. В мармитах томилась еда. Масло таяло на тостах. Чимин уклонялся от разговора: — Давай обсудим это как вернемся. Юнги окончательно пробудился, втихую выхлебывая в дальнем углу столовой чашку свежего кофе. Даже за несколько метров было очевидно, что это его первая в жизни кружка кофеина: глаза были готовы вылезти на лоб, а ноги, словно две пружинки, сжимались и разжимались. В детстве бывают именно такие моменты, которые нестираемым пятном запоминаются на всю жизнь. С каждой новой кружкой кофе, кто знает, может, именно это утро Юнги будет вспоминать с толикой ностальгии. На самом деле это, действительно, хорошая столовая, вафли на вид — аппетитные, а они с Чонгуком не такие плохие сопроводители.❃ ❃ ❃
Они быстро и без особых нежностей распрощались с женщиной на ресепшене и выехали с парковки в сторону Пусана. По радио крутили что-то в стиле фанк — очень легкое и задорное. Уже секунд пятнадцать играла знакомая мелодия, и Чонгук сначала неосознанно, а затем с энтузиазмом принялся под нее подпевать. Слова получались кривые-косые, с жутким акцентом, но смотреть на него было схоже с получением укола серотонина. Чимин слов не знал, но это ему нисколько не помешало. Песни из прошлого неизменно успокаивают, напоминая о далеком и прекрасном; именно в его недосягаемости заключается самая большая ценность. Мелодия заполнила собой салон, извиваясь меж кресел. Звуки — ведь тоже своего рода волны, на которых можно левитировать. Глаза приобретшие форму полумесяца вдруг зацепились за обозначитель над автобаном, и музыка, как и движение автомобиля, казалось, застыло. Табличка гласила гордо:«Пусан».
Весь его путь от рождения до этой самой минуты был направлен сюда же — домой; в то родное место, где когда-то появился на свет и откуда начал свой путь. Мама рассказывала, что вид с родильной палаты открывался на море. Она смотрела в окна, а Чимин на удивление умными глазами смотрел на нее. Электронная почта трещала под весом сообщений от Намджуна: по поводу амплуа священника, темной робы, правил ее носки — чтобы ни в коем случае не вешал четки на шею! И того, как стоит импровизировать, всего этого лишившись. Только вот, откровенно говоря, Чимину уже глубоко безразличен исход дела. Этим утром он это понял отчетливо. Чонгук вбивал нужный адрес в навигатор с умненькой картой Пусана. — Сначала по нашему делу, — обратился он к Юнги. — Потом твоего отца поищем. Ты же знаешь, как его зовут и прочее? — Конечно, — немного обиженно произнёс Юнги. — Ты меня за кого держишь? Чимин вдруг обернулся к мальчику, тот прислонился к двери, дергая за лямку своего комбинезона, и впервые осознал, насколько их, прячущийся за призмой взрослого, попутчик — маленький. Беззащитный, брошенный, очень похожий на Пака. Если он будет жить в его памяти, то постарается, обязательно постарается, защитить. Чтобы к Юнги по ночам не забирались серые коты. — Действительно, непростительно с моей стороны, — Чонгук бросил взгляд на дисплей за рулём управления и, обнаружив там каких-то двадцать семь вероятных километров хода, съехал к очередной заправке марки «Хан-ойл». — Заправимся. — Зажимая кнопку на рычаге коробки передач, он установил тот на яркую «Р», отстегнулся и вышел. Чимин отстегнулся тоже: — Я с тобой пойду. В магазинчике за прилавком сидел совсем какой-то невоодушевленный тип, его сморщенное годами проведенными в этом магазине лицо было похоже на складки помятой бумаги. Даже зайдя в уборную, Чимин ощущал на себе его тяжелый взгляд. Он умылся прохладной водой и вышел, не желая рассматривать свое уставшее отражение. В таких магазинах при заправках время всегда стоит, как монумент Стоунхендж на Острове пасхи. Здесь можно просидеть вечность и никогда не состариться. Вдоль окна продавали солнцезащитные очки. Чимин подошел к одному из стеллажей. Продукт ровными рядами демонстрировал чудеса рекламы марки «Рэй-бан», которая уже медленно становилась всем неинтересна. Спустя несколько минут Чонгук встал рядышком. Надо полагать, уже оплатил бензин. — Вот эти примерь, — Чон прикоснулся к оправе, в глазах читалось: «Можно?». Чимин замер, позволяя вносить коррективы в собственный внешний вид. За ушами разместились широкие душки. — Тебе идет. Пауза — совсем небольшая остановка между словами, но такая ощутимая, словно ее можно взять в руки. Взгляд Чонгука падает на губы, те пылают от одного лишь внимания. Страшно представить, что будет при касании с другими. Как хорошо, что Чонгук не видит, куда смотрит Чимин. Время плавится, а ведь прошла всего секунда, если не меньше.Столько же нужно для конца света.
Воздух дрогнул от утробного: — Эй, — мужчина в просевшем родстере клаксонил как не в себя. — Кто тут бензу заправляет? — Пойдем? — спросил Чонгук, с некой досадой посматривая на родстер. Чимин кивнул. Очки они так и не купили.❃ ❃ ❃
— Через тридцать метров — камера контроля перекрестка, — сообщала девушка из навигатора до ужаса бездушно. Пусан состоит из пятнадцати районов и многим не уступает Сеулу, как экономически, так и демографически. За исключением одного но: в Сеуле нет моря. Пусан же им живет. Автомобиль отражался в стеклянных зеркалах суперсовременного района Намгу. Чимин наблюдал за прохожими и магазинами бытовых прелестей. Один трек сменялся на следующий. — Чимин, смотри! — вернул его к пейзажу Чонгук. От одного края окна до другого тянулась синяя полоса: прекрасная, манящая. Чон улыбнулся — для него вид из лобового окна тоже что-то значил. Преследуя зеленую нить в телефоне, автомобиль завернул влево. Море скрылось за домами. — Вы прибыли к точке назначения. Дом писателя был скромный. Так бы начиналась простая незамысловатая новелла. Два этажа белой кирпичной кладки и аккуратный фасад тоже смотрелись по-европейски, но азиатские наклонности почти предательски выдавали приподнятые уголки крыши. Юнги приклеился к окну, как на липкую ленту и, смотря на уголки, выдохнул: — А почему мы сюда приехали? — Просто подожди, мы недолго, — Чон на всякий случай не глушил мотор. Чимин вышел из автомобиля и, преодолев небольшой передний двор, остановился у белоснежной двери. Понадобилось всего два коротких звонка, чтобы та магическим образом отворилась. Мужчина выглядел расслаблено, судя по всему, только недавно поднялся с постели. Не мудрено, что именно звонок Чимина и заставил того распрощаться с мягкой постелью. В его лице читалось что-то знакомое, но Чимин внимания не обратил. — Здравствуйте… — произнес он бесцветно, даже в некоторой степени бестактно — без робы и четок в руках; даже, как минимум, на шее.«Хана звонила… Хисан погиб, утонул. Только вчера, говорят, все было в порядке. Утонул, представляешь? Как будто плавать разучился. Уму не постижимо».
Мужчина сжимал ручку двери, костяшки медленно белели под гнетом сомнения. Без прелюдий: раз, два и закончили. Будет больно, но не больнее обычного. Ничего. Чимин протянул ладонь, готовясь морально к той пропитанной ядом игле, которая в очередной раз проткнет его сердце, как за спиной резко открылась дверь автомобиля и раздалось: — Пап! Дверца гулко хлопнула. Юнги бежал, путаясь в собственных ногах. Рука Чимина застыла в воздухе, так и не дотянувшись до адресата, уже удивленно нагнувшегося к… надо полагать, сыну. — Юнги-а? Мальчик накинулся на шею мужчины, того самого, который пишет гнусные романы с политическим подтекстом, и что-то лепетал на детском, неразборчивом. Вероятно, то значило: "Я успел тебя спасти". «Путь завершен», — раздалось у Чимина в голове, он слышал это голосом девушки из навигатора. — Вы его привезли? — спросил отец Юнги, пропуская сына в дом. Чимин не знал, что говорить. Он смотрел на не менее удивлённого Чонгука в салоне автомобиля. — Заходите на чай. — Нам на море надо, — вдруг разоткровенничался Пак. Они с Чонгуком завернули и, пройдя вдоль трех похожих друг на друга домов, вышли к морю. Чимин словно вдохнул нашатырного спирта — настолько закружилась голова. Пляж утопал в утренней свежести. В сезон здесь яблоку негде упасть, но в утро буднего дня они могут позволить себе насладиться блаженным безлюдьем. По правую руку неспешно ехал разрыхляющий песок трактор. Море расстилалось неожиданно грандиозно, это не то же самое, что смотреть на него через дисплей сотового телефона или поздравительную открытку из супермаркета. Необозримое нечто переливалось и тихо шуршало волнами. У пирса разместилась одинокая лавочка, беспрерывно наблюдающая за морем. Как же ей повезло. Чимин ступил в мягкий желтый песок и, пройдя по нему, как по легкому поролону, присел на деревянные жердочки и подтянул ноги к груди. Они со скамейкой стали почти что одним целым. Она ощущалась правильно, словно это самое место, на краю этой самой скамейки ждало все эти годы именно его с поджатыми к себе ногами. Он наконец понял за что так любят море: в воде равны все. К ней ты придешь без сотового и дорогого фрака. В воде все в образе первозданного живут настоящей, не обремененной тревогами жизнью и руководствуются лишь одним правилом: нельзя ругаться и злодействовать, ведь именно море возвращает тебе все, что ты когда-то отдал. Чимин сделал глубокий вдох: — Это не освежитель воздуха, - заметил Чимин, ощущая солёный вкус прибоя на языке. — Определенно, — подтверил Чонгук. — Гук, я так хочу на море. — Мы обязательно на него поедем, как только закончим все дела, хорошо? Может, им стоило рвануть именно тогда. Бросить все к чертовой матери и рвануть сюда на эту лавочку. Только Чимин не знает, что бы это изменило. Они ведь сидят сейчас здесь, совсем рядом друг к дружке, просто не могут позволить себе излишних нежностей. Может, все дело в том, что у любви, действительно, есть срок годности, но без дат и условий хранения на упаковке от изготовителя? Море на горизонте сливалось с небом. Их разделяла совсем тоненькая грань, не имеющая значения. Вот-вот чуть-чуть, и можно в нем, этом горизонте, расслоиться; просто превратиться в легкое отражение солнечных лучей на волнах. Раскачиваясь над исполинскими белыми китами, Чимин бы наконец узнал всё. Должно ведь быть на этой планете место, где не существует горя и обиды, где никто не плачет по ночам в подушку, стараясь не разбудить соседей. Королевство, в котором пожелания доброго утра, дня и ночи — не просто формальность. Когда-нибудь обязательно наступит день, и люди будут смеяться, как никогда не могли при жизни. — Меня не возьмут на небо, да, Гук? — Когда говоришь с морем нужно быть честным. — Чимин, если на небо и есть путь, то он проложен только для тебя. — Ты будешь искать меня там? — Конечно. — Даже если ты женишься и у тебя родятся много маленьких Чонгуков? — Я буду искать тебя, даже если не женюсь и у меня не родятся много маленьких Чонгуков. — Ты всегда любил пустые красивые слова. — Пока есть кому в них верить, они не пустые. Ты мне веришь? — Да, — отвечает он искренне, не добавляя того, что вертится в голове: «Всегда верил»; не спрашивая, верит ли в них сам Чонгук. — Чимин, пообещай, что мы поедем и будем лечиться. Я все еще виноват перед тобой за то, что не смог уберечь. Я тогда был словно под болевым шоком. А после того, как ты рассказал, почему не можешь обратиться к родителям, я понял, что ответа мы не найдем… И совсем закрылся. Позади послышались аккуратные шаги, и уже через несколько секунд к ним на скамейку взобрался Юнги с рожком мороженого в руках. Ему большего для счастья и не нужно было. — Я действительно не мог. — Знаю, — Чон кивнул. — Иногда я думаю, вдруг моя способность не в том, чтобы исцелять людей, а в том, чтобы питаться чужой болью… Но, даже так, — он посмотрел на заинтересованного своим лакомством Юнги, — все ведь получали то, чего хотели. — Ты бы хотел ее вернуть? Чимин покорно ждал ответа, который уже знал наперед. Чонгук тоже старался быть откровенным перед лицом мудрого небесного отражения: — Больше всего на свете. — Пару лет назад мы с прошлым напарником получили заказ, — начал Чимин неожиданно, сердце забилось, как не билось уже давно. — Тот старик, ему было лет так восемьдесят, обладал талантом посредника: брать у одних… неважно что, и отдавать другим. Знаешь, как семейный психолог повышенного уровня. И в чем был основной прикол, — Пак осекся, но, сделав глубокий вдох, продолжил. — Он нанял меня сам. Эта способность лишала его самого всех тех чувств, что он желал испытать. — Чонгук перестал глядеть на море и смотрел теперь только на Чимина, встревоженно. — Он научил меня… — очередная пауза легла на плечи. — К черту объяснения, — Пак резко протянул свою руку и коснулся чужой груди, Чонгук слегка отшатнулся. Чайки оторвались от пирса и поднялись высоко-высоко. Прилив потянулся к лавочке, словно ему то было жизненно необходимо. Силясь дотянутся до того, кто близок к нему по таланту. — Я вернул тебе твою способность. Теперь ты дальше можешь творить, — Чимин улыбнулся дрожащими кончиками губ, — великое благо. Классно, правда? Зачем Чон смотрел на свои руки было неясно, он бы, в любом случае, там ничего не обнаружил. Со стороны казалось, что его кофейные зрачки засверкали. Он тоже не долго думая потянулся к Чимину в попытке залечить чужие раны на сердце. Только Чимин знал — не получится. Луна уже давно смыла их следы с берегов друг друга. Чон смотрел с надеждой — надежду в глазах ни с чем не спутаешь, но Пак ничего не ощущал: ни восстановления, ни исцеления. Он лишь кивнул своим мыслям и отвернулся снова к морю. — Ты чувствуешь что-нибудь? Не молчи, — просил Чон. — Чтобы научиться пользоваться этим талантом мне понадобилось несколько лет, сейчас тебе тоже придется учиться всему заново. Это как вставать на коньки после серьёзной травмы, понимаешь? — Юнги, давай, — Чонгук подтянул к ним мальца. Рука, сжимавшая мороженое, опасно дёрнулась. — Приложи ладонь. Просто сконцентрируйся, подумай о том, что ты — это большой мармит для чужой боли. Чимину очень плохо, ты должен ему помочь. — Хорошо-хорошо. Юнги серьезно ткнул в ребра Чимину, стало немного щекотно. Чонгук терзал кольцо в губе, мороженое таяло. Жаль, оно, наверное, было вкусным. Ничего не происходило. — Ты же сказал, что можешь исцелять людей, — хриплый голос дрогнул, как если бы в нем проступали слезы. — Ну же! — Что не так? — непонимающие дергал головой Юнги. — Я не понимаю, мама всегда говорила, что я — ее самое главное спасение. Она клала мою руку вот так и ей становилось легче. Честно! Он был готов расплакаться. Его пугал, до треска в интонации пугал Чимин, смотрящий на него уже откуда-то очень далеко. — Все в порядке, Юнги, — Пак разместил свою ладонь на крохотной макушке, — тш-ш. Чайки пели — совсем близко, и мерный бриз поднимался над морем. Вот о чем море своими приливами и отливами говорит нам на самом деле: молоко портится, кости растут, дома строятся, заброшки рушатся. Дети неуемно будут спрашивать откуда они взялись, а старики мечтать вновь окунуться в молодость. В этом и есть равновесие; баланс в дисбалансе. — Чимин, пообещай, что мы поедем и будем лечиться, — повторил Чонгук, приподнял вторую ладонь Чимина и схватился за нее, как держатся за канат на устрашающей высоте. — Сейчас ты отдохнешь, тебе станет легче. Я буду стараться, и ты будешь.Чон Чонгук — поступивший однажды плохо, хороший человек.
Пак Чимин — плохой, мечтающий в этой жизни сделать нечто хорошее.
Бог и Дьявол… они именно такие: в бескрайней попытке достичь того, чего лишены.
В попытке прикоснуться друг к другу, даже если это способно всё разрушить.
Взаимоисключить.
Что, если именно так и произошел большой взрыв?
Он всю жизнь провел в погоне за ощущением, пытаясь запомнить каждую искреннюю улыбку, каждое снисходительное сопереживание. В его коллекции самые изысканные воспоминания, которые забывать до дрожи на кончиках пальцев страшно. Только некоторые вещи случаются вопреки жадному «Хочу». Вот бы на небе было крепкое виски и вкусное сливочное мороженое, а рядом сопел обладатель самых родных на земле губ. Даже мороженого не надо, лишь бы просто сопел, а затем проснулся, чтобы снова обнять. Как уже не обнимет здесь. Тот, кто дал Чимину повод хоть не надолго, но улыбаться. — Обещай, Чимин. Он бы пообещал — сил на это как раз оставалось, но одно самое важное обещание они ведь уже выполнили. И правда, ради которой Пак Чимин ехал на море, заключается в том, что очередное он давать уже не хочет. Трое на лавочке, не считая печального вафельного рожка. Трое смотрели на море, находя в нем что-то свое: один — надежду, второй — сожаления, а третий — просто море; таким, какое оно есть. С пирса стекали соленые капли, с вафельного рожка струйки холодного десерта, с Пак Чимина, из его тусклой звезды, последние силы. Единственное, что он сейчас может сделать — успокоить растерянного мальчика и совсем немногоПравда, слышишь?
Очень тихо.
Прислушайся.
