Море в конце дороги

— Чайки никогда не останавливаются в одном и том же месте дважды. Они, если так можно выразиться, путешественники-эксперты, ни к чему не привязаны и не оглядываются на прошлое, — Юнги вертит в руках туристический журнал, который явно не мог найти себе ни места, ни пути домой в этой глуши. Сколько чайки заплатили издательству за рекламу останется загадкой. Юнги читает по слогам, но достаточно бегло. — Где бы они ни были, построить гнездо могут за… запро-сто, — он всматривается в текст, — хоть из банок «Кока-колы» или мусорных пакетов. Чимин сидит рядом, пытаясь не шевелиться. По обе стороны тень от высокого баннера беспощадно обрывается. Прикрыв глаза, он слышит птичьи выкрики, высокие и обреченные. Далекие. С примесью бриза. Он ведь даже и не знает, как он ощущается на самом деле… этот бриз. Лишь может предполагать, основываясь на запахе освежителя воздуха с «Морской свежестью», который стоит в туалете клиники над сливом. Он знает, что это не похоже на озеро или пруд, и тем более на чертов освежитель. Море — это нечто иное. Догадки все равно до ужаса далеки от правды. Потому что это как представлять себе Юпитер вблизи — безуспешно. — Юнги, ты был на море? — спрашивает он у младшего, все еще не размыкая глаз. — Да, бывал в третьем классе, — судя по звуку, Юнги швырнул камень к забору, задев массивную шину чужого пикапа, — к папе ездили. — И как тебе? — На что Чимин надеется тоже остается загадкой. — Нормально, море как море, — бесстрастно произнес мальчик, словно говорил о стакане с водой, нежели о море. Чимина это даже слегка расстроило. Он слишком долго об этом мечтал. Срок эксплуатации мечты, кажется, превысил свою годность настолько, что она набухла и стала ранимой, вот-вот готовой лопнуть. С каждым днем желание увидеть море становилось даже не планом на будущее, а навязчивой идеей, раскалённым шаром обжигая карманы. Чимин не верит, что на небе только и разговоров, что о море. Не хочет даже прикидывать, ведь знает точно: ему, в любом случае, там не место. На небе, наверное, ищут своих. Долго, если не вечно, чтобы жизнь после смерти не казалась серой и безынтересной. Кого бы искал он? Надо полагать, что себя — того маленького Чимина, который ушел и потерялся лет двенадцать назад. Его на небо не возьмут. Ведь… Что может быть хуже самоубийцы? Разве что тот самоубийца, у которого не вышло. Юнги уже обогнул его из-за спины и разместил ладони на Чиминовы плечи, ребенку ощутимо скучно. Чимину же скучно куда менее заметно. — Это что у тебя такое? — раздается у уха. Пальчик, размером с источившийся карандашик, указал на те самые шрамы; те, что можно было увидеть. Чимин долгое время врал всем, что это кот. Этот самый кот любил Чимина царапать, появляясь всегда в самые жуткие ночи. Кот был большой и серый, садился на грудь, парализуя, и безжалостно точил когти о его плоть.

Чимин и кот — созависимые друзья.

Если Чимину плохо, коту плохо тоже.

Если плохо коту, то Чимину, разумеется, еще хуже.

— Знаешь как очищают молодую картошку? — вдруг придумал Пак. — Ее кожуру, а она очень-очень тонкая, соскребают ножиком. Движение начинается с картошки и заканчивается у основания ладони, только я все не приловчился и постоянно резался. — Так часто картошку резал? — спрашивает Юнги. — Бывало, — уже без заинтересованности в диалоге бросает Чимин и открывает глаза. Первое время все белое как в чистилище. Наверное, мир тоже был таким в самом начале. Чонгук мерит шагами периметр парковки. Телефон у его уха то и дело ловит на себе лучи солнца. Он пытается доказать кому-то, вероятно даже Намджуну, что машину угнали вместе с вещами. — Зачем ты так с собой? — спрашивал Чон, разглаживая, словно складки помятой простыни, шрамы на чужом запястье. — Я был глуп, — отвечал Чимин без тени сожалений, за влюблённостью все остальное кажется незначительным и даже каким-то забавным. — Но и сейчас я знаю, что я ничего не знаю. — На самом деле, у этой фразы есть продолжение, но оно не такое популярное. Поэтому и понимают цитату по-другому. Сократ говорил… Чимин отбирал способность лишь дважды. Первым был родственник со стороны отца — многим младше, но на порядок любимее. Его талантом был… Чимин не вспомнит, хоть убей: то ли фигурное катание, то ли легкая атлетика. Спорт, Чимин ухмыляется, спорт — это жизнь. Те его чувства нельзя было назвать завистью, но обида извивалась вечно голодным червем среди внутренностей. Этот зверь, спрятанный за маской крохотного безобидного насекомого, и толкнул Чимина на того мальчика в узком дверном проеме небольшой трешки на Намдэмуне. Короткая потасовка между дальними братьями разбилась о подтрунивания и смех взрослых. Никто ничего, разумеется, не понял. Только вот мальчик, точно… Чимин вспомнил, но уже не скалился в тени баннера, то было плаванье. Потому что мальчик на следующий день утонул. Чимин знал точно, что виноват во всем именно он — в ту самую секунду он что-то почувствовал; нечто большее, чем выплеск обиды. То было жжение от рук до самого сердца, как игла прошедшаяся по венам и острием проткнувшая один из клапанов. В ночь похорон он был один на один со своим отражением, с тем убийцей в зеркале, к которому не могло быть сострадания. Которому страшно смотреть в глаза; на которого невозможно смотреть без ненависти. Он не знал, как объяснить родителям зачем тогда взялся за лезвие. Не мог признаться почему заперся в ванной. До сих пор не может. Но он дал себе второй шанс, поступив в медицинский, чтобы как-то компенсировать уровень кармы, или… чего там еще. Неужели предназначение его дара — лишить дара оставшихся? Тогда в мире, возможно, бы всех любили одинаково. Приехал сухонький мотоциклист в карбоновом шлеме, рев его мотора внес свои коррективы в бездвижный полдень. — Что он имел в виду: «Только не тебе такое говорить»? — Юнги давно избавился от брошюры и от скуки подпирал подбородок ладонями, локти упирались двумя штыками в колени. — Я понял, чем ты занимаешься. Мама рассказывала, что у нее был прапрадед, который отбирал у людей способности. Его посчитали… как его, — мальчик несильно хлопнул себя по лицу, — еретиком, вот, и посадили в тюрьму. Только это не тюрьма у них была тогда, — он поднял взгляд к Чонгуку. — Ты украл что-то у него, да? Чимин обернулся к Юнги, на левый глаз все-таки безжалостно напало солнце, он зажмурился и устало выдохнул: — Юнги, реально, лучше бы мы тебя с собой не брали. Чимин терпеть не может романтические комедии и мелодрамы. Потому что в них говорят, что любовь неизменно побеждает. А он никогда не любил пустых слов. — Чонгук, — прохрипел он той ночью в испуге. Ладони похолодели моментально.— Чонгук, ты только… Может, они любили друг друга не так сильно. Может, они и вовсе друг друга, на самом деле, не любили. Или любили, но недостаточно. Он тогда вылез из-под Чона, как из-под завалов обрушившегося здания. — Гук, ты только не нервничай, — выпалил он. — Что, солнце? — спросил Чонгук, прикрывая их внезапно не возбуждающую наготу. — Ты… — Чимин схватил со стола у постели нож, посуда так и осталась после ужина, и приложил к запястью, — ты только не пугайся. — Чимин, положи нож. Что случилось? — Чон осторожно вытянул руки в попытке аккуратно отобрать у Пака столовый прибор, но застыл, стоило тому без единого признака боли провести по податливой коже. — Чимин! — Попробуй залечить. Чонгук накинулся, без сомнений намереваясь затянуть кровоточащую рану, но пальцы его беспорядочно ползли по руке, размазывая все больше и больше крови. Он судорожно давил и даже принялся причитать, но алые капли стекали с их ладоней прямиком на белоснежные простыни. — Не выходит, — Чонгук поднял глаза, в которых Чимин увидел столько ужаса, словно Чон наблюдал за тем, как рушится его родная планета.

Ведь не страшно смотреть на конец света,

страшно наблюдать за человеком, который на него смотрит.

— Я, кажется… — произнес Чимин на последнем дыхании. Алые разводы увеличивались в размерах, покоряя миллиметры белой ткани. Ее ведь теперь придется кому-то отстирывать. — Почему не получается? Чимин был готов умереть там же. В грудной клетке становится чертовски мало места для неисправного сердца. Словно в Чимина попали из-за спины исполинским копьем — не целились даже, но попали прямиком в самый важный орган. По телу прошла волна раскаленной магмы. Всё, что он успел услышать было детское встревоженное: — Эй, тут твоему другу плохо!

❃ ❃ ❃

Его, кажется, заносят снова в забегаловку, мимо пролетает дверной проем, колокольчик над ним, удивленные лица и небольшие ладони Юнги. — Я не хотел, Чонгук, — бормочет Чимин словно в бреду, но его, наверное, не слышно. — Я не хотел. Даже когда это невозможно, даже задыхаясь. Он будет просить прощения. — Я знаю, — отвечает Чонгук как-то отстраненно или это только так кажется? — Чимин, где твои таблетки? Корвалол или Аритмил… Те самые пальцы в обрамлении массивных колец расстёгивают ему воротник. Те самые пальцы распускают ремень. — В сумке бы… — закончить ему не дает собственный язык. В той самой, что уехала вместе с Рендж Ровером и парочкой бутылочек виски. Как же все-таки чертовски жалко виски. — Ты должен их с собой носить. У кого здесь есть нитроглицерин? Шуршат упаковки и блэйстеры, кто-то причитает. Юнги тихо похныкивает, как если бы Чимина уже хоронили. Ему под язык кладут, надо полагать, нитроглицерин. Как минимум, аскорбинкой это назвать трудно. Только если бы они снимались в кино. Жаль, они не на съемочной площадке; Жаль, это не игра; Жаль, Чимин болен и все совсем как-то не киношно. — Скорую вызываю? — кричит кто-то из-за стойки. — Юнги, возьми его за ноги, — командует Чонгук. — Их надо приподнять. Нитроглицерин своё дело знает. Он, в отличии от Пака, творит благое дело. — Не надо скорой, — Чимин отклеивает от неба свой язык. — Я чувствую себя на все сто. — Чего тут только ни случается, — причитает все тот же голос у кухонного окна. — Вон на днях и вовсе двое парней нас ограбить хотели. Даже пушки вытащили, только они были липовые. Да и… было бы что грабить. — Да они торчки были, говорю же, — отвечает ему голос их официантки. — Можете оставить себе, — произносят скромно. Видимо, Чонгуку отдали нитроглицерин насовсем. — У меня еще пачка есть. Протяну. — Спасибо, — отвечает Чон. Реальность беспощадно принимает свои некинематографические очертания. Чонгук запускает пятерню в отросшие волосы и медленно переводит дух, как тогда после первой их совместной госпитализации парня с обмороком. Чимин видит его смутно, как если бы смотрел через намыленное стекло, но бесспорно ощущает чужое облегчение. — Так что там? — Чимин приподнимается и застегивает на себе ремень. Чонгук тянется застегнуть и пуговицы, что свободно висят по обе стороны от впалой груди, но отчего-то оттягивает руку обратно. Казалось, они с рукой живут разной жизнью. Он присел рядом, освободив пространство перед собой, и произнес: — Я связался с людьми, нам новую машину привезут. Для Юнги уже налили горячий чай, он выглядит довольным и расслабленным, словно выиграл в лотерею. Закрадывалось чувство, будто он хныкал намеренно, давя на жалость местных сердобольных. На столе лежат блеклые и местами плохо пропечатанные разукрашки с супергероями. — Это мой дар и мое проклятье, — заносит красным в поле для красного Юнги и повторяет реплику соответствующего персонажа. — Кто я? Я… — он поднимает взгляд к Чимину. — А молока еще можно? — Нельзя. — Почему? — Карандаши катятся по столу в разные стороны. — Горячее же! — Запрещено законом, — отшучивается Чимин устало. — Ну и злюка ты… — бурчит Юнги раздосадовано, его щечки надуваются как небольшие розовые зефирки. Чимин подмигивает, очень уж захотелось, и хитро улыбается: — Знаю. Рука Чонгука разместилась на плече Чимина и совсем ненавязчиво и даже с некоторой заботой то поглаживает. Следуя по направлению его движений, бешено носятся мурашки. Но Чимин делает вид, что все идет своим чередом; что это не переворачивает его мир вверх-дном. Иного ему просто не остается.

❃ ❃ ❃

Это уже совсем другой салон — уже очевидно побывавший не на одном межгородском выезде. Тут и пахло соответствующе и двигатель возмущался по-старчески, даже радио трещало зерном. Чимину, как ни странно, этот автомобиль нравится больше. Так привычнее. Мимо пролетают широколиственные и смешанные деревья. В школе они изучали разновидности растений нижней горной полосы, но сейчас это меньшее, что его заботит. Юнги тоже наблюдает за пейзажем и борется с дремой. Само себя развлекает радио. — Сегодня в программе: «Признавашки!», — доносится из пыльных динамиков. — Звоните нам по номеру три-семь-два-четыре-четыре и признавайтесь в своих чувствах. Кто знает, может, это ваш шанс на успех? Чимин чувствует, что должен собрать полный пазл. Картину его недолгой жизни, а она началась после встречи с Чонгуком, мелкой мозаикой: как они познакомились в последний год обучения в медицинском. Несмотря на высокие ожидания родителей Чонгука к нему, и отсутствие каких-либо со стороны Чиминовых, они оба только начинали жить, готовые выплыть на поверхность головастики. То, что ждало их впереди — прекрасная жизнь, полная житейского счастья. Только они зачем-то влюбились друг в друга. Пак Чимин отбирал чужие способности, словно демон высасывающий души. А Чонгук эти поломанные жизни исцелял. Это два таланта того уровня, в который почти никто не имеет привычки верить. И оба друг другу противоположные. Только если Чонгук — это бог, которому готовы преклоняться, то Чимин это дьявол, от которого бегут прочь. Люди, скорее, пожелают в него не верить, ведь им кажется, что противоположность светлому — они сами. Чимин просто уговорил этого бога на небольшой отпуск, который, увы, затянулся. Вплоть до этой самой секунды. После того, как он очнулся в больнице с катетером в запястье, Чонгука рядом уже не обнаружил. Он следил за изменениями облачных форм за окном без единой мысли и пытался отыскать там ответы на свои вопросы, сформировать которые был не в силах. Через три дня пришли родители Чонгука — люди, не будь те прожженными азиатами, Чимин бы поверил, что они из Англии — холодные и чопорные. Он помнит этот вопрос, тоже лишенный смысла: «Что ты сделал с нашим сыном?» Закономерного ответа у него не было. Чимин отбирал способность лишь дважды. Второй его разрушил окончательно. Они с Чонгуком по-прежнему общались после того уикенда, то были односторонние «Как ты?», но и те быстро, словно изгнивший плод обернулись зловонной жижей и впитались в землю. Формально, они все еще пара. Сладкая парочка практикантов, которым все завидовали. Оба бросили учебу. Но не друг друга. А Чимин всего-навсего хотел своего парня сквозь тихие стоны. Хотел в самом искреннем смысле — ощущал в том потребность. Их уединения всегда несли, как Чимину казалось, целебный характер; не зря ведь учились на медицинском. Быть наедине — это укрываться от невзгод в мир, в котором на короткий отрезок времени все проблемы становятся незначительными. Как если бы их вовсе не было. И все, что остается важным — тепло чужого-родного тела рядом, его тяжелое дыхание, его ритм, который невозможно предсказать, а можно лишь уловить каждой клеточкой своей души. — «Дорогая Миндже, твои глаза… — читал ведущий беспонтовой программы. — Они такие нежные, а взгляд теплый как пуховое покрывало. Я тону в нем». Ох, это так мило. Я чувствую, что мое сердце буквально растаяло. Звоните нам, звоните! Мы ждем. Лежа перед ним абсолютно нагим, полностью открытым и готовым ко всему, что тот готов был с ним сделать; понимая, что Чонгук сейчас — и его спасение, и погибель в одном лице. Чимин хотел его ощутить полностью, хотел всего его себе. И поплатился за собственную жадность. Чон ведь тоже был оголен, без стыда демонстрируя свои линии и изгибы, вот только по-прежнему оставался закрытым как сундук под несколькими замками. Чимин, действительно, был к нему ключом, но лишь одним и то, руку можно отдавать на отсечение, неподходящим. — Вот здесь останови, — просит он у зеркала заднего вида, смотреть в направлении Чона — невозможно. Чонгук замедляется у одинокой заправки. — В туалет надо. Чимин вышел и ушел в сторону заправки. Из радио по-прежнему доносится голос ведущего. Он повторяет номер в надежде, что кто-нибудь ему все же позвонит. Чонгук терзает кончиком языка кольцо в губе и рассматривает открывшийся пейзаж, солнце давно опустилось за горизонт, словно утонув за ним; небо было окрашено цветом спелого винограда с лёгкими желтыми разводами. Фонарь, заправка, телефонная будка, скромный магазин «Дрю». — Май того года выдался не из легких, — вдруг доносится из радио блеклым, почти прозрачным голосом Чимина. Чонгук прикусил губу. — Я много злился, часто срывался, нередко напивался до беспамятства. Долго не мог понять, почему так произошло. Искал закономерности. На самом деле, даже не надеялся, что получу ответ. Юнги отрывает тяжелую голову от стекла, хлопая глазами, придвигается к магнитоле и спрашивает у Чонгука: — Почему он в радио? Чонгук тянется поставить погромче. — Только спустя три года до меня дошло то, что я упорно отвергал; старался не замечать, так, будто это ничего не меняет. Как оказалось, меняет… кардинально. Дело в том, что ты никогда мне не верил, вплоть до того самого момента. Ты, судя по всему, полагал, что я играю. Может, подыгрывая, ты находил это забавным или даже сексуальным. Вот почему в тот день… в ту ночь ты в первую очередь как-то нервно и глупо улыбнулся. Я сам виноват, что ты мне не верил, но очень надеялся, что пронесет. С осознанием пришла некая удовлетворённость. Не такая как когда тебе наконец рассказывают долгожданную правду, а на грани смирения; будто ты долго и усердно боролся уже зная, что дело обреченно на провал. Как бы… чтобы закончить красиво, — вздох, минутное молчание. — Еще я думал, почему это настолько нас раздавило… ведь, раз мы подобного не выбирали, то должны были, наверное, как-то сплотиться на фоне несправедливости; Я этого так хотел: быть частью чего-то большего. Только вот размышления снова вернули меня к тому, что ты меня не любил и… и смирился окончательно. Чимин прижимается лбом к исписанному и исцарапанному легкими манипуляциями стеклу телефонной будки и ловит себя на том, что уже с минуту накручивает провод от телефона на указательный палец. — Даже сейчас, — выдыхает он уверенней, — я смотрю на тебя и понимаю, что это конец. Чимин вешает трубку, послышались короткие гудки разъединения. Любовь ведь не выбирают, любимых не обвиняют, а забытым не звонят, так ведь? Если вся его жизнь — прошлое, он готов идти, оглядываясь. Всегда. Он вылез из будки и медленно подошёл к машине, ощущая себя на дюйм спокойнее, и, отворив дверь, сел. — …было мало похоже на признание в любви, но спасибо за искренность. Зачем еще нужны «Признавашки»? — лепетал ведущий, но Чонгук его отключил. До мотеля они ехали в тишине.

❃ ❃ ❃

— Подписали? — женщина лет пятидесяти подправляет мизинцем свои небольшие очки и с подозрением посматривает на Чонгука. Он кивает ей в ответ, и она с явным усилием достает из нагрудного кармана крохотный ключ. Им она отворяет ящик с ключами побольше. Скрюченные ревматизмом пальцы бегут по металлическим рядам и останавливаются на номере 136. Она кривит рот своим мыслям и выплевывает: — Ваши ключи. Чимину этот тон не нравится. В нем столько презрения, что оно, казалось, способно залить все два этажа этого забытого богом мотеля. Знала бы она с кем разговаривает. Мотель состоял из ста пятидесяти номеров, основного и персикового залов, бильярдной, столовой, небольшой зоны отдыха и магазина «Что-то с чем-то». Предназначение персикового зала им, впрочем, так никто и не раскрыл. Их мягкие шаги пронеслись по бордовому ковролину, тот был местами истерт и испачкан. Дверь со скрипом отворилась, демонстрируя несколько квадратных метров сомнительных предметов мебели: стол, стул, настольный торшер, покрытое разводами зеркало и две односпальные кровати. — Вот это хоромы! — Юнги вертится под потолком, проследить траекторию его движений кажется почти невозможным. — Она издевается… — вздыхает Чонгук. — Вряд ли бы она предложила нам двуспальную постель и люльку для Юнги, — Чимин проходит чуть дальше, половицы под подошвой поскрипывают в такт. — «Кирка и лопата» — читает он название мотеля на обложке справочника и фыркает себе под нос. — Все что нужно для того, чтобы вырыть себе могилу. — Продуманный сервис, — пытается пошутить Чонгук, но ему видно совсем не смешно. Юнги взбирается на постель и пробует прочность пружин в матрасе. Те жалостливо скрипят и просят им помочь. Чимин самоотверженно ждет, когда мальцу надоест, а Чонгук убирает чек во внутренний карман кожанки и спрашивает как бы невзначай: — Там танцы в основном зале. Пойдем? — Да! Да! Да! — вылетает Юнги из номера и уносится в направлении, надо полагать, основного зала, даже не зная, где тот находится. Чимин позволяет себе лукавый взгляд: — Приглашаешь меня на танцы? Чонгук его возвращает: — Позволишь?

❃ ❃ ❃

Танцы в мотеле «Кирка и лопата» напоминали вечер пенсионеров в средненьком санатории. Седые макушки медленно плавали под запись чего-то в стиле ретро. Стоял запах увядающей жизни, зубной пасты и накрахмаленного белья. Вдоль стен, приклеенными, сидели престарелые постарше. Они наблюдали за танцами пре-престарелых и провожали их легкими движениями свою молодость, остатками пыли и мусора собиравшуюся в углах. Все эти люди… они ведь сами по себе бессмертны, и души их не могут сморщиться под давлением прожитых лет, но оболочки, сидящие здесь до сих пор, уже давно увяли. Чимин ощущал себя схоже. Юнги дрыгался в центре зала — в любом случае, танцем это назвать, стоит заметить, было трудно. Мальчик контрастом выделялся на фоне стариков, словно пятно горчицы на серой футболке. Широко раскинув руки, он качается из стороны в сторону, как если бы его тянули в разных направлениях. Чимин даже представил, что то были его родители — живущие в разных городах мама и папа. Точнее, теперь лишь папа. От таких мыслей неизбежно становится грустно, он отворачивается и тупит взгляд в слабой Маргарите, очень разбавленной и совсем невкусной. Чонгук сидит напротив и, осушив уже три такие коктейля, наблюдает за тем, как течет вечер. Он сидит уже без своей косухи — в майке, и подпирает голову кулаком. Краем глаза Чимин замечает, как одна из старух отлипает от своего места у стены и берет курс, судя по всему, прямо на них. Она еще давно приметила Чонгука, различая в нем… бога, наверное. Сейчас должно произойти то, что происходило всегда — кто-то потребует Чонова внимания, сильно в том нуждаясь. Потому Пак смотрит в эту свою безнадежную Маргариту и делает, насколько это возможно, незаинтересованный вид. Только женщина останавливается чуть раньше, намного раньше, чем если бы хотела остановиться возле Чонгука. — Ты такой красивый мальчик, — обращается она отчего-то к Чимину. Перепутала или зрение подвело? — Такие нежные черты лица, составишь мне компанию? — Извините, — он принялся судорожно переводить взгляд со старухи на танцпол, оттуда на Чонгука и обратно к пожилой женщине. Уши запылали, как если бы к ним приложили использованную свечу зажигания. — Я не танцую. Длинное платье в желтый цветочек еле заметно колыхнулось, бабушка сделала шаг к Чону: — Тогда тебя. — Если он разрешит, — Чонгук смотрел на Чимина и, действительно, полный серьезности, ждал согласия. — А я тут при чем? — Чимин смутился окончательно. — Танцуйте. — Очень красивый мальчик, — все еще причитала бабушка, уводя за собой Чонгука на танцпол. — Красивый, — согласился с ней Чонгук. Пока играла японская группа Neil & Iraiza, Чимин заказал себе стакан воды и наблюдал за тем, как партнёрша Чонгука довольно улыбалась, приобнимая своего кавалера. Может, когда-то она так же танцевала со своим возлюбленным. Песня окончилась. Чонгук проводил старушку до ее привычного места и подошел к Чимину, демонстрируя тому свою ладонь. Паку понадобилось полминуты, чтобы осознать — его приглашают на танец. Чон всего лишь протягивал руку, но от этого сердце щемило, трещало, выло, испытывая все чувства сразу. Чимин вдруг улыбнулся, а это приятно до легкого головокружения, но все же отказал. Он Его сердце такого контакта не выдержит. — Тогда, может, хочешь прогуляться? — спросил Чон, убирая руку в карман джинсов. Нельзя было сказать, что отказ его расстроил. Он и сам знал, что танцевать они не будут. — Надо его загнать в номер, — Чимин указал головой на Юнги. — Да он в таком трансе, сейчас сам полетит. Юнги устало вырвался из толпы стариков, как из тесного лабиринта, и примкнул к их столику. Смачно и от души зевнув, он прислонил свою неустойчивую голову к Чонову плечу. Казалось, он мог заснуть в абсолютно любом положении. Ручки устало висели вдоль туловища, а лямки комбинезона, тоже уставшие после тяжелого дня, свисали с плеч.

❃ ❃ ❃

На карте любой страны есть такие города, названия которых никто не читает. Они просто есть, бессмысленным набором букв отображаясь среди огромных мегаполисов. Просто заполняют пустое пространство. Если такие города увеличивать, то ничего кроме кривых линий там обнаружить нельзя. И где-то по этим кривым линиям ходят никому не известные люди. Покупают что-то в небольшом местном супермаркете, заказывая те сласти, которые пробовали у своих родственников в Пусане. Этот город не похож на тот, из которого Чимин уехал: сюда стекались люди с талантами самого базового ранга, чтобы ощутить себя великими. Они прошли три квартала от мотеля, рассматривая улочки и местных торговцев, которые к этому часу уже закрывались. Маленькие города засыпают рано. Туристов было совсем немного, они тоже уже направлялись по ночлегам. Только Чимин и Чонгук шли против шерсти, как плывущие против течения рыбы. Возле пекарни Чимин предложил остановиться, ссылаясь на булочки за витриной, которые даже ночью аппетитно подсвечивались на радость прохожих, но, на самом деле, ему уже просто было слишком тяжело идти дальше. Он отдышался и присел на одинокую скамейку у витрины, Чонгук присел рядом. — Знаешь, я старался тебе понравиться, — Чонгука явно терзал тот радио-звонок Чимина, вдруг он и вовсе не хотел поднимать всей этой темы? Нет, он определенно не хотел. — Ты старался мне понравиться. Очень много было переменных. — Не говори так, пожалуйста, — успокаивает его Чимин. Все, что он хотел сказать, он уже сказал. — Годы идут, но некоторые вещи остаются неизменными. Ничто так не убивает романтику… как твои заумные слова. — Ничто так не убивает романтику как слово «Кринж», — не уступает ему Чонгук. — Оно очень емкое. — Я постараюсь. Ты рассказывал о том, что можешь лишать людей дара. Я думал ты… ну, не скажу же я «Рофлишь»… — Чон снова заиграл пирсингом в губе. — Как-то не получается у меня простыми словами. Ты мне, скорее всего, не поверишь, но я не хотел тебя винить. Все замыкалось на том, что виноват я, что не признал, не спохватился. — Не оттолкнул раньше, — подсказывает Чимин. Чонгук молчит — не подтверждает, но по тому как он крутит на указательном пальце кольцо и так все достаточно очевидно. Он бы не оттолкнул — не смог бы, однако, не встреть он Пак Чимина, был бы сейчас, вероятно, в разы счастливее. Эти слова никогда не были сказаны, Чимином они были безупречно не услышаны, но каким-то образом, собираясь по буковкам, носились в сердце второго, острыми краями царапая стенки. — Я тебя любил, — наконец произносит он, разрушая долгое безмолвие, но добавляет то, что ставит запятую в их отношениях. Отличает любовь Чимина от любви Чонгука. — Мне так казалось. Чимин его тоже любил, очень, и, может, немного до сих пор. Но уже совсем не так и совсем не той любовью. Сейчас он должен быть ему благодарен хотя бы за отсутствие ненависти. Он помнит это чужое, полное отчаяния: «И как мне жить дальше?»; помнит, как не мог дать ответа. Потому что сам никогда его не знал. Иногда Чимину кажется, что ему и вовсе не стоило на все это соглашаться: не стоило поступать в университет, не стоило устраиваться на эту работу, может, не стоило вовсе рождаться. Для того, чтобы жить нужно улыбаться хотя бы несколько раз в день искренне и от души, нужно получать удовольствие от приятного тёплого ветра и прохладительных напитков, нужно любить эту жизнь и самого себя в ее несовершенстве. А он всего этого не умеет, не научился. Наверное оттого, что ему просто не показали как. — Помнишь, ты говорил, что у фразы: «Я знаю, что ничего не знаю» есть продолжение? — спрашивает он, рассматривая пустеющий ряд небольших магазинов напротив пекарни. — Какое? Я забыл. — С чего ты вдруг вспомнил? — Просто. Чонгук кивнул, принимая это безликое «Просто» за ответ: — «Я знаю только то, что ничего не знаю, но другие не знают и этого».  — Точно. Где-то в воображении Чимин представляет, как Чонгук произносит тихо: «Я скучаю по нам», а он отвечает ему: «Я тоже». Его даже охватывает чувство, что они могли бы сейчас сидеть, держа друг друга за руки; могли бы смотреть на небо и считать звезды; могли бы защищать друг друга от ночных котов. Но все, что «могло бы» обычно, как бы то ни было прискорбно, ничего общего с действительностью не имеет.

❃ ❃ ❃

Когда они вернулись, Юнги сладко спал, звездочкой раскинувшись на одной из кроватей. На все попытки уложить его ровно, мальчик яро сопротивлялся и канючил. Чимин и Чонгук оказались бессильны против детского нытья. — Ничего, я попрошу раскладушку, — Чонгук устало потянулся к стационарному телефону у справочника. Чимин представил недовольное лицо женщины администратора, и предложил: — Тебе надо выспаться, лучше ложись на свободную, а я как-нибудь лягу с Юнги. — Он вряд ли захочет с тобой делиться. Чонгук нехитрыми движениями снял с себя джинсы и улегся в свободную постель, сильно прижимаясь к краю. Его рука упала на свободное место рядом. — А я, — Пак хитро улыбнулся, — думаешь, захочу делиться с тобой? Чимин дотронулся до подбородка: как-то рефлекторно, и тоже стянул с себя джинсы. Пространства на кровати было мало даже для одного человека, и оттого они прижались друг к другу настолько, насколько то было возможно. Чимин ощутил степень своей усталости, будто он оказался неожиданно опустевшим воздушным шаром. Обсуждая будущее, они когда-то мечтали спать вот так: очень близко, согревая, и чтобы крохотное детское сопение раздавалось в тишине спальни. Может, и не в тех самых интерпретациях, но все мечты так или иначе, рано или поздно, но сбываются.