Эхинацея

      В пять утра мир был другим — сонным, размытым, эфемерным. Армин сидел на крыльце своего дома и пустым взглядом изучал клумбу с мертвыми замерзшими цветами. Ночи в Стохессе всегда были прохладными, независимо, как жарко солнце пекло днем, однако, парень не чувствовал ровным счетом ничего. Он был похож на прозрачное, бесцветное небо с едва различимыми проблесками звезд.       Грудная клетка казалась развороченной, разорванной, но боли не было, вообще ничего не было, словно все эмоции выкачали. Глубоко внутри себя Арлерт понимал, что расставание не заставит себя ждать, понимал, но принимать не хотел. Отвратительное чувство надежды двигало им все это время, заставляя сердце гонять кровь по организму, теперь это занятие казалось бессмысленным.       Первая любовь редко, когда бывает счастливой, верно?       Армин закрывает глаза, роняя голову на вытянутые руки, что безжизненными палками покоятся на коленях. Стоит, наверное, поспать, и вычеркнуть этот день из памяти, но сна не было ни в одном глазу, смешная бодрость завладела телом. Только… делать ничего не хотелось.       Парень не помнил, как дошел до дома. Петра убежала, обдав шлейфом духом, и вот он уже час сидит здесь в вечном одиночестве. Руки зачесались взять гитару, перебрать струны, зажать вызубренные аккорды… Соседи не оценят его порыва, да и дедушку будить не стоит.       Небо розовело, показывая, что рассвет наступит даже после самой темной ночи. Армин не хочет в это верить. Не хочет знать, что мир продолжает жить, что солнце продолжает светить, что ветер продолжает меняться, со свистом разгоняя первую опавшую листву. Может, наступит конец света? В честь разбитого сердца?       Сердца разбиваются каждый день, каждый час, но жизнь на этом не заканчивается, она, как шумная река, бурлит и переливается в лучах солнечного света. Армин трет воспаленные глаза и с трудом поднимается, мышцы затекли, позвонки хрустят. Арлерт открывает дверь и заходит внутрь, тепло врывается в распахнутые объятия, и сонливость укрывает собой уставший мозг, будто одеялом.       Армин поднимается на второй этаж в свою комнату и прямо в одежде падает на кровать.       Отвратительный день.

***

      Энни морщится от ледяного ветра, пытается поджечь сигарету, но огонек тут же гаснет. Она стоит на балконе в квартире Райнера в одной просторной футболке, пахнущей дорогим мужским парфюмом. Руки трясутся от холода или от злости, не разобрать, но несчастная сигарета все же подкуривается, и зажигалка летит вниз.       Бесит.       Табачный дым легкий и густой заполняет легкие, принося нотки успокоения. Вредная привычка, что спасает в такие отстойные моменты жизни. Эта ночь была ужасной, внезапно, как порыв ветра, прикосновения Райнера перестали приносить удовольствие. Пока Энни целовала его, пока оглаживала пальцами стальные мышцы, в голове вопила только одна мысль: «неправильно, это все неправильно». Эмоций перестало хватать, остались лишь механизмы, работающие по инерции.       Мало. Этого было мало.       Хотелось чертовой нежности, хотелось чувств. Хотелось утопить себя в мягкости объятий, в воздушности поцелуев. Хотелось, чтобы глаза в глаза… хотелось разбиться об чужое сердце и безвозвратно вручить свое. Что с ней происходит? Стоит зажмуриться, представить, как Армин ласково обнимает другую, невесомо целует в висок, макушку, как ком тошноты застревает в горле.       Абсурд. Абсурд. Абсурд.       Энни тушит бычок и возвращается в теплую комнату. Свежий воздух не помог расслабиться, лишь распалил сильнее. Райнер сидит на кровати, уткнувшись в телефон, и не замечает ее возвращения. Девушка замирает по среди комнаты, внутри желание сделать себе еще больнее, насладиться этим чувством и забыться глубоким сном, чтобы утром не было никаких мыслей.       Леонхарт вырывает из рук Райнера телефон, садится сверху и целует жестко, рвано, царапая кожу о легкую щетину. Она трется об него, оттягивает волосы, ловит тихие стоны. Глупо. Очень глупо. Но ей необходимо заглушить те вспышки чувств, что появились к голубоглазому мальчишке.

***

      В понедельник Микаса совсем не смотрит на Леви, усердно записывая лекцию. Отчего-то ей стыдно перед ним, стыдно, что он увидел ее слабой и разбитой, но приятно от слов поддержки — немного резких и бьющих прямо в цель. Она хочет поднять взгляд, чтобы украдкой взглянуть на мужчину, но щеки краснеют быстрее, чем задуманное успевает осуществиться. Аккерман кусает кончик ручки и думает о том, что стоит, наверное, поблагодарить Леви и извиниться, что вывалила на него свои проблемы.       Совершенно детские проблемы.       Интересно, а он любил когда-нибудь? Как сильно? Разбивали ли ему сердце? Как он справлялся с утратой? Мысли превращаются в водоворот, голос профессора тонет в этом вихре, лекция отходит на второй план. Глаза девушки все же ловят хмурое выражение лица — мимолетно, как лучик солнца.       Ей кажется, что Леви никогда не придавал значения расставанию и прочим глупостям. Он жил работой, своим делом, сложно представить такого серьезного и угрюмого человека нежащегося в объятиях девушки. Ох, черт. Ладони вспотели, ведь нельзя так думать о своем преподавателе — ее это не касается и не должно волновать.       А у него сильные руки, ему идут закатанные рукава. Его объятия должны быть крепкими, властными…       — Аккерман!       Микаса дергается, смотрит на него испуганно. Он что-то спросил? Заметил ее внимание? Можно она выйдет в окно, ну пожалуйста…       — Да, профессор?       — Харе витать в облаках, повторять не буду.       — Да, сэр…       Извиниться точно придется. С этими мыслями девушка вздыхает и возвращается к лекции, сосредоточив все свое внимание на терминах. Как только пара заканчивается, Микаса медленно собирает вещи в сумку, считая до десяти, и подходит к Леви, а тот будто и ждал этого, развалившись на стуле, сверкая громовым взглядом.       — Я хотела извиниться, простите, что вам пришлось слушать мое нытье и…       — Аккерман, — устало произносит мужчина, — если тебе нечем заняться, займись учебой.       Девушка сухо кивнула.       — Сегодня в пять.       Что? Ей послышалось? Микаса нерешительно взглянула на Леви, на его серьезное лицо, и сжала ремешок сумки.       — Поможешь мне с проверкой тестов, а я дам тебе новую тему для доклада.       Она снова кивнула, но уже не скрывая улыбки, а почему эта улыбка вообще появилась? Видимо, Леви подумал о том же, на секунду зависнув, и задержав взгляд на ее губах.       — Иди, — тихо бросил он и пододвинул ноутбук ближе к себе, как бы говоря, что разговор окончен.       Когда девушка ушла, Аккерман едва удержался, чтобы не ударить себя по лицу. Конечно, он заметил ее внимательные взгляды, конечно, у него нет никаких тестов, которые срочно нужно проверить. Что ж… Леви вздохнул, потер переносицу, вспоминая, какие сорта чая у него остались в личном шкафу.       Видимо, третьему курсу придется писать внеочередную контрольную…