Маленькая французская тайна

«Привет, Элен!» — воскликнул племянник Эммануэля Луи, войдя в холл нашего дома и с порога заключая меня в крепкие объятия. От него пахло уличной свежестью и каким-то новым, терпким парфюмом. Сегодня впервые за долгое время мы решили пригласить родных на воскресный ужин. К сожалению, Эстель с семьей приехать не смогли — они гостили у друзей в Тоскане и вернуться раньше середины следующей недели не могли при всём желании, — а вот Лоран и Сабина с детьми с удовольствием приехали с самого утра! Как и Франсуаза с Жан-Мишелем. И, признаться, я была им очень рада! Стоило близким переступить порог, как дом наполнился тем особенным, живым шумом, по которому я так тосковала последние месяцы. «Луи, глухих нет, Элен тебя и так прекрасно слышит!» — шикнул на брата Роман, закатывая глаза с видом умудрённого жизнью ментора. «Элен! А где Софи?!» — восклицала бегущая ко мне по мраморному полу маленькая Марго. «Привет, солнце! А Софи с бабушкой и дедушкой в гостиной. Они там что-то очень важное мастерят из конструктора, — я наклонилась, чтобы поцеловать её в макушку. — Беги, она тебя очень ждала». «Марго, сначала нужно поздороваться… с Элен и дядей», — наставительно произнёс Роман, но девочка уже умчалась, даже не дослушав. «Он у нас сегодня не с той ноги встал, — засмеявшись, Лоран легко отодвинул сына в сторону и обнял меня. — Привет, дорогая. Ты прекрасно выглядишь». На голос двоюродной сестрички из гостиной со всех ног бежала дочка, восклицая на бегу так, что её звонкий голос отражался от высоких сводов коридора: «Марго! Я здесь! Я здесь!» «Нашли друг друга!» — с усмешкой произнесла Сабина, широко улыбнувшись и поцеловав меня в обе щеки. «Ману немного занят, — ответила я на немой вопрос в глазах Лорана. — Звонок из Штатов». «Иначе он был бы с дочкой!» — улыбнувшись, ответил Лоран, а затем, чуть понизив голос, добавил: — Как твои дела на самом деле?» «Всё в порядке, здоровье уже в норме, но вы знаете, грипп отвратителен своим инкубационным периодом и остаточными симптомами, поэтому мы выдержали карантин по максимуму!» — ответила я, чувствуя, как привычная, отрепетированная ложь скользит с языка почти без запинки. Почти. «Да, весной слишком просто заболеть! — перебила нас Сабина, будто стараясь закрыть тему, начатую супругом. — На улице невыносимо душно, дома холодно, резкая смена температуры, холодные напитки…» «У нас в клинике трое ассистентов на больничный ушли, — поддержал жену Лоран, поправляя манжет рубашки. — Действительно, сезон». Никому, как и собирались, мы ничего не рассказали. Решили оставить и разделить случившееся с нами горе на двоих. Для родителей и близких я болела простудой — обычной, сезонной, затянувшейся ровно на столько, сколько требовалось, чтобы никто не задавал лишних вопросов. «Мамочка, можно мы пойдём на улицу? Я хочу показать Марго новую лошадку!» — Софи возникла в дверях гостиной, держа кузину за руку и нетерпеливо прыгая на месте. «Конечно, можно, идите, — я кивнула няне, и та понимающе улыбнулась. «Элен, ты досмотрела сериал, про который я тебе писал? — Луи с размаху рухнул на диван, и пружины жалобно застонали под его весом. — Там пятая серия — это вообще огонь!» «Я даже подробный отзыв готова дать, но вначале я пойду немного потороплю вашего дядю», — ответила я, уже направляясь к лестнице, ведущей в кабинет Эммануэля. Тихонько постучав, я приоткрыла дверь и заглянула внутрь. «Заходи, заходи, я как раз только завершил разговор», — он стоял у окна, задумчиво глядя на пожелтевший от утреннего солнца сад, и телефон всё ещё был зажат в его руке. «Твой брат с семьёй приехали, идём?» «Да, сейчас, — он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах тот особый блеск, который появлялся всегда, когда он готовил для меня сюрприз. — Подойди ко мне…» «Что-то случилось?» — я шагнула ближе, вглядываясь в его лицо и пытаясь разгадать причину этого загадочного выражения. «У меня для тебя маленький подарок». «Подарок? Какой?» — мое сердце забилось быстрее. «Через месяц в Нью-Йорке состоится выставка твоих картин. Среди гостей будут присутствовать не только художники и деятели искусства, но и Александр Ротшильд лично. Если ты готова, то я дам завтра распоряжение начать подготовку», — он произнёс это своим обычным деловым тоном, но уголки его губ предательски подрагивали, выдавая с трудом сдерживаемую улыбку. «Эммануэль… ты серьёзно?» — воздух в лёгких будто застыл. «Абсолютно». «У меня нет слов! — я бросилась к нему и обвила руками его шею, чувствуя, как от радости кружится голова. — Я так рада, милый! Спасибо тебе большое! Спасибо! Конечно же, я готова!» «Чувствую себя самым счастливым человеком на планете, когда ты радуешься», — тихо произнёс он, уткнувшись носом в мои волосы. «Да я в шоке, Эммануэль! Это и волнительно, и настолько потрясающе, что я теперь только об этом и буду думать! — я отстранилась, заглядывая в его глаза. — Тебе поэтому оттуда звонили? Да?» «Да, мы как-то обсуждали это с Александром, и вот сейчас он сказал, что Нью-Йорк готов увидеть красоту», — в его голосе сквозила гордость, та самая, которую он никогда не выставлял напоказ, но которую я научилась слышать. «А я смогу пригласить Полин? А девочек?» — мысли уже заметались, выстраивая в голове списки гостей. «Конечно, всех, кого посчитаешь нужным». «Я думаю, что те, кто присутствовал на выставке в Париже, будут рады», — я всё ещё не могла поверить в происходящее. Нью-Йорк. Выставка. Моя. «Как скажешь, милая». «Обязательно поделюсь за обедом этой чудесной новостью со всеми! Спасибо, любимый! Спасибо!» Но поделиться ею я вспомнила лишь под конец дня, ведь все мы так давно не виделись, и я безумно по ним скучала… Я безумно скучала по СВОЕЙ семье. По этим разговорам, где все перебивают друг друга, не дослушав до конца. По смеху, который разливается по дому волнами, затихая и возобновляясь с новой силой. По тому чувству, когда ты смотришь на собравшихся за одним столом родных людей и понимаешь — вот оно, то, что делает меня счастливой…

***

«А вот и мама», — улыбнувшись, сказал муж, лежа на полу и подпирая голову плюшевым слоном. Вокруг него дочь организовала целый город из домиков для кукол и остальных животных — сложную архитектурную конструкцию с площадями, зоопарком и даже крошечным фонтаном. К этому часу мы уже проводили родственников по домам, и оставшиеся часы выходного дня было решено потратить на нас троих между собой! «Ты напоминаешь во всём этом Кинг-Конга», — укладывая влажные после душа волосы, ответила ему я с усмешкой. Тёплая капля скатилась по шее за ворот халата. «В моём детстве таких называли Гулливером», — философски заметил он, боясь пошевелиться. «Да? Припоминаю, что и я такое слышала! Но как это будет называться у Софи, потом, видимо, узнаем», — я опустилась на край дивана, наблюдая за этой картиной с умилением. «Я рад, что у тебя хорошее настроение», — прикоснувшись к моему лицу ладонью, он нежно провёл пальцами по щеке, и от этого простого жеста по телу разлилось тепло. «Сегодня такой день! Но… оно стало бы совсем внеземным, если бы мы остались наедине», — улыбнувшись, ответила ему я негромко, обхватив ладонями его руку. В эту же секунду супруг внимательно на меня посмотрел, после чего обратился к дочери: «Софи, солнышко, ты не против, если я ненадолго заберу маму?» «Ммм… нет!» — увлечённо собирая чемоданчик для куклы, ответила дочь, даже не взглянув ни на отца, ни на меня. «Отлично», — произнёс Эммануэль, пытаясь встать так, чтобы не разрушить выстроенный вокруг себя город. Его колено задело зоопарк, и слон опасно покачнулся. «В какой момент я стал градообразующим… А начиналось всё с двух конструкций», — продолжая аккуратно выбираться из засады, рассуждал муж. «Ты и здесь президентом оказался», — я рассмеялась, глядя на его манёвры. «Сверхурочные работы, да», — наконец, поднявшись, ничего не уронив и не сломав, он подхватил меня на руки и хотел быстро выйти из детской. Ещё секунда — и мы бы скрылись за дверью. Но именно в эту секунду он за малым не зацепил няню, которая с улыбкой вошла вместо нас к ребёнку, и одновременно с этим прозвучал звонкий оклик: «Папа, подожди! Поставь маму!» «Что случилось?» — он замер на пороге, и я почувствовала, как напряглись его руки. «Я передумала!» «Надо было вставать резче», — тихо пробубнил он, после чего громче обратился к ребёнку: — «Почему, позволь узнать?» «Я вспомнила, что мама просила рассказать тебе стих про воробья!» «Про кого?» — брови Эммануэля поползли вверх. «Они с репетитором по русскому языку выучили вчера стихотворение Самуила Маршака, это писатель, — пояснила я, сдерживая смех при виде его растерянного лица. — Преподаватель сказала, она очень старалась, нужно послушать, нельзя уходить сейчас, садись. Они животных изучают, поэтому стихотворение полезное». «Мало нам сегодня было стихов, от Марго в том числе, — вздохнул он, осторожно опуская меня на диван и усаживаясь рядом. — Я надеюсь, тут четыре слова. Которые я, кстати, не пойму». «Поймёшь», — заверила я его. «Где обедал, воробей? В зоопарке у зверей», — звонко начала Софи, и на её лице отразилась такая гордость, будто она читала не детский стишок, а по меньшей мере оду Гюго. «Всё? Можем идти?» — с надеждой спросил Эммануэль. «Эммануэль», — укоризненно произнесла я. «Ладно». «Пообедал я сперва за решёткою у льва. Подкрепился у лисицы. У моржа попил водицы. Ел морковку у слона. С журавлём поел пшена. Погостил у носорога, отрубей поел немного. Побывал я на пиру у хвостатых кенгуру», — переводя дыхание, довольно продолжала малышка, и каждое слово она сопровождала жестом, изображая то хвост кенгуру, то хобот слона. — «Был на праздничном обеде у мохнатого медведя», — улыбаясь то мне, то отцу, говорила она. — «А зубастый крокодил чуть меня не проглотил. Всё». «Ты ж моя умница! Софи, это было замечательно! — я похлопала в ладоши, чувствуя неподдельную гордость за дочку. — Ты ни разу не сбилась!» «Ты очень хорошо рассказала стихотворение! — Эммануэль подхватил дочь на руки и усадил на колени. — Оно было такое большое и сложное! Я никогда не рассказал бы его!» «А теперь, чтобы папа понял, переведи на французский и перечисли, каких вы животных выучили с учителем», — добавила я, подмигивая дочери. «Любимая, мне кажется, ты не на той стороне воюешь, мы уйти хотели», — в притворном отчаянии простонал Эммануэль, запрокидывая голову. После чего Софи, сидя на руках отца, старательно переводила каждую строчку, и её маленький пальчик скользил по строчкам воображаемого текста. «Мне кажется, для ребёнка в её возрасте это сложно», — прошептал Эммануэль мне на ухо, пока дочь переводила дыхание. «Она справляется», — так же тихо ответила я. «Папа, ты запомнил, как будет кенгуру на русском?» — строго спросила Софи, заглядывая отцу в глаза. «Да, милая, конечно», — уверенно соврал он. «Вообще без понятия…» — прошептал супруг мне секунду спустя, и я едва сдержала смех. «Золотце, ты большая умница! Спасибо, что порадовала нас с папой таким чудесным стихотворением», — я обняла дочь и поцеловала её в макушку. «Мама, давай позвоним бабушке и расскажем ей тоже?» — Софи с надеждой посмотрела на меня. «Дочь, но уже поздно, бабушка, наверное, отдыхает после такого насыщенного дня. Мы обязательно позвоним ей, но завтра! А сейчас давай няня поможет тебе убрать игрушки на свои места, и мы, как и бабушка Франсуаза, тоже будем готовиться ко сну? Хорошо?» «Хорошо! Но мне папа поможет! Да, папа?» «С таким треском наша дипломатия ещё не проваливалась…» — пробормотал Эммануэль. «Почему папа? Доченька, папа торопится, он…» «Играли вместе, а убираю игрушки только я и няня? Так не честно!» — в голосе Софи прозвенела та самая неподражаемая детская логика, против которой не поспоришь. «Конечно, счастье моё, я помогу тебе. А то действительно не честно…» — Эммануэль сдался без боя, и я видела, как в его глазах пляшут искорки нежности. «Ну тогда давайте и я вам помогу», — предложила я. «Нет, мамочка, ты отдыхай, мы сами!» — безапелляционно заявила Софи, и я рассмеялась. «Это что за золотой ребёнок у меня? Что за счастье?» — целуя и обнимая дочь, сказала я. Со смехом дочка повисла на моей шее, и её волосы защекотали мне нос. И пока отец и дочь разбирали игрушечный город, я заметила на стеллаже коробочку — маленькую, разноцветную, с нарисованными звёздами. Я сразу узнала её. Предыстория вещицы тянулась от сегодняшнего вечера. Во время прогулки Софи играла на детской площадке в саду и наткнулась на жука. По большому счёту, в мае, да ещё в такую жару, подобные находки — обычное дело, но, проявив детское любопытство и совершенно искренний интерес, жук, вопреки моим пожеланиям, был ею схвачен и помещён в эту самую коробочку. Она обещала оставить её на площадке, на улице, — дескать, это теперь будет его домик. Однако спустя время я благополучно забыла проконтролировать процесс фиксации жука под открытым небом и… вот он, результат! Судя по всему, этот жук сейчас здесь, в детской. Я даже слышала, как внутри что-то слабо скребётся. Аккуратно взяв маленькую разноцветную коробочку, я приоткрыла её. Не то чтобы я боялась насекомых… я их безумно боялась! Этим дочь была точно не в меня. Заметив признаки жизни внутри — сонное шевеление усов и влажный блеск надкрыльев, — я сразу же захлопнула крышку и несколько секунд стояла, собираясь с мыслями. Сердце колотилось где-то у горла. Вот и пришло время воспитательному моменту. — Всё! Мы с папой всё убрали! — раздался радостный голос Софи. — Вы молодцы, зайка! Иди, я тебя поцелую. — Молодцы вы, а поцелуют только дочь… Так и запишем, — в притворной обиде пробормотал Эммануэль, отряхивая с колен невидимую пыль. — Папу тоже поцелуем! Папа, ты такой умница у нас! — Софи чмокнула отца в щёку, и тот расцвёл. Я дождалась, пока смех утихнет, и, всё ещё держа коробочку в руках, присела перед дочерью на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Мои колени коснулись мягкого ворса ковра. — Солнышко, я хочу тебе кое-что показать. Я нашла эту коробочку на стеллаже и заглянула внутрь. И мне кажется, я знаю, кто там живёт. Софи замерла. Взгляд её мгновенно метнулся к коробочке, потом к моему лицу, и я увидела, как в глубине зрачков плеснулась тревога. — Это твой майский жук, да? Тот самый, с которым ты познакомилась на прогулке? — я говорила мягко, спокойно, без единой ноты или намёка на обвинения. — Посмотри на меня, милая. Я не ругаюсь. Я просто хочу понять, что случилось. Мы ведь договаривались оставить его на улице, чтобы он побежал по своим жучиным делам. Но, кажется, что-то пошло не так. Расскажешь мне? Повисла пауза — крошечная, но в ней уместилось всё: и желание быть хорошей, и невозможность соврать, потому что я не оставила ей для этого пространства. Только приглашение к разговору на равных. Воздух в детской, казалось, застыл — не было слышно ни обычного потрескивания половиц, ни шума ветра за окном. Софи виновато опустила голову, и её плечи поникли. — Я не оставила… я забрала его домой. Я хотела показать его Марго. У него усы, как маленькие расчёски… Он смешной. — Голос становился всё тише, а на ресницах уже блестели слёзы, собираясь в крупные дрожащие капли. — Ты теперь расстроишься, мама? — Иди ко мне, — я раскрыла объятия, и она уткнулась мне в плечо, и я почувствовала, как по моей шее скользнула горячая слезинка. — Я тебя люблю, больше всего на свете. И ты знаешь, что ты сейчас сделала? Ты сказала мне правду, хотя это было очень трудно. И я очень, очень горжусь тобой. Потому что признаться в ошибке сложнее, чем никогда не ошибаться. Ты — моя смелая девочка. Она подняла на меня лицо с капельками слёз на щеках. Я вытерла её щёки ладонями и улыбнулась, чувствуя, как её маленькие пальчики крепко вцепились в мой рукав. — Хочешь, я расскажу тебе один секрет? Взрослые тоже иногда ошибаются. Но самое главное — вовремя признаться в этом, и тогда всё будет хорошо! И никто не расстроится! Софи внимательно смотрела на меня, словно это был для неё действительно большой секрет. — А теперь давай вместе решим, что делать дальше. Майским жукам нужно летать, а не сидеть в коробочке. Если мы оставим его здесь, он загрустит. Но прощаться можно по-разному. Мы можем прямо сейчас накинуть халаты, выйти в сад, и ты сама выпустишь его на нашу яблоню. А утром, если захочешь, нарисуешь его портрет для Марго — с усами-расчёсками. Что скажешь? — Правда?! — в её глазах зажёгся восторг, и последние следы слёз сменились нетерпеливым предвкушением. — Правда. Оставив их с няней, мы с супругом вышли из детской. Эммануэль, слышавший разговор, покачал головой и приобнял меня за плечи. — Любимая, я понимаю, что воспитание ребёнка — неотъемлемая часть материнства, но послушай, ну кто в детстве не приносил домой насекомых или соседских кошек? Обычный стандартный поступок ребёнка. Чёрт бы с ним, с жуком этим. Он всё равно до утра не дожил бы. — Эммануэль, да дело даже не в жуке. Почему ребёнок в три с половиной года решил, что слушаться родителей не обязательно? Значит, я плохо донесла до неё свои слова? Или она таким образом проявляет характер? Заметь, я не ругала, мы просто говорили, выясняя ситуацию. И так как она у нас девочка послушная и очень эмпатичная, ей стало понятно, что она поступила неправильно. Но для меня было ещё важно, чтобы она знала: сказать правду маме — безопасно. Даже когда ошиблась. Особенно когда ошиблась. Я не хочу, чтобы она боялась больше, чем доверяла. — Не обижайся, но, я хоть и промолчал, но, на мой взгляд, проблема на пустом месте, — он взял мою руку и легонько сжал её. — Это не проблема, а воспитательный момент, — я переплела свои пальцы с его, чувствуя тепло его ладони. Внезапно из детской послышался стук в дверь, и на пороге появилась няня с Софи на руках — уже в лёгком халатике и с коробочкой в ладошках. Софи прижимала коробочку к груди, словно величайшее сокровище. — Мадам, Софи говорит, что у вас важное ночное дело в саду. — Да-да, спасибо, — я кивнула, принимая дочь из рук няни. Няня кивнула и удалилась. Эммануэль вопросительно поднял бровь, но я лишь пожала плечами: «Мы обещали жуку свободу. Обещания нужно выполнять». Он улыбнулся уголком губ и отступил в сторону, пропуская нас к лестнице. В саду пахло прогретой за день землёй и распускающейся сиренью — тот самый дурманящий майский запах, от которого кружится голова и хочется дышать глубже. Где-то вдалеке тихо шелестели листвой старые дубы. Мы подошли к яблоне, ветви которой серебрились в лунном свете, словно обсыпанные пудрой. Софи осторожно поставила коробочку на траву, приподняла крышку и замерла, затаив дыхание. Жук не заставил себя ждать — неуклюже выбрался наружу, пошевелил усами, а затем, издав низкое гудение, тяжело взмыл в воздух и скрылся в кроне, задев на прощание лист, и тот ещё долго покачивался. Дочь проводила его восторженным взглядом, а потом повернулась ко мне и улыбнулась — спокойно и открыто. Когда мы вернулись в дом, Эммануэль всё ещё стоял в холле, прислонившись плечом к косяку. Софи, прижимая к груди пустую коробочку, проскользнула мимо него и уже с порога детской обернулась: «Мамочка, а утром мы будем рисовать его усы? Я запомнила — они как расчёски!» Я одобрительно кивнула, поймав себя на мысли, что иногда самые важные вещи случаются не тогда, когда мы читаем мораль, а когда просто остаёмся рядом — и даём правде пространство, чтобы прозвучать. «А теперь спать! Иди ко мне, маленькая охотница на жуков!» — подхватив ребёнка на руки, произнёс супруг, и Софи тут же обвила его шею руками. И после того, как ребёнок заснул, свернувшись калачиком в кроватке и всё ещё сжимая в руке край пустой коробочки, мы наконец смогли выдохнуть. «Осталось уложить спать ещё одну мою любимую девочку, и можно считать день завершённым», — услышав тихие слова мужа, я подняла на него глаза и в ответ улыбнулась — нежно, одними уголками губ, вложив в эту улыбку всю нерастраченную за день ласку. Почти невесомо, одними кончиками пальцев, я коснулась его щеки, такой знакомой, с лёгкой вечерней щетиной, и, движимая внезапным порывом, прижалась к нему всем телом, словно ища спасения от усталости в его тепле и силе. Родной запах окутал меня мгновенно, даря чувство абсолютной защищённости — смесь его парфюма и чего-то совершенно уникального, что принадлежало только ему одному. Он аккуратно, почти церемонно обхватил мою талию тёплыми ладонями, чуть отстраняя от себя, чтобы заглянуть в мои глаза. В его взгляде, пристальном и ищущем, читался немой вопрос. Он ловил малейшую тень сомнения на моём лице, боясь неверным шагом нарушить хрупкую гармонию момента. «Я очень, очень сильно соскучилась по тебе…», — мой шёпот прозвучал твёрже, чем я ожидала. Вместо ответа Эммануэль, не проронив ни слова, сделал то, что разом стерло дистанцию последних недель. Подхватив меня под бёдра руками он поднял меня в воздух с той лёгкостью, которая всегда кружила голову. Мои ноги инстинктивно обвили его талию. Целуя меня в губы — глубоко, властно, но в то же время с бесконечным трепетом — он сделал несколько шагов и бережно, словно драгоценность, опустил меня на прохладные простыни. Мягкость постели приняла моё тело, но куда сильнее было тепло его рук и настойчивость губ. Внутри меня, несмотря на всю решимость, трепетал крошечный огонёк волнения. Это было не чувство страха или нежелания, а скорее трепет перед ощущением возобновления нашей близости, которое появилось после довольно сложного периода в нашей жизни. И, словно в зеркале, я видела отражение этого же самого чувства в глазах супруга. Обычно, когда после разлуки мы наконец оставались наедине, всё происходило иначе: порывисто, жадно, мгновенно. Страсть, сметающая все барьеры разлуки, не оставляла времени на долгие прелюдии. Сейчас же всё было по-другому. Я видела и буквально кожей чувствовала силу его желания, напряжённое тело выдавало его с головой, но он осознанно сдерживал себя. Каждое его прикосновение было пропитано медлительной осторожностью, словно он заново изучал карту дозволенного, проверяя степень моего расположения, выверяя каждый свой шаг. Его молчаливая нежность была громче любых слов. Медленно, почти гипнотически, он потянул за конец шёлкового пояса моего халата. Ткань с тихим шорохом поддалась, позволяя прохладному воздуху комнаты коснуться разгорячённой кожи. Его руки скользнули вверх, к моим плечам, снимая халат, а затем, лаская, опустились к талии. Его поцелуй стал глубже, проникновеннее, в нём смешались нежность и подавляемая страсть. Оторвавшись от моих губ, он проложил влажную, горячую дорожку поцелуев вниз, к шее, заставляя меня выгнуться навстречу. Одним плавным движением он спустил тонкие бретельки сорочки, и его губы коснулись моей груди, обжигая даже через лёгкую ткань. Я глубоко, судорожно вдохнула, ощущая, как тепло его дыхания, согревая, проникает под кожу, заставляя сердце биться быстрее. Ласково, но крепко обхватив мои бёдра горячими ладонями, он стал целовать нежную кожу с внутренней стороны, прокладывая влажную дорожку поцелуев и медленно, неумолимо спускаясь ниже, к самому центру моего напряжения. Спустя несколько томительных мгновений, растянувшихся в вечность, я почувствовала, как его губы касаются кожи. Мир сузился до этой единственной точки. Его язык, нежный, но настойчивый, плотно прижался к клитору, совершая размеренные, дразнящие движения вверх и вниз, а затем скользнул глубже, проникая внутрь, исследуя и лаская. С моих губ сорвался негромкий, непроизвольный стон — звук, полный чистого, концентрированного наслаждения. Казалось, ещё пара таких же точных, выверенных движений, и я достигну вершины, растворюсь в этой сладкой пытке. И он, словно услышав мою безмолвную мольбу, продолжил свою ласку, подводя меня к самому краю. Но как только волна наслаждения накрыла меня с головой, заставляя на мгновение забыть обо всём, я притянула его к себе, пытаясь прижаться как можно плотнее, каждой клеточкой тела желая ощутить его целиком. Мне было необходимо это чувство единения. «Боюсь, что процесс будет совсем недолгим», — улыбнувшись, произнёс муж с лёгкой хрипотцой в голосе, и, подтянув меня рукой за талию, навис сверху. В его глазах плескалась смесь вины и неконтролируемого голода. «Слишком, слишком долго я ждал этого момента». «Я очень сильно хочу почувствовать тебя… во мне», — мой шёпот был полон желания, граничащего с мольбой. На что Эммануэль на секунду будто задержал дыхание, пронзительно глядя мне в глаза… после чего произнёс: «Да, в принципе, можно считать, что уже и всё». Это была своеобразная попытка разрядить напряжение шуткой. «Ману…» — в моём возгласе смешались смех и возмущение. «Шутка», — выдохнул он мне прямо в губы. И, страстно целуя меня так, что перехватывало дыхание, он начал медленно входить в меня. Движение было настолько осторожным, что я ощущала буквально каждый миллиметр… Тело словно привыкало к нему заново, и это чувство наполненности было пьянящим. «Всё в порядке?» — тихо спросил он, застыв и жадно следя за мельчайшими оттенками эмоций на моём лице. Я посмотрела прямо в его глаза, полные тревоги и любви, и слегка кивнула, прикусив губу. Почувствовав мой безмолвный ответ, он, осмелев, вошёл чуть глубже, наполовину, и снова остановился, давая мне время привыкнуть. «Думаю на этот раз этого будет достаточно», — начал было супруг, но я не дала ему договорить. Приподнявшись навстречу, я с жадной, почти звериной нежностью прижалась к его губам в поцелуе, без слов говоря: «Не смей останавливаться». «Мне не больно, правда, всё очень хорошо», — прошептала я, пытаясь убедить его. Но тактика супруга, видимо, была выбрана им бесповоротно. Решив, что я лукавлю, жертвуя собой ради его желания, он не изменил своей осторожности. Каждое его движение было плавным, выверенным, он всё так же неотрывно следил за моим лицом, словно сверяясь с картой моих чувств. И в тот момент, когда волны нового удовольствия начали зарождаться внутри, я ощутила, как моих бёдер коснулись горячие капли. Я на секунду закрыла глаза… «Я люблю тебя», — прошептал он, убирая непослушную прядь волос с моего лица и нежно целуя в припухшие от поцелуев губы. «И я тебя люблю…», — ответила я, чувствуя прилив сил и желания отблагодарить его за эту бесконечную нежность. Мягко, но настойчиво надавив ладонью ему на грудь, я заставила его лечь на спину. Теперь была моя очередь. Устроившись сверху, я неторопливо начала прокладывать дорожку из поцелуев от его шеи вниз, чувствуя, как ускоряется под моими губами его пульс. Я провела кончиком языка от одного его бедра до другого, замирая в миллиметре от того, чего он так жаждал. Затем, не разрывая зрительного контакта, медленно и нежно, я провела языком от основания его плоти до самого верха, чтобы затем поцеловать поперёк, даря обещание ласки. Этот диалог без слов был самой откровенной лаской. Влажная дорожка от моего языка оставалась на его коже, и я чувствовала, как каждый мускул на его животе напрягается в ответ, как учащается его дыхание. Я целовала его плоть поперёк, медленно, сама наслаждаясь каждым прикосновением. Проведя языком по всей длине снизу вверх, я накрыла головку губами, вбирая её в себя и одновременно чувствуя, как его ладонь запутывается в моих волосах на затылке. Он не направлял, не давил — просто держал, словно боялся утонуть в ощущениях и искал во мне якорь. С его губ сорвался низкий, почти мучительный стон, и этот звук эхом отозвался во мне, наполняя нежностью и контролем. Мне хотелось продлить эту сладкую пытку для него, показать, что я чувствую то же, что и он — это головокружительное сочетание голода, терпения и страсти. Мои губы скользили в неторопливом, обволакивающем ритме, а его пальцы то сжимали мои пряди, то расслаблялись, поглаживая кожу головы. Я ощущала исходящее от него напряжение, которое с каждым моим движением становилось всё более неконтролируемым. Но я не останавливалась, даря ему ту же ласку, которую он подарил мне несколькими минутами ранее — доводя до грани, но не позволяя переступить её. Пока он сам, с хриплым выдохом, не притянул меня обратно к себе, наверх, заставляя встретиться с ним глазами. В его потемневшем взгляде больше не было той настороженной осторожности. Она сменилась чем-то более глубоким и сильным — жаждой полного, абсолютного обладания, подкреплённой уверенностью, что я хочу этого не меньше, чем он. «Иди ко мне», — прошептал он, и в этом шёпоте не осталось ни тени вопроса. Это была не просьба, а утверждение, возвращающее нас в единый ритм. Я позволила ему перевернуть нас обратно. Теперь, когда он снова навис надо мной, между нами не осталось ни страха, ни недомолвок. Только доверие, которое мы выстраивали весь этот вечер по крупицам. И когда он вошёл в меня снова, на этот раз до конца, глубоко и цельно, это не было нарушением границ. Это было возвращением — туда, где каждый вздох и каждое движение говорили на одном, только нам понятном языке. Сами того не заметив, мы в какой-то момент поняли, что наступил рассвет. Первые робкие лучи заскользили по полу, окрашивая ковёр в бледно-розовый, и где-то за окном запела одинокая зарянка. А впереди нас ждал очередной долгий, полный событий день. «Сегодня вечером у меня командировка в Армению», — произнёс Эммануэль, лениво перебирая пряди моих волос. «Помню, во сколько вылет?» «Я планирую вечером быть уже там». «Ты?» «А кто же ещё». «Разве не мы?» — я приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. «Сердце моё, ты забыла, что сказал врач? Тебе нельзя переутомляться. Нужно себя беречь, больше спать, бездельничать и уж точно не мучиться в перелётах по миру, сопровождая меня». «Ману, я дома уже несколько месяцев… этот застой на меня больший стресс оказывает! К тому же это Армения… можно сказать, я дома побываю!» «Дома? А разве сейчас ты не дома?» — он иронично приподнял бровь. «Милый… конечно же сейчас я дома, но ты же понимаешь, о чём я… Хорошо, скажу иначе: будто попаду в место, так похожее на родину… Там многие понимают и говорят на русском языке… Там очень гостеприимные, душевные люди… Там так красиво… Эммануэль, пожалуйста, разреши поехать с тобой? Иначе я точно буду нервничать и сильно расстроюсь», — сказала я, глядя ему в глаза настолько пронзительно, насколько могла. Сделав тяжёлый вдох-выдох, он посмотрел на меня и улыбнулся уголками губ: «В таком случае я попрошу сообщить принимающей стороне, что мы прилетим чуть раньше. Ты спокойно выспишься, отдохнёшь, и можно будет мне без тревоги работать, а тебе наслаждаться прогулками». «Ты самый лучший муж на этой планете! Я обожаю тебя», — я поцеловала его в лоб, и он закрыл глаза с довольной улыбкой на лице.

***

Армения встретила нас мягко! Будто дальние, но такие заботливые родственники, которые, едва завидев тебя на пороге, уже спешат накинуть на плечи тёплый плед и налить горячего чаю с чабрецом. И пока супруг проводил время на официальных мероприятиях, я погрузилась в атмосферу местного колорита. Утро застало меня в номере с видом на Арарат. Эммануэль уехал на встречи, а я, выпив кофе на террасе, решила, что этот день будет моим. Едва я вышла на улицу, как меня накрыло волной звуков и запахов. Где-то рядом переговаривались на русском и армянском, сигналили машины, а из открытых дверей пекарни тянуло такой смесью свежеиспечённого лаваша и молотого кофе, что я замерла на месте. Я смотрела, как пожилая женщина ловко раскатывает тесто, и перед глазами встала картина из детства: бабушкины руки в муке и такой же тонкий, почти прозрачный лист теста. Я купила горячую лепёшку, и, когда откусила первый кусок — хрустящий, чуть подсоленный, — внутри что-то сжалось и отпустило одновременно. Наверное, это и есть вкус возвращения. Я шла по улицам Еревана, и каждый шаг отдавался в груди странным эхом. Розоватый туф зданий, старые дворики с виноградными лозами, булыжные мостовые, где время, казалось, текло медленнее. На перекрёстке старик продавал чурчхелу — ореховые бусы в густом виноградном сиропе переливались на солнце, как тёмный янтарь. «Кушай на здоровье, джан», — сказал он, и от этого простого «джан» у меня потеплело в груди. Охрана позади меня так же становилась похожа на счастливых туристов, увешанных чурчхелой, и бесконечным количеством разных пакетов с кофе и чаем. Ближе к полудню я набрела на «Вернисаж» — рынок под открытым небом, где чего только не было: ковры с глубокими узорами, старые самовары, серебряные украшения с бирюзой и, конечно, картины. Местные художники выставили полотна прямо на земле, и я прошлась между ними, вглядываясь в лица и пейзажи, написанные с той суровой нежностью, что свойственна людям, выросшим среди гор. Один из продавцов, у которого я решила приобрести пару работ, протянул мне крошечную деревянную птицу: «На счастье. Армянская птица мира. Она всегда возвращается домой». Поблагодарив я убрала её в карман — теперь это был мой талисман на этой земле. После прогулки я зашла в маленький ресторанчик в глубине проулка — из тех, что не найдёшь в путеводителях, но где обед готовят, будто ждут дорогих гостей. Меня усадили под раскидистым тутовником, и вскоре передо мной выстроилась целая процессия блюд: толма — нежные виноградные листья с пряной начинкой, хашлама — наваристый бульон, который никого не мог оставить равнодушным, делая буквально первый глоток, и, разумеется, коньяк. «Это не просто коньяк, красавица, — сказал хозяин, наливая мне лично. — Это наша история. Каждая капля — солнце и земля». Я отпила глоток, и по телу разлилось мягкое, обволакивающее тепло. После обеда я оказалась перед старинной церковью — небольшой, но величественной в своей простоте. Я вошла внутрь. Полумрак. Тишина — такая плотная, что звенит в ушах. Запах ладана и воска. Где-то в глубине мерцали свечи. Я села на скамью и закрыла глаза. И вдруг почувствовала, как под веками собираются слёзы. Я не знала, о чём молюсь — может, о том, что потеряла, а может, о том, что надеюсь обрести. Я стояла в полумраке и чувствовала, как что-то внутри медленно отпускает. Словно этот древний камень, видевший столько молитв, принял и мою — бессловесную, неоформленную, но от этого не менее искреннюю. Вечером я вернулась в отель — умиротворённая, уставшая и в то же время наполненная до краёв. Армения приняла меня как свою. А чуть позже мы вместе с супругом поехали на ужин в честь нашего приезда. После представления меня президенту Ваагну Хачатуряну, очередь дошла до премьер-министра, который тут же перехватил инициативу в свои руки! «Ходят, ходят слухи о том, что в Елисейском дворце находится бриллиант! Но увидеть его воочию я даже не рассчитывал! Джан, джан… какая красота! Очень, от всего сердца, рад знакомству с вами!» — премьер-министр Армении Никол Пашинян взял мою руку и, не сводя с меня восхищённого взгляда, приложился к ней губами. «Я тоже очень рада знакомству, Никол Воваевич. Благодарю вас за гостеприимство!» — ответила я, чувствуя, как его щетина коснулась моей кожи. «Я сейчас сильно в шоке… Во-первых, от увиденной красоты, а во-вторых, вы говорите по-русски лучше, чем я!» — он развёл руками, ища поддержки у своих помощников. «Мадам владеет девятью языками, русским в совершенстве», — аккуратно, в полголоса уточнил стоящий рядом помощник премьера. «А вы замужем? Прошу прощения за откровенный вопрос вот так сходу! Но если вы свободны, то завтра будете уже заняты! Гражданство в комплект входит! А какие у нас горы… а вино!» — он подмигнул мне, и в его чёрных глазах заплясали озорные искорки. «Ничуть не сомневаюсь в красоте здешних мест! Я в ней уверена. Сегодня я уже имела радость посетить некоторые достопримечательности! И если отвечать на ваш вопрос всецело, то да, я не свободна», — я ответила с улыбкой, стараясь смягчить отказ. «А я вот подумал и вспомнил, что это никому ещё не мешало! К тому же, где вы? В Армении! А что там, во Франции, пусть останется во Франции! Джан, ну какова красота…» — он восхищённо покачал головой. «Всё в порядке?» — Эммануэль возник рядом, и его ладонь собственнически легла мне на поясницу. «В полном, Эммануэль! Ты знаешь, теперь наконец понял суть фразы «увидеть Париж и умереть»… и не думал, что во Франции такие красивые девушки… Хороша…» — продолжал Пашинян, не замечая или делая вид, что не замечает этого жеста. «Сколько ей лет?» — поинтересовался он громким шёпотом у своего помощника. «Мадам 23 года». «Слава богу. Но выглядит помладше. Глаза как океаны…» — он мечтательно вздохнул, и я едва сдержала улыбку. В моменте, я до конца так и не смогла разобрать, шутит ли он или говорит серьезно. «Он не знает, что я твоя?» — прошептала я Эммануэлю, пока Пашинян отвлёкся на распоряжения персоналу. «Моя…» — так же тихо ответил он, и его пальцы на моей талии чуть сжались. «Эммануэль, я серьёзно сейчас. Он уже как орёл, крылья распушил…» «О том, что ты любовь всей моей жизни, нет, не знает. О том, что ты со мной в определённых отношениях, — конечно», — он поднёс бокал к губам, но я заметила, как напряглись желваки на его скулах. «А ведёт себя так, будто нет», — я скептически изогнула бровь. «Элен… Ну он мужчина, неформальная обстановка, ничего неуместного сказано пока не было. Всё в рамках приличия! Я слежу!» — он бросил быстрый взгляд в сторону Пашиняна, который как раз что-то эмоционально обсуждал со своим помощником. «Вот я, Элен, несколько месяцев как абсолютно свободный человек! Знаете, жизнь, она такая непредсказуемая!» — Пашинян вновь повернулся ко мне, и в его голосе прозвучала та особая доверительная интонация, которую обычно приберегают для долгих задушевных бесед. «Я думаю, что вы, независимо от складывающихся обстоятельств вокруг вас, остаётесь счастливым человеком! Самое главное ведь — быть в гармонии с собой!» — я постаралась увести разговор в более нейтральное русло. «Эммануэль, вот сейчас в глазах моих можешь рассмотреть, как выглядит зависть! Правду люди говорили! Бриллиант! Редчайший случай, когда и красивая, и умная! Ваше здоровье, Элен!» — он поднял бокал с коньяком, и я, слегка поклонившись, пригубила вино. И следом за этим тостом был следующий, а потом ещё и ещё… В моменте мне показалось, что каждый тост измеряется бутылкой традиционного армянского коньяка… но в какой-то момент армянский напиток сменился своим братом французским, и мужчины уже немного путано, но продолжили оценивать его вкус, цвет, консистенцию и происхождение. Казалось, что единственными трезвыми людьми за столом оставались я и президент Хачатурян, который очень внимательно следил за всеми, изредка бросая на меня долгие изучающие взгляды. «Я тебе так скажу, Эммануэль, мы, армяне, мы же люди простые, мы за свободу, за мир, а вот те, что там бронёй своей трясут, они ж смысла жизни не понимаааааюююют! — Пашинян размахивал бокалом, и капли коньяка падали на скатерть. «А в чём смысл?» — внезапно, будто ловя самого себя на мысли, он на секунду задумался, после чего, громко воскликнув, продолжил: «А смысл в любви! В ней! Вот ты развелся и я развелся…» После последних слов Макрон едва не подавился, пытаясь сделать глоток коньяка, который своим количеством уже больше напоминал чаепитие. «Так вот, ты развелся и я развелся, а любовь только к тебе пришла! А всё почему?» — не унимался премьер. «Почему?» — вежливо переспросил Эммануэль, аккуратно ставя бокал на стол. «Да потому что я не успел ещё!» — завершил свою речь премьер Армении, и все засмеялись. «Господин Макрон не находится в разводе, он официально женат», — с трудом связывая английские слова с чудовищным, непонятно откуда взявшимся акцентом, которого ещё три бутылки назад не было, произнёс наш Тристан. «Отстань! Что ты всё время встреваешь, когда люди разговаривают», — путано, так же на ломаном английском отмахнулся от него Никол, и пока он это делал, супруг, повернувшись ко мне, тихо сказал: «Я уже не могу это пить, я перестаю вкус чувствовать…» Внимательно посмотрев на него, я взяла бокал и сделала глоток воды. Идея созрела в моей голове моментально. «Я с интересом наблюдаю за вами в социальных сетях, вы очень разносторонний человек! Была под большим впечатлением, когда узнала, что вы увлечены музыкой! И для нас удачей было бы услышать вас в реальном времени…» — я произнесла это с самой обаятельной из своих улыбок. «Геворк! Ты слышал, что сказала гостья?! Быстро организуй нам сцену! Бегом!» — Пашинян вскочил с места с такой энергией, будто и не пил вовсе. «Вы сейчас мне в сердце очередную стрелу пустили, джан! Я же совсем недавно формат сменил, в социальных сетях этих… людям нужна простота, связь… мне ж не сложно, а народу приятно! Кто-то улыбнётся, кто-то посмеётся, и уже атмосфера становится благоприятнее! Но… мне бы такого ангела, я бы женился завтра же! Завтра же! Клянусь! И в отпуск ушёл, а потом в декрет! Два раза!» — он прижал руку к сердцу, и я заметила, как стоящий рядом Ваагн Хачатурян едва заметно покачал головой. «Очень правильный формат вы выбрали! Это действительно работает на пользу! Кстати, вот вы играете на ударных, а Эммануэль…» — в эту секунду я поймала себя на мысли, что моё обращение прозвучало слишком неформально, и, заметив на себе любопытный взгляд Ваага, мягко исправила: — «Наш президент поёт и даже иногда играет на рояле, между прочим!» «Решено! Сейчас будет шоу! Где там мой этот… который рилсы записывает? Носитель телефона, черти тебя побрали?!» «Рилсмейкер», — подсказал помощник. «Хуейкер! Сюда иди», — рявкнул Пашинян, и от неожиданности услышать нецензурную лексику, да ещё и на русском, я оторопела. «Давай заводи шарманку свою». «Эммануэль, не сочти за труд, порадуй», — спокойно произнёс президент Армении, не отводя от меня взгляда. «С радостью, насколько это возможно в данных реалиях», — ответил Эммануэль, а затем, наклонившись к моему уху, прошептал: «Ты меня спасла, но боюсь, отблагодарить тебя сегодня я уже не смогу». «Тише…» — ответила ему я, заметив, как за нами внимательно наблюдают. «Аккомпанировать будет Айрапетян! Где он? А вот ты! Гости не должны работать! Работать должен ты! А гости должны развлекаться!» — ораторствовал Пашинян, взгромождаясь за ударную установку. «Правильно я говорю, Элен джаник? Вай мама, ду ахчик чэс, ергас!» «Господин Пашинян говорит, что вы не девушка, а песня! И я полностью с ним согласен», — быстро перевёл на французский помощник Пашиняна. И вот я стою посреди этого безумия и не могу понять: сон это или явь. У рояля — седовласый пианист Айрапетян с лицом человека, которого ничем не удивишь, но даже его брови слегка приподняты в вежливом недоумении. За ударной установкой — Никол Пашинян, без пиджака, с закатанными рукавами, с выражением абсолютного, неприкрытого счастья на раскрасневшемся лице. Он то и дело сбивается с ритма, роняет палочки, поднимает их, хохочет и начинает заново. И мой муж, пытающийся вспомнить хоть какие-то слова хоть какой-то песни… а в глазах та поволока, которая бывает, когда коньяк и неожиданно тёплая компания делают своё дело. — Джан! Что поём?! — кричит Пашинян, перекрикивая грохот барабанов. — А что ты знаешь? — отвечает в ответ Макрон, широко мне улыбнувшись при этом. — Всё знаю! А ты?! — А я ничего! — отвечает Эммануэль, подмигнув мне, и зал наполняется смехом. Министры, помощники, переводчики, даже Ваагн Хачатурян позволяет себе скупую улыбку. — Тогда что-нибудь французское! — снова кричит Пашинян и замахивается палочками. — Айрапетян, давай про любовь! Пианист кивает, и его пальцы опускаются на клавиши. Первые же аккорды выдают что-то среднее между классическим шансоном и ресторанным джазом, в этот момент Макрон что-то говорит ему, и мужчина активно соглашается. Боже, как же я люблю, когда Эммануэль поёт… и пусть сейчас это был уровень караоке-бара на Монмартре… но с таким чувством… Какой глупостью сейчас было бы замечать сбитые ноты! Пашинян снова ударяет по барабанам — совершенно невпопад, но тарелки звенят ещё долго. Он стучит, сбивается, подхватывает ритм и начинает подпевать — на армянском, потом на русском, потом на гремучей смеси того и другого. — Хуже всего, что мне начинает это нравиться! — кричит мне Макрон по-французски, перекрывая грохот музыки. Никаких протоколов, никаких сухих рукопожатий. Только музыка, только смех, только живые эмоции. — Сейчас будет наш хит! — заявляет Пашинян. — «Ереван!» И вот они поют «Ереван». Эммануэль, не знающий ни слова по-армянски, старательно открывает рот в нужных местах, издавая приблизительные звуки, а Пашинян орёт так громко, что его голос перекрывает и рояль, и барабаны, и смех в зале. Помощники и министры подхватывают припев — кто во что горазд. И всё это похоже не на дипломатический приём, а на шумное застолье большой и немного сумасшедшей семьи, где никто не думает о завтрашнем дне. Я смотрю на супруга, а он, поймав мой взгляд, подмигивает мне — тем самым, своим взглядом, который в эту секунду не имеет ничего общего с официозом. И я смеюсь. Смеюсь, как не смеялась уже очень, очень давно. Наблюдая за мужем, который, путаясь в словах, то и дело старался не терять хотя бы мотив песни и меня из вида, я подумала, что, как бы ни летело время, что бы ни происходило с нами, с нашей жизнью и в мире, я буду продолжать любить его так же сильно, как четыре года назад… а может, даже и сильней! Дальше банкет внезапно продолжился с новой силой. Очередная порция коньяка заполнила всё освободившееся пространство от своих предшественников, и стол снова наполнился ароматными блюдами. «Всё хочу делить с тобою поровну, как мне дальше жить, теперь мне всё равно… Я тебя нашёл на свою беду, на свою беду, на свою беду… Знаете такую песню, Элен?» — Пашинян подсел ближе, и его глаза, несмотря на количество выпитого, смотрели пронзительно и остро. «Доводилось слышать… Но я другую песню знаю… А за тобою, Арарат, Армения моя», — тихо напела я, и на мгновение повисла тишина. «Быть не может!.. Элен, заклинаю вас, не откажите в танце?» — он протянул мне руку, и в этом жесте не осталось и следа прежней развязности. «Сурен, играй, дорогой, «Армения моя», быстро!» — скомандовал он, не оборачиваясь. «Эммануэль, не обессудь, дорогой, твою спутницу на танец приглашу… для меня за честь и счастье», — Пашинян бросил взгляд на моего мужа. «Если она не против, я не возражаю», — спокойно ответил Макрон, но я заметила, как его пальцы слегка сжали край стола. Протягивая мне руку, Пашинян внезапно будто собрался — плечи расправились, взгляд стал сосредоточенным. «Вы же сердце мне этой песней разбиваете!.. Элен, ну ответьте мне честно, как же так получилось, что такой цветок, как вы, оказался во Франции? Я поверить не могу! Как мы с вами раньше не встречались! Жизнь несправедлива!» «А может, оно к лучшему, Никол Воваевич? Шутить жизнь тоже умеет! И шутки у неё не всегда добрые», — ответила я, чувствуя, как его рука уверенно ведёт меня в танце. «Для вас просто Нико! И давай на ты! Прошу и настаиваю! — он чуть запнулся, но тут же выправился. — А вот по поводу шуток… я всё же буду считать это фатальной ошибкой…» «Как тебе угодно. И… спасибо за радушный приём, нам очень приятно быть вашими гостями! Такой по-семейному тёплый выдался вечер! Я на протяжении дня немного прогулялась по городу, и будьте… будь уверен, во Францию я увезу с собой исключительно положительные эмоции и впечатления! Воздух волшебный! Люди открытые! Я под большим впечатлением!» — искренне говорила я. «А вы, Элен, знали, что французы, они тоже отчасти армяне? Вот просто поверьте! И считайте, что здесь теперь, с этого дня, вам рады как родной! В любое время дня и ночи!» На последних аккордах песни помощник премьера поднёс ему большой букет красных роз и тюльпанов. Цветы благоухали так, что на мгновение перебили все остальные запахи зала. «От всего сердца, тебе! И с большим уважением! Красота твоя с этими цветами, как и с любыми другими, не сравнится, но пусть подарят улыбку, от которой я окончательно растаю! Так и знай! И вот ещё… это мой личный номер телефона, звони, пиши, буду рад общению круглосуточно! Ну и любой вопрос, любая просьба будут исполнены! Даю тебе слово», — он вложил мне в ладонь визитку с золотым тиснением. «Очень признательна и за такие прекрасные цветы, и за личную поддержку… Мне искренне очень приятно! Благодарю, Никол…» — я приняла букет, и на мгновение наши пальцы соприкоснулись. В этот момент я обернулась на Эммануэля, который что-то с серьёзным видом уже обсуждал с президентом Армении. Посмотрев в мою сторону, он улыбнулся уголком губ, и снова погрузился в беседу с Ваагом. «А эту песню знаете? «Слева горы, справа горы, а вдали Кавказ»? Суренчик, родной, давай организуй!» — воскликнул Пашинян. «Будет сделано!» — отозвался мужчина. И спустя секунду вместе с нами танцевали все: помощники премьера, переводчики и наш персонал в том числе! Кто-то хлопал в ладоши, кто-то выкрикивал слова песни, и весь зал превратился в единый, кружащийся, смеющийся организм. «Вечно бы смотрел…» — произнёс Эммануэль, когда я наконец вернулась к столу, тяжело дыша и обмахиваясь салфеткой. «На что?» — делая глоток вина из бокала, спросила я, пытаясь перевести дух после танцев с мужчинами. «На тебя». «Тебе нравится смотреть, как я танцую сразу с десятком мужчин? Милый, мне тревожно от такой новости…» — я рассмеялась, и он улыбнулся в ответ. «Я их даже не заметил. Только тебя». «А вы здесь как? Обо всём договорились?» «Обо всём — не обо всём, но договорились. Большой фронт работы предстоит!» — он откинулся на спинку стула. «Не знаю, хорошо это или плохо, но предлагаю тактично отступить сейчас в сторону нашего отеля… Как тебе идея? Ты выглядишь уставшим», — я коснулась ладонью его щеки. «А ты выглядишь безупречно…» — глядя мне в глаза, произнёс он, проведя тыльной стороной ладони по моей ноге вверх. В моменте я обратила внимание, что за нами пристально наблюдают помощники президента, а сам он и вовсе будто испарился в толпе. «Значит, приятно единогласно?» «Разумеется». «Думаю, что Тристана и Этьенна можно оставить здесь. Смотри, как они вписались в коллектив! Им слишком идёт эта страна», — наблюдая, как мужчины пытаются научиться танцевать местные народные танцы, с усмешкой сказала я. «На сегодняшнюю ночь уж точно! Всё, поехали», — и, залпом допив бокал с коньяком, Макрон поднялся с места. Проводить нас вышел сам Никол. И, пойдя чуть вперёд в сопровождении охраны, чтобы дать мужчинам поговорить, я едва слышала то, о чём они беседовали напоследок. Их голоса доносились до меня обрывками, перемежаемые шумом ветра и шорохом шагов по гравию. «Нет, о чём речь! Всё в порядке! Я же понимаю, молоденькая девочка, силы нужны! Вот все думают, что Франция опасна ядерным вооружением, а у президента Франции ещё и своя тайная разработка оказалась! Ласточка! И ещё не известно, что опаснее! Я ведь за малым вместе с цветами чуть все гостайны не рассказал! Французская медовая ловушка!» — долетел до меня смеющийся голос Пашиняна. «Не переживай, мы и так всё знаем», — ответил Эммануэль. «Это сейчас шутка же была?» «Конечно!..Ну и завтра как условились, да?». «Конечно, конечно! Всё по плану!.. И всё-таки не перестану восхищаться! Роскошная девочка… такое украшение этому вечеру и придумать было нельзя! Даже мои министры ожили! Такого не было давно! Кстати, я так понимаю, тебе досуг не нужен, ты с собой привёз, но будь спокоен, для твоих организуем!» — Пашинян хлопнул Эммануэля по плечу. «Меньше всего за это переживаю сейчас», — сухо и утомленно ответил супруг. Премьер засмеялся, и его смех эхом раскатился по ночной улице. «Не удивлюсь, если в следующем году Франция получит не только нового президента, но и официально новую жену у старого!» «Да? А как же счастье любит тишину?» — пытаясь изобразить безразличие на лице, задал вопрос Макрон. «Счастье-то любит, но представь уровень информационной бомбы? Затмит и выборы! Ну и прогреет к 2032!» — в голосе Пашиняна звенел азарт человека, просчитывающего выигрышную комбинацию. «Ты в этом году официально в статус холостяка перешёл, эффект был?» — парировал Эммануэль. «Ну, ты сравнил! Одно дело — прекратить старые отношения, другое — объявить, что женился на девочке вдвое младше и красотой как божество!» «Божество… Элен, милая, подойди, пожалуйста», — повысив голос, произнёс Эммануэль. Я обернулась и подошла к ним, чувствуя, как ночной ветер играет подолом моего платья. «Прощаемся с нашим дорогим другом». «Я бесконечно был рад этому знакомству, Элен! Завтра ждём вас на официальных мероприятиях! Очень будем рады!» — Пашинян галантно поцеловал мне руку. «Я так и не поняла, они знают о нас?» — спросила я уже в машине, устраиваясь на заднем сиденье. «Догадываются. Внимательно наблюдают. Ты же заметила реакцию? Но мы с ними не в тех отношениях, чтобы откровенничать на все сто», — ответил Эммануэль, устало потирая переносицу. «Я сегодня в роли любимого эскорта для президента?» — я положила голову ему на плечо. «Я не доверяю им. Время покажет. Поэтому безопаснее так. Пусть думают: помощница, любовница». «Думаешь, другие не разболтали?» «Одно дело — слухи, другое — когда слышишь от первоисточника. Поэтому не сейчас». «Мне кажется, вы столько выпили, что утром он и половины не вспомнил бы!» «Были те, кто не пил. Смотрел и слушал весьма внимательно. Ну и где гарантии, что нашу болтовню не фиксировали», — он кивнул в сторону заведения, намекая на возможные прослушивающие устройства. «Что ж, первоисточник мой, продлевать услуги эскорта будете?» — я улыбнулась, заглядывая ему в лицо. На что супруг, засмеявшись, ответил: «Конечно, буду. До конца жизни!» «Когда я ещё официально побуду в амплуа любовницы у собственного мужа… Кстати, муж, мама написала, у них с Софи всё хорошо, вечером приехал дедушка, и они даже няню отпустили». «Я хотел позвонить им, пожелать спокойной ночи, но как-то не по плану всё пошло. Никол тебе что-нибудь рассказывал?» — он перевёл разговор в деловое русло. «Ну, кроме стандартных восхищений и пары-тройки десятков комплиментов, ничего существенного. Переживает, как выборы пройдут». «Переживает — это хорошо. Что про оппозицию говорил?» «Только то, что он единственный свет в окне для своих граждан, а далее — продолжительная историческая справка о Карабахе», — ответила я и тяжело, глубоко вздохнула, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой волной. «Утомил?» — он взял мою руку и переплёл наши пальцы. «Ты или он?» «Это сейчас шутка была?» «Отчасти!» — я поцеловала его, слегка прикусывая губы, и он ответил на поцелуй с той нежностью, которая всегда пробирала до мурашек. Завершилась наша командировка поздним вечером следующего дня. А господин Пашинян провожал нашу делегацию лично, изображая при этом всю палитру дружеских чувств. Были ли они искренними — покажет время. Не мои слова, супруга. А я мысленно прощалась с Арменией с лёгкой грустью. Эти несколько дней подарили мне иллюзию возвращения на родину… и тем не менее, я была всем сердцем за неё благодарна. Я думала о том, что именно создало эту иллюзию — может быть, звучащая русская речь, от которой отвыкаешь в Париже? Или эти горы, напоминающие кавказские, что я видела в детстве? А может, само радушие — то, как здесь смотрят друг другу в глаза, не пряча души за светскими улыбками? Я чувствовала, как моя собственная кровь отзывается на этот воздух, на эту землю, и понимала: тоска по родине — это тоска не по месту, а по состоянию души, которое иногда удаётся найти там, где совсем не ждёшь.

***

Утром мы, забрав ребёнка от бабушки, решили, что лучшим вариантом после командировки будет провести день втроём, но планы были нарушены — разумеется, неотложным делом, касающимся работы супруга. И вдобавок ко всему, к этому делу Эммануэль решил привлечь и меня. «Элен, я что, так много попросил? Просто мне нужно знать двухсотпроцентный перевод. Где он паузу сделал, интонации — мне нужно полностью понимать диалог, который состоится», — он стоял в кабинете, быстро перебирая бумаги. «Если ты так сильно хочешь, потом дашь мне послушать запись, расскажу». «А если сбой произойдёт? Что-то не запишется или не сохранится! Милая… полчаса твоего времени… я прошу…» — сказал Макрон, подойдя ко мне и положив свои ладони на мою талию, и я сдалась. Переговоры супруга планировались с президентом Беларуси — Лукашенко. Внезапно? Определённо! «Повтори ещё раз, как правильно звучит?» — Эммануэль морщил лоб, пытаясь справиться с непривычной фонетикой. «Григорьевич». «О бог мой, это на кошмар похоже! Ещё раз», — он потряс головой, и я повторила. «Отчество от имени отца, его отец был Григорий, Гриша, а он Григорьевич!» «Нет, это ужас. Поздороваться попробую и далее без него», — он обречённо махнул рукой. «Думаю, это уместно», — согласилась я. Но куда большей трудностью оказалось абсолютно другое слово, которое в своей красноречивой манере употребил белорусский лидер, назвав президента Франции не кем иным, как аксакалом. «У меня всегда после переговоров с ним ощущение, что кто-то из нас идиот», — произнёс Эммануэль, когда мы сидели в его кабинете и переслушивали запись. «Ману, всё ведь нормально прошло… зачем ты так?» «Им кажется, что мы шутим? Или что слепые и эскалацию не видим?» «С чего ты это взял, боже… Это они уверены, что вы не воспринимаете их всерьёз». «Как он меня обозвал?» «Он не обозвал, Ману… аксакал — это не оскорбление. Аксакал — это почтенный мужчина у тюркских народов в Средней Азии и на Кавказе, кажется, тоже, глава рода, старейшина, пользующийся особым уважением. Он ведь обращался к тебе в контексте того, что ты самый старший из европейских глав государств — не по возрасту, разумеется, а по стажу работы. Он употребил это слово с уважением». «Да?» — он посмотрел на меня с сомнением. «Ну конечно… к тому же господин Лукашенко специфичный человек, он часто употребляет в разговоре разного подобного рода слова. Но они не являются оскорблением». «То есть Зеленского он гнидой тоже из уважения назвал? Специфика такая?» — иронично приподнял бровь Эммануэль. «Ты сравнил аксакала и гниду. Эммануэль», — я укоризненно покачала головой. «Мадам… я прошу прощения… но мы не можем разобрать и из сил выбились уже… кто такой Виталий? Вы поняли, о чём речь?» — в кабинет заглянул Мишель, вид у него был совершенно измученный. «Какой Виталий?» — я перевела взгляд с мужа на его помощника. «Когда господин Лукашенко говорил о том, что господин Макрон самый опытный из всех лидеров в Европе, он сказал, дословно: «Виталий вообще женщина, нельзя перекладывать на неё ответственность за переговоры и происходящее». Но в Европе среди лидеров нет женщины с именем Виталий… в чём-то ошибка, но мы уже четыре раза переслушали. Там чётко звучит имя Виталий! И если я ещё что-то понимаю, но это русское мужское имя? Есть Виталина, но он сказал Виталий!» — Мишель развёл руками, и в его глазах стояла смесь отчаяния и возмущения. «Мишель, не Виталий, он сказал «в Италии». Он имел в виду Мелони!» — я рассмеялась, и в ту же секунду смех сдержать не смог уже никто. В этот момент на мой телефон раздался звонок. Это была Катрин! А значит, нам предстояли не менее увлекательные «переговоры». «Глазам и ушам своим не верю! Элен, ты ответила!» — услышала я восторженный голос Катрин Шольц на том конце телефона, и он звучал так громко, что мне пришлось чуть отодвинуть трубку от уха. К слову, за эти месяцы мы действительно немного потерялись в плане общения, но для нашей дружбы это оказалось не помехой. Кто-то скажет, что нельзя поступать подобным образом, просто исчезать без объяснения причины, — это несправедливо по отношению к близким друзьям, они ведь не в курсе, что происходит в моей жизни. Но, наверное, на то они и друзья: понимать, что человек хочет побыть в одиночестве, и принять это, заняв пассивно ожидающую позицию, не требуя исповеди взамен. «Прости, что пропала, как-то разом навалилось всё, сама понимаешь, в наших реалиях сейчас…» — начала я, но Катрин перебила. «Навалилось — не совсем точное определение в твоём случае, а вот навалилось и придавило — да! Но я действительно всё понимаю, дорогая. У вас несколько месяцев до выборов… представляю, какой хаос творится дома, в том числе! Для нас отставка Олафа и этот его переезд из Берлина сродни пожару и эвакуации был! Ты, если что, не стесняйся, обращайся, если помощь, совет нужен, мы всё-таки более опытные товарищи в этом вопросе». «Да, спасибо вам большое, Катрин, если что — имею в виду. Как ты? Как малыши?» Больно ли мне было задавать вопрос о детях, зная, что наверняка у Катрин заготовлена целая речь по этому поводу за столько времени? Возможно. Тупой болью отдавало где-то внутри, под рёбрами. Но тем не менее жизнь продолжается, и темы эти неизбежны, а избегать их с человеком, который ничего не подозревает, напрасно, ведь это было одной из основополагающих тем в нашем с Катрин общении, и начни я сейчас их избегать, это вызвало бы подозрение. Во всяком случае, так мне показалось. И, выслушав её долгий, но достаточно позитивный рассказ о делах текущих у всех членов семьи, я поделилась последними успехами Софи. Ведь она действительно стала такой самостоятельной и не по годам рассудительной, а её увлечения теперь уже не просто пробы везде, где интересно, — теперь они стали обретать форму «чем я действительно хочу заниматься», где я могу проявить упорство и характер, где я готова часами заниматься и получать результат. На радость отца дочку увлекла музыка, занятия проходили с завидной частотой. Второй по важности стала верховая езда, спорту уделялось очень много внимания, и этому была рада уже я. А вот что совсем не увлекало, но принималось как данность, — занятия школьными предметами вроде математики и языков. Особенные трудности в последнее время у нас происходили с математикой. «Вся в тебя», — с усмешкой говорил в такие моменты Эммануэль мне. И нет, я не спорила! Это было действительно так! Выучить любой новый язык с нуля до уровня С за несколько месяцев — легко! Проверить домашнюю бухгалтерию? А давайте я лучше койсанский выучу! Поэтому дополнительными занятиями математикой с ребёнком занимался супруг. Уж у него с этим был полный порядок. Но внезапно Катрин задала вопрос, который я совсем не ожидала услышать, хоть и подвела она к нему достаточно плавно. «Значит, рисовать как мама Софи у нас не будет?» «Ну, вот, кстати, она рисует! И любит это занятие! Но мы пока решили, что профессионально повременим с занятиями. Нагрузка и так очень высокая…» — я смотрела в окно, где ветер гнал по небу лёгкие облака, и вспоминала недавний рисунок дочери. «Радует, что адекватность вы не потеряли! А могли бы! Честно говоря, и так навешали на бедную девочку всё, что можно и нельзя! Я переживаю…» «Ей нравится то, чем она занимается сейчас, если бы она не хотела, её никто не стал бы заставлять заниматься этим насильно!» «Да я за другое переживаю! Что наш жених ей соответствовать не будет! Я же сына ничего заставить не могу сделать! Кое-как на футбол ходим, и то каждый раз через ремень отца! Ну, точнее, угрозу ремнём… Не осуждай только, но у нас с дисциплиной беда… Кстати, а что насчёт тебя? Ты ещё рисуешь?» — в её голосе прозвучала та особая интонация, с которой обычно заводят непростой разговор. «Пишу… но давно не садилась за это дело… То ли вдохновения нет, то ли времени…» «Элен… я не знаю, как тебе сказать, но чувствую, что должна. Потому что если не скажу, буду чувствовать себя предательницей, что ли… Хотя меня настоятельно просили не говорить тебе ни слова… В общем! Когда вы были в Армении, Эммануэль подарил две твои работы Николу, помнишь?» «Да, конечно, помню. Мне было очень приятно, что господин Пашинян оценил, и думаю, ему тоже было приятно получить личный презент от Эммануэля. Кстати, пейзажи действительно были удачными, я писала картины в Ницце и…» «Элен… Элен, подожди… остановись…» — голос Катрин прозвучал напряжённо. «Мм?» «Тебя не смутило, что он попросил вторую работу?» «Нет, он сказал, что одна работа лично для него… Ничего необычного не вижу в этом. К чему ты клонишь? Я не понимаю…» «Эта картина была не лично для него. Ну, точнее, для лично него была лишь одна твоя работа, вторую он продал за очень большие деньги другому человеку. Повторюсь, за очень большие. Впрочем, возможно, тебя это не удивит, коммерческая жилка мужчины-армянина — не миф, уж что умеют, то умеют! Но вот новый владелец картины тебя точно неприятно удивит…» — она сделала драматическую паузу, и я услышала, как она глубоко вздохнула. «Никол — их владелец и имеет право распоряжаться картинами как угодно… но твои слова меня с толку сбивают… и кто же он?» «Не догадываешься?» «Нет». «Анджей». «Кто, прости?» — конечно же, я расслышала с первого раза. И конечно, для меня это было неприятным шоком. Но тем не менее, чтобы скрыть свою реакцию за более нейтральную, необходимо было пару лишних секунд. Я почувствовала, как неприятный холодок пробежал по позвоночнику. «Дуда! Помнишь такого?» — торжествующе воскликнула Катрин. «Как же забыть. Помню, конечно. Но, ещё раз повторюсь, картины теперь — собственность Никола, и он имеет полное право как владелец распоряжаться ими как хочет. Передаривать, продавать, выбросить, в конце концов. С нашей стороны, точнее со стороны Ману, это был подарок, дружеский жест. Дальнейшая их судьба не в наших руках, и к нам уже отношения не имеет». «Элен, да он помешан на тебе! Даже спустя столько времени он продолжает за тобой следить! Он маньяк одержимый! Мне, когда Олаф рассказал, я не поверила! Говорит, Дуда купил у Пашиняна картину за несколько миллионов! Вдумайся, Элен! Все ведь знали, что вы в Армении, Анджей хорошо общается с Николом, видимо, обсуждали ваш приезд, и тот узнал, что такой подарок этот товарищ получил! А может, Пашинян сам похвастался! Я в шоке! Я так хотела с тобой это обсудить… но ты была вне доступа!» «Это их дело. Продал и продал. Одному — средства, другому — картина, всё честно». «Твоя картина, Элен! Это какой-то фетиш, ей-богу! У него точно не все дома!» «То, что у него не всё в порядке, мы уже давно выяснили. Но это сугубо его личные трудности. Ему с этим жить». «И с твоей картиной!» — Катрин почти взвизгнула. «Ты издеваешься? Что ты заладила?» «Да я до сих пор под впечатлением! Вот ради меня в жизни ничего подобного не делали! Да и думаю, мало ради кого такое вообще совершают… Это странно, пугающе, но очень интересно! Прости! Но…» «Мне это не интересно точно. Ко мне он никаким образом не относится, никакого общения и прочих подобных взаимодействий между нами нет, и слава богу. А что он там с другими людьми делает — это их и его право». «Не удивлюсь, если в свои любовницы он теперь выбирает исключительно на тебя похожих девиц! Сто процентов!» — в голосе Катрин звучал азарт следователя. «Твою фантазию уже не остановить. Я поняла». «Прости! Прости, прости! Но согласись, то лестно! Такой мужчина совершает такие поступки…» «Ты сама сказала, эти поступки похожи на психическое отклонение!» «Это да, но тем не менее! Романтично, что ли…» «Да, маньяки такие романтики!» — я не сдержала горькой усмешки. «Ладно, прости ещё раз. Я просто посчитала, что тебе будет интересно узнать эту новость…» «Спасибо за информацию, к сведению приму, конечно, но делать с этим точно ничего не буду. Не с чем». «Тоже верно. Кстати, как там наш дружок? Габриэль? Я слышала, что он будет баллотироваться на выборы президента!» — Катрин резко сменила тему с той лёгкостью, на которую была способна только она. «Да, Атталь решил попробовать. С другой стороны, а почему бы и нет! Он молод, амбициозен, у него есть свой электорат, уже давно сформированный… мне кажется, пусть не выиграть, но побороться у него есть все шансы!» «Да-да, я тоже так считаю! А ещё мне кажется, он таким образом хочет покрасоваться перед тобой!» «Тебя послушать, все мужчины вокруг меня, существующие, всё делают только чтобы произвести впечатление на меня! Но я тут вообще ни при чём! Да и какие мужчины? Сумасшедший Анджей? И всё. Габриэль — мой очень хороший друг, мы не первый год поддерживаем тёплые отношения, и ничего более! У него своя жизнь!» — я почувствовала, как начинаю заводиться. «Да-да, геем себя называет ради того, чтобы внимание Макрона не привлекать! Безопасный друг из ЛГБТК+ сообщества! Только вот знаем мы прекрасно, что он би! Помним его роман и отношения с той девочкой! И что, если бы ты была легкомысленной, то вы давно уже перешли бы из вертикальной дружеской плоскости в горизонтальную где-то у него в апартаментах! А может, он думает, что ты ему по наследству достанешься, если он вместо Эммануэля президентом станет?!» — Катрин неслась, и остановить её было невозможно. «Мне больше интересно, когда наше общение с тобой перешло из плоскости дружеского в плоскость токсичности и насмешек?» «Боже упаси! Чёрт, Элен, прости. Я правда по-доброму шучу, и не над тобой уж точно! Ты неправильно поняла…» — в её голосе прозвучало искреннее раскаяние. «У меня, кстати, новость есть, Катрин… пока я окончательно не забыла о ней», — решила сменить тему я, чтобы хоть как-то выровнять фон. «Я вся во внимании!» «В июне в Нью-Йорке пройдёт выставка моих работ, и мне было бы очень приятно, если бы ты смогла присутствовать». «Элен! Это ведь потрясающая новость! Конечно же я буду! Обязательно!» — её голос взлетел на октаву выше. «Я отправлю приглашения чуть позже, буквально на днях». «Да, конечно! Ты скажи, как ты наконец решилась??? Я давно говорила тебе, что нужно выходить за рамки Франции! А ты всё откладывала, будто это что-то поверхностное… Но ты действительно безумно талантливый человек! Неужели свершилось!!!» «Это Эммануэль. Спасибо ему. Можно сказать, меня почти перед фактом поставили. Всё уже было оговорено, оставалось лишь дать согласие…» — я невольно улыбнулась, вспоминая его глаза в тот момент. «Какой он у тебя молодец… Сама бы ты точно этот шаг никогда не сделала! Не терпится узнать состав приглашённых гостей!»