Маленькая французская тайна

Саммит «Большой семёрки» в Эвиан-ле-Бене стал для Эммануэля не просто очередной строкой в графике, а финальным аккордом его внешней политики. Он готовился к этой встрече так, как актёр готовится к последнему выходу на сцену, с которой его провожают овациями — или, по крайней мере, он очень на это надеялся. Пятьдесят вторая встреча лидеров развитых стран. Для кого-то — протокольная рутина, для моего мужа — апофеоз. Он вплетал в программу одно событие за другим, точно дирижёр, который знает, что этот концерт — последний. Франко-индийский инвестиционный форум с Нарендрой Моди в Ницце на прошлых выходных. Переговоры с лидерами Бразилии, Египта, Кении, Эмиратов, Сирии, Украины и Южной Кореи — всех их он принимал здесь, на берегу Женевского озера, и с каждым у него была отдельная, тщательно выверенная беседа. А по окончании саммита — ещё и франко-итальянский форум. Я смотрела на него со стороны, когда он, стоя у окна нашего временного дома в Эвиане, просматривал расписание на день, и думала: когда-нибудь он оглянется на эти дни и поймёт, что сделал больше, чем от него ждали. А может, и не оглянется — слишком занят будет тем, что ждёт впереди. Но главной звездой этого саммита, как ни старался Эммануэль, был не он. Главной звездой — к его тихому раздражению — был Дональд Трамп, которому вчера исполнилось восемьдесят. И который встретил свой юбилей с размахом, достойным его представлений о самом себе: турнир по смешанным единоборствам у Белого дома. Я, признаться, когда услышала эту новость, подумала, что ослышалась. Но нет. Восемьдесят лет. Турнир по боям без правил. Трамп. — А ведь он мог просто не приехать? — спросила я Эммануэля накануне. — Мог, — ответил он, не отрываясь от бумаг. — Поэтому я пообещал ему банкет в Версале и фейерверк. Как Софи на день ангела. Забавно правда? — Честно говоря да. В Версале значит… А банкет в честь чего? — В честь двухсотпятидесятилетия независимости США. Я помолчала, переваривая услышанное. — Эммануэль, ты серьёзно? Ты организовал банкет в Версале, чтобы Трамп соизволил приехать на саммит? — Это дипломатия, — он поднял на меня глаза и улыбнулся уголком губ. — У каждого свой стиль. Версаль — дипломатический инструмент. Если мы хорошо себя ведём, то так же поступают и с нами. — И ты действительно веришь, что Трамп способен хорошо себя вести? — Я верю в то, что он любит роскошь. А в Версале её в избытке. Ну и его эго как у ребенка, пусть тешится. Я только покачала головой. В этом был весь мой муж: он мог сколько угодно ворчать на американского президента в частных разговорах, но когда дело касалось политики, он готов был закатить пир, достойный Короля-Солнца, лишь бы удержать Трампа во Франции до конца саммита. И, надо признать, это сработало. Впрочем, саммит в Эвиане мало кого радовал за пределами нашего временного дома. Город и соседние коммуны перекрыли ради обеспечения безопасности, и местные жители, чьи виноградники и сыроварни вдруг оказались за линией оцепления, ворчали — тихо, по-французски, но от этого не менее выразительно. А вот в Женеве, куда направились самолёты гостей — ближайший к Эвиану аэропорт находился именно там, на швейцарской стороне, — тихо не было совсем. Швейцарцам пришлось тратить десятки миллионов франков на поддержание порядка, а Париж не только не пригласил руководство Конфедерации на встречу, но и не счёл нужным компенсировать соседям издержки. — Они что, всерьёз рассчитывали, что ты их позовёшь? — спросила я Эммануэля за завтраком. — А зачем? — он пожал плечами. — Это саммит «Семёрки». Швейцария не входит в G7. И вообще, — он отпил кофе и поморщился — то ли от вкуса, то ли от мысли, — они вечно сидят на двух стульях. — Как и многие, — заметила я. — Как и многие, — согласился он. В Женеву тем временем съехались антиглобалисты — делегации французских и швейцарских протестующих, которые явно не разделяли энтузиазма Эммануэля по поводу «Большой семёрки». Местный бизнес готовился к погромам, заколачивал витрины, но всё обошлось сравнительно мирно: пара разбитых окон у зданий ООН, один сожжённый автомобиль марки Tesla — и на этом страсти улеглись. По крайней мере, пока. Я знала, что впереди ещё несколько дней, и время «наверстать упущенное» у протестующих будет. Но по-настоящему день набрал обороты ближе к вечеру. Саммит завершился, высокие гости начали разъезжаться, и только Трамп, ради которого всё это отчасти и затевалось, остался. Версаль ждал. Я стояла перед зеркалом, поправляя серьги, когда в комнату вошёл Эммануэль. Он уже был в вечернем костюме — безупречном, как всегда, но я заметила, что галстук он завязал чуть туже, чем обычно. Признак волнения, который никто, кроме меня, не заметил бы. — Ты готова? — спросил он. — Почти. А ты? — Почти, — эхом отозвался он. — Ты выглядишь безупречно. — Ты тоже ничего, — я улыбнулась ему в зеркале. — Особенно для человека, который только что завершил свой последний саммит. — Не напоминай, — он подошёл и положил руки мне на плечи. — Я ещё не осознал. — Осознаешь. Когда Трамп в пятый раз спросит, почему Швейцария не входит в G7. Эммануэль тихо рассмеялся и поцеловал меня в висок.

***

На закате солнца бронированный «Кадиллак» Трампа в сопровождении внушительного кортежа подкатил к воротам Версаля. Я стояла чуть позади Эммануэля — как и положено «помощнице» и «переводчице», — но когда заходящее солнце окрасило старый дворец в розовато-золотые тона, я на мгновение забыла о протоколе и просто замерла. Версаль был прекрасен, и никакая политика не могла этого отменить. Вечер начался с Зеркального зала. Свет тысяч свечей отражался в бесконечных зеркалах, создавая иллюзию, что мы идём сквозь сияющий коридор в саму вечность. Я держалась рядом с Эммануэлем, но на шаг позади — ровно так, как того требовала моя роль. Трамп, шагая рядом с французским президентом, на секунду замер и поднял голову, разглядывая роспись на потолке. Даже его — человека, привыкшего к роскоши, — Версаль, кажется, сумел впечатлить. За Зеркальным залом последовал концерт в Королевской часовне. Звуки органа, казалось, проникали под кожу, и я на мгновение закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать. А потом — экскурсия по галерее, посвящённой американской войне за независимость. Эммануэль лично провёл Трампа вдоль полотен, а я, как и подобает «переводчице», держалась неподалёку, готовая прийти на помощь, если потребуется. Но мой английский не требовался — Трамп и Макрон общались напрямую, и я лишь слушала обрывки фраз: «…французские вооружённые силы также сыграли важную роль…» Ужин при свечах был подан в Нижней галерее. За столом собралось около тридцати гостей — цвет французского бизнеса и политики. Бернар Арно, глава LVMH, сидел рядом со мной, о чём-то негромко беседуя с Патриком Пуянном из TotalEnergies, а я отвечала на вопросы господина Рубио который живо интересовался историей версальского дворца. Где-то между перерывом в подаче напитков я поймала взгляд Эммануэля. Он сидел во главе стола рядом с Трампом, прямой и собранный, как натянутая струна, но когда наши глаза встретились, уголки его губ дрогнули в той самой, только мне предназначенной улыбке. «Ты в порядке?» — безмолвно спрашивал он. «Да», — ответила я ему лишь взглядом. И вот трапеза подходила к концу, когда начался тот самый разговор, который я позже буду вспоминать со смесью ужаса и веселья. Трамп, раскрасневшийся после нескольких бокалов бургундского, излучал то особое благодушие, которое бывает у людей ещё не начавших скучать. Он повернулся к Эммануэлю и, кивнув в сторону, спросил: — Эммануэль, я всё ещё не успел пообщаться с твоей супругой. Как у неё дела? Всё в порядке? Где она? Я не вижу её за столом. Эммануэль, сидевший ко мне вполоборота, на секунду замер. Потом его лицо озарилось той самой дежурной улыбкой, которую он всегда включал, когда речь заходила о семье. — Да! Спасибо, отлично! Сейчас готовимся к выставке в Нью-Йорке! — ответил он с энтузиазмом, который мне показался чуть более энергичным, чем требовала ситуация. Трамп заинтересованно приподнял бровь: — Серьёзно? А что за выставка? — Картин. Она увлекается живописью, собралось достаточное количество работ, выбрана тематика, пора продемонстрировать, — Эммануэль говорил с лёгкой небрежностью, и в этот момент я похолодела. Бриджит не рисовала. Вообще. Никогда. Но Трамп этого не знал. — Серьёзно? Это очень здорово! Поздравляю! — американский президент широко улыбнулся. — Не знал, что Бриджит увлекается живописью! И в эту секунду до меня дошло. Эммануэль на автомате сказал про выставку. Про мою выставку. Про меня. Но Трамп спросил про «супругу» — и он машинально ответил про ту жену, с которой был на самом деле, а не про ту, которую весь мир считал его женой. Я видела, как Эммануэль осознал свою ошибку. Его спина стала ещё прямее, а пальцы чуть сильнее сжали ножку бокала. — А при чём здесь Бриджит, прости? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — В каком смысле? — Трамп нахмурился, явно сбитый с толку. И в этот момент я поняла, что нужно вмешаться. Сейчас. Немедленно. Пока не стало хуже. Я поднялась со своего места и плавно, с самой обаятельной из своих улыбок, подошла к ним. Трамп заметил меня и расцвёл ещё больше. Потом я перевела взгляд на Эммануэля — в его глазах плескалась смесь паники и недоумения от собственных слов. — Эммануэль, что ты творишь?! — прошипела я по-французски, повернувшись к мужу. — Клянусь, я сказал это на автомате! Он спросил про жену, я и сказал! — так же шёпотом, но с нарастающей растерянностью ответил он. Я глубоко вздохнула. Времени на панику не было. Нужно было спасать ситуацию. И, собрав всю свою выдержку, я повернулась к Трампу, чьё недоумение уже начинало перерастать в подозрительность. — Прошу прощения, господин президент. —, я улыбнулась так, будто ничего особенного не произошло. — Господин Макрон, немного неточно выразился, Вы имели ввиду жену, а господин президент перевел как племянницу. У неё возможно скоро состоится выставка в Нью-Йорке. Она увлечена живописью. Приносим извинения за путаницу! Такое бывает после долгого дня переговоров. Я сделала крошечную паузу, понимая, что ступаю на очень зыбкую почву. Эммануэль, сидевший рядом, едва заметно кивнул, подтверждая мои слова. Я видела, как расслабляются его плечи. Трамп на секунду задумался, переваривая информацию, а затем его лицо озарилось широкой улыбкой. — Ах вот оно что! — он рассмеялся. — Ну конечно! Племянница! Что ж вы сразу не сказали! А я уж было подумал, что ничего не понимаю в этой вашей французской семейной дипломатии! Что вы, что вы, не стоит извиняться! Поэтому и нужны переводчики! А когда они такие очаровательные, — он галантно кивнул в мою сторону, — то грех не воспользоваться их помощью! — И вы абсолютно правы! — подхватил Эммануэль, и я заметила, как он незаметно выдохнул. — Моя переводчица дороже золота! — Я это уже заметил, да, — Трамп кивнул с видом человека, который только что разгадал сложную загадку. Я поймала взгляд мужа и едва заметно покачала головой. — Вы ведь знакомы с господином Арно? — Эммануэль, быстро взяв себя в руки, решил перевести разговор в более безопасное русло. И он увлёк Трампа в сторону Бернара Арно, который наблюдал за нашей сценой с тем непроницаемым выражением лица, какое бывает у людей, привыкших к любым поворотам событий. Особенно будучи знающим чуть больше чем все. Я осталась стоять на месте, чувствуя, как адреналин медленно отпускает. Тристан, возникший рядом, протянул мне бокал с водой. — Это было великолепно, — прошептал он. Молча я кивнула ему едва заметно, и сделала глоток воды. Впереди был фейерверк. Дональд Трамп, судя по его довольному лицу, которое я видела через несколько минут, когда мы все вышли на террасу, никуда раньше срока не собирался. План Эммануэля удался — американский президент остался. Я смотрела, как огни фейерверка расцветают над Версалем, и думала: когда-нибудь мы будем вспоминать этот вечер и смеяться. Но не сегодня. Сегодня нужно продержаться до конца этого дня! Толпа гостей на террасе постепенно редела — одни переместились ближе к балюстраде, чтобы лучше видеть залпы, другие, наоборот, отступили вглубь, подальше от прохладного ночного воздуха. Я стояла у колонны и наблюдала, как золотые искры гаснут в тёмной воде канала. Фейерверк отражался в ней, и на мгновение показалось, что небо и земля поменялись местами, а мы все висим в пространстве между двумя безднами. Внезапно за спиной я услышала негромкий диалог между Марко Рубио и Скоттом Бессентом. Голоса звучали приглушённо — они явно не рассчитывали, что кто-то услышит их за раскатами салюта. Но акустика террасы играла с ними злую шутку: колонна, у которой я стояла, отражала звук, донося до меня каждое слово с пугающей отчётливостью. Я замерла. Отступать было некуда — слева балюстрада, справа плотная группа гостей, сквозь которую не протолкнуться незаметно. Пришлось слушать. — Если они думают, что мы ничего не поняли, то напрасно. Кретинов среди нас нет. Вот про какую студентку нам рассказывал литовец. Мало того что она позволяет себе в разговор встревать, прикрывая его, так ещё и он глаз с неё не сводит, центр земли у Макрона на этой девке! — голос Бессента звучал резко, с плохо скрываемым раздражением, и я буквально кожей почувствовала, как он кивает в мою сторону. — Ну ты слишком резок не будь с выводами. То, что она его сопровождает, ни о чём не говорит. Она действительно переводчик, мы проверяли, и достаточно хороший. И это её работа — как ты выразился, встревать в разговор! К тому же она милая, не смотреть на неё сложно… Как ангелок! — в голосе Рубио слышалась усмешка, лёгкая, почти снисходительная. Он явно не разделял напора своего коллеги. — Очнись! Обычная протокольная шлюшка! По сути плевать, спит он с ней или нет, но я чувствую, что тут что-то другое! Я стояла не шевелясь. Каждое слово впивалось под кожу, но я заставляла себя дышать ровно. Не обернуться. Не подать виду. Фейерверк всё гремел, и его грохот сейчас был моим единственным союзником — он заглушал мой учащённый пульс. — Другое? И что? Тут у каждого первого другое! Не смеши, Скотт! Просто у тебя другие предпочтения! А у неё, возможно, волшебная… — Рубио растянул последнее слово с такой интонацией, что даже не видя его лица, я представила, как он многозначительно улыбается. — Это тут при чём? — резко оборвал его Бессент. — Да действительно! — цокнул тот. — При том, что она может не понравиться только тому, кого в принципе не интересуют женщины! А вот французу с ней, видимо, очень комфортно! В этом нет ничего удивительного, классика! Я почувствовала, как к щекам приливает жар. Не от смущения — от злости. Вот так, значит. «Протокольная шлюшка». Я мысленно повторила эту фразу, пробуя её на вкус, и почувствовала лишь презрение — к ним, к их кулуарным пересудам, к этому миру, где любая женщина рядом с президентом автоматически становится либо ангелочком, либо шлюшкой. — Думаешь, зря внимание трачу? — в голосе Бессента всё ещё звучало сомнение, но уже с ноткой усталости. — Уверен! Вместо того чтобы познакомиться, пообщаться, а потом, может, и потрахаться. У тебя француженки были? — Отвали. — А французы? — Иди к чёрту, Марко! — Уууу, ну и не будет значит! Смотри, босс зовёт, беги скорей! А я поболтать пойду! Пока он меня не дёрнул. Хорошо выгляжу? — Отвратительно. Как всегда. — Значит, безупречен! Не скучай! Я услышала, как шаги Бессента удаляются в сторону Трампа, и на мгновение прикрыла глаза. Выдохнула. Фейерверк всё ещё гремел, но теперь его залпы звучали как-то глуше — словно весь мир отодвинулся на несколько метров. А потом я услышала шаги Рубио — лёгкие, уверенные, приближающиеся. Он направлялся прямиком ко мне. И к Бриджит, которая, как я заметила, стояла чуть поодаль и, судя по её застывшему лицу, изо всех сил пыталась сохранять спокойствие и выдержку этим вечером. Бриджит. Я посмотрела на неё и вдруг осознала: она тоже слышала. Возможно, не весь разговор, но достаточно, чтобы понять контекст. И тем не менее. Ну и вечер… Хотя сегодня мы даже обменялись с ней парой фраз о фейерверке — коротких, почти формальных, но лишённых той колючей враждебности, что сопровождала каждое наше общение прежде. Последний раз так спокойно мы с ней не говорили…никогда! — Дамы, разрешите, я разбавлю вашу компанию! — голос Рубио прозвучал до отвращения жизнерадостно, и я обернулась, уже успев нацепить на лицо дежурную улыбку. Ни один мускул не дрогнул. Я смотрела на него — того самого, кто только что обсуждал меня как вещь, — и улыбалась. Потому что это и есть дипломатия. Не та, о которой говорил Эммануэль, а другая. Та, которой учишься ты сама, когда понимаешь: никто не защитит тебя лучше, чем ты сама. — Вы как раз вовремя, — сказала Бриджит, обернувшись в его сторону. Её голос звучал ровно, почти тепло. Впрочем, я была с ней солидарна. В конце концов, у нас обеих был свой интерес сделать вид, что ничего не произошло. — Вы правы, я всегда вовремя! — Рубио просиял и вдруг, к моему удивлению, обратил внимание на меня. — Вас зовут Элен? Не перепутал? — Нет, всё верно. И прошу меня простить, — ответила я, заметив взгляд Макрона на себе. Эммануэль смотрел на меня с лёгким беспокойством — он явно заметил, что я стою в компании Рубио и Бриджит, и это сочетание ему не нравилось. — Ну куда же вы! — воскликнул мужчина, заметив моё движение. — Я, можно сказать, ради вас преодолел эту кучу ступенек! — Марко, их было от силы пять… — улыбнувшись, сказала я. Имя «Марко» вырвалось само — я тут же мысленно отругала себя за эту фамильярность, но отступать было поздно. — Вы серьёзно? А мне казалось, больше! Гораздо! — он театрально схватился за сердце. — Я ещё подумал: вот почему французы такие стройные — ходят много, полкилометра ступенек… Все дежурно улыбнулись «удачной», как ему, наверное, казалось, шутке. Я мельком взглянула на Бриджит — она стояла с тем же непроницаемым лицом, и только морщины на лице выдавали её усталость. — Вы в прекрасной форме, Марко, и без километров ступенек, — ответила я, чуть наклонив голову. — О, это вы мне льстите! Но сердечно благодарю! — он прижал руку к груди и просиял так, будто я только что вручила ему орден Почётного легиона. Я позволила себе ещё одну вежливую улыбку и, сославшись на дела, наконец отошла — туда, где стоял Эммануэль, и где воздух, казалось, был чуть менее спёртым от лицемерия. Фейерверк закончился, и над Версалем повисла тишина — глубокая, почти звенящая, нарушаемая лишь далёким плеском фонтанов. Я нашла глазами мужа. Он стоял у края террасы, о чём-то беседуя с Бернаром Арно, Трампом и Бессентом, но, заметив меня, попросил подойти. — Прошу меня простить, — сказал он, мягко коснувшись плеча Трампа. Тот понимающе кивнул, продолжив беседу с мужчинами. Эммануэль взял меня под локоть и отвёл чуть в сторону, туда, где тень от балюстрады скрывала нас от посторонних глаз. — Что-то случилось? Ты выглядишь напряжённой, — спросил он вполголоса. — Ничего особенного, — я покачала головой и заставила себя улыбнуться. — Обычная светская болтовня. Комплименты, шутки про ступеньки. Ты же знаешь, как это бывает. Утомительно! Он внимательно посмотрел на меня — тем самым взглядом, которым всегда видел больше, чем я хотела показать. На секунду мне показалось, что он сейчас скажет: «Я не верю тебе». Но он промолчал. Лишь легко коснулся моей руки и, чуть помедлив, произнёс: — Хорошо. Тогда потерпи ещё немного. Скоро всё закончится. Если хочешь, мы можем сделать перерыв? Пойдём? — Какой перерыв? А как же американцы? — Технический! Им сейчас не до меня! Идём. И, проведя по моей щеке тыльной стороной ладони, он повёл меня за собой внутрь здания дворца. Мы прошли через анфиладу комнат, где ещё недавно звучали голоса гостей, а теперь было тихо и пустынно. Эммануэль шагал быстро, не оборачиваясь, и я едва поспевала за ним на каблуках. Его пальцы крепко сжимали мою ладонь. Мы миновали Зеркальный зал, где служители уже гасили свечи, свернули в боковой коридор, поднялись на несколько ступенек и оказались в небольшом кабинете — не парадном, а рабочем, с массивным столом красного дерева, книжными шкафами до потолка и приглушённым светом единственной лампы. Дверь за нами закрылась с тихим, но отчётливым щелчком. — Эммануэль… — начала было я, но он уже притянул меня к себе. Его губы накрыли мои — жарко, требовательно, без той осторожной нежности, что была между нами в последние недели. Сейчас в нём говорило что-то иное: напряжение этого дня, усталость, ревность, которую он, возможно, даже не осознавал до конца. Одна его рука легла мне на затылок, вторая скользнула по талии вниз, прижимая меня к себе с такой силой, что я ощутила жар его тела даже сквозь ткань платья. — Ты хоть представляешь, каково мне было сидеть там и делать вид, что я не замечаю, как они на тебя смотрят? — прошептал он, оторвавшись от моих губ и опаляя дыханием шею. — Никто на меня не смотрел, — выдохнула я, запрокидывая голову. — Смотрели. Ещё как. И я ничего не мог сделать. Потому что для них я не твой муж. И это сводит меня с ума. Он подхватил меня под бёдра и усадил на край массивного стола. Бумаги, лежавшие на нём, с мягким шорохом разлетелись в стороны. Я почувствовала, как его пальцы нашли застёжку моего платья и потянули вниз — не резко, но настойчиво, не оставляя пространства для сомнений. Ткань поддалась, обнажая плечи, ключицы, и его губы тут же коснулись открывшейся кожи — сначала ямочки над ключицей, потом ниже, прокладывая влажную дорожку к груди. С моих губ сорвался тихий стон. Он опустился передо мной на одно колено. Его ладони скользнули по моим бёдрам, сминая шёлк, задирая подол вверх. Я оперлась руками о край стола, чувствуя, как голова идёт кругом — от его прикосновений, от самого факта, что мы здесь, сейчас, пока там, в нескольких десятках метров, ходят Трамп и ещё три десятка гостей, не подозревающих о том, что происходит за этой дверью. Его губы коснулись внутренней стороны бедра, жарко и нежно… От удовольствия я закрыла глаза. После он поднялся, и я тут же притянула его к себе. Теперь мои пальцы расстёгивали его рубашку — торопливо, неловко, путаясь в пуговицах. Запонки звякнули о столешницу. Я провела ладонями по его груди, чувствуя, как бешено колотится сердце — в унисон с моим. Он накрыл мои губы новым поцелуем, глубоким и властным, и в этом поцелуе было всё: его тоска по мне, его страх за меня, его желание, которое он сдерживал весь этот бесконечный вечер. А затем, приподняв меня, он снова усадил на стол и, не разрывая зрительного контакта, медленно вошёл в меня. Движения его были глубокими, размеренными, но с каждым толчком ритм ускорялся, становясь всё более жадным, почти неконтролируемым. Я обхватила его ногами, подаваясь навстречу, и уже не могла сдерживать стоны. В тишине кабинета они звучали неприлично громко, но сейчас мне было всё равно. Весь мир сузился до этой комнаты, до этого стола, до этого мужчины, который смотрел на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. — Элен… — выдохнул он, и в этом выдохе было столько нежности… Я потянула его на себя, и наши губы снова встретились. Ритм сбился окончательно, превращаясь в хаос из движений, вздохов и стонов. И когда волна наслаждения накрыла нас обоих одновременно, он замер, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи. Несколько долгих секунд мы просто дышали, не размыкая объятий. За окном всё так же плескались фонтаны. Вдалеке, в парадных залах, гул голосов американской делегации напоминал о том, что вечер ещё не закончен. Но здесь, сейчас, было только наше дыхание. И тишина. — Прости, что так… — начал он, но я прижала палец к его губам. — Не извиняйся. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, словно пытался запомнить каждую чёрточку моего лица в этом приглушённом свете, а затем поцеловал — нежно, почти благоговейно, совсем не так, как минуту назад. — Нам нужно возвращаться, — сказала я, хотя больше всего на свете хотела остаться здесь, в этой комнате, с ним, до самого утра. — Знаю, — он вздохнул и, отступив, начал приводить одежду в порядок. Я поправила платье, пригладила волосы. Мы обменялись короткими взглядами в зеркале — и оба, не сговариваясь, улыбнулись. — Готов? — спросила я, протягивая ему руку. — Теперь — да. Мы вышли из кабинета так же тихо, как и вошли. Коридоры Версаля всё ещё хранили отголоски ушедшего вечера — где-то вдалеке слышались шаги обслуживающего персонала, приглушённые голоса, звон убираемой посуды. Я поправила причёску, бросила быстрый взгляд в зеркало на повороте — и осталась довольна. Ни следа того, что произошло несколько минут назад. Только лёгкий румянец на щеках, но его легко списать на духоту. Эммануэль шёл рядом, и его походка снова стала той самой — уверенной. Но когда он посмотрел на меня, я заметила, как в уголках его губ прячется улыбка. Довольная. Почти мальчишеская. — Что-то не так? — спросила я тихо. — Ничего, — так же беззвучно ответил он и, взяв мою руку, поцеловал ладонь. На террасе мало что изменилось. Гости разбрелись небольшими группами — кто-то курил у балюстрады, кто-то обсуждал итоги саммита, кто-то, как Рубио, продолжал очаровывать всех подряд своей неуёмной энергией. Я заметила Бриджит — она стояла в стороне, о чём-то беседуя с супругой Бернара Арно, и выглядела почти умиротворённой. Почти. Наши взгляды на мгновение встретились, и она едва заметно кивнула мне — сухо, но без той привычной враждебности, что сквозила в каждом её жесте ещё несколько часов назад. Я ответила тем же. Перемирие. Хрупкое, но перемирие. Трамп, заметив Эммануэля, призывно махнул рукой: — Эммануэль! Ну наконец-то! Я уж думал, ты решил сбежать с собственного приёма! — он рассмеялся собственной шутке, и стоявший рядом Бессент вежливо подхватил смех. — Ни в коем случае, Дональд, — ответил Макрон, приближаясь. — Просто небольшие технические вопросы. Вы же знаете, как это бывает. — Знаю-знаю! Технические вопросы! — Трамп подмигнул с видом заговорщика, и я на секунду испугалась, что он сейчас добавит что-то неуместное. Но он лишь хлопнул Эммануэля по плечу. — Главное, что ты вернулся. Я осталась чуть позади, давая мужчинам возможность продолжить беседу без моего участия. Уже мысленно я прикидывала, сколько минут осталось до финала этого вечера, когда услышала голос Трампа — громкий, отчётливый, перекрывающий плеск фонтанов: — А где же ваша очаровательная переводчица? Элен, верно? Идите-ка сюда, будьте так любезны! Я обернулась. Он смотрел прямо на меня и манил рукой — тем самым жестом, которым подзывают не то официанта, не то старого друга. Я нацепила дежурную улыбку и подошла. Эммануэль, стоявший рядом с Трампом, бросил на меня быстрый взгляд. — После вашего комплимента, господин президент, я не могла не подойти, — сказала я по-английски, и Трамп довольно хмыкнул. — О, так вы ещё и умница! А я всё думаю: ну не может же такая девушка быть просто переводчицей! Такая девушка должна как минимум руководить Францией! — он рассмеялся и покосился на Макрона. — Эммануэль, ты там осторожнее, а то ещё обыграет тебя на выборах! Ну вдруг ты когда нибудь ещё захочешь. — Я был бы только рад, — сдержанно улыбнулся Эммануэль, но я видела, как напряглись его плечи под безупречным пиджаком. Трамп тем временем продолжал сверлить меня взглядом, и я чувствовала: это ещё не всё. Он не из тех, кто ограничивается одним комплиментом. — А скажите-ка мне, Элен, — он склонил голову набок, — вы давно работаете с Макроном? Сколько лет? — Около четырёх, господин президент. — Четыре года! — он присвистнул. — И не надоело? Я бы за четыре года от самого себя устал, честное слово! — он хохотнул, но тут же снова стал серьёзным. — А вы, значит, все эти встречи, переговоры, саммиты — всё это пропускали через себя? Языки — это одно. Но ведь вы наверняка и в курс дела вникаете? Не может такой взгляд быть у человека, который просто переводит слова. У вас взгляд человека, который понимает. Я почувствовала, как Эммануэль рядом со мной едва заметно переступил с ноги на ногу. Трамп нажимал — мягко, но настойчиво, прощупывая почву. — Моя работа — помогать господину Макрону с коммуникацией. А для этого действительно нужно немного понимать контекст. Но я не принимаю решений, если вы об этом. — Ну разумеется! — Трамп развёл руками. — Кто же вам даст! А жаль. Уверен, вы бы справились. — Он вдруг прищурился. — А вот мой госсекретарь, Рубио — вы с ним, кстати, уже знакомы, — так вот, он говорил, что у вас ещё и выставка в Нью-Йорке планируется. Это правда? Я мысленно выругалась. Рубио. Конечно. Вот откуда ветер дует. «Проверочка», — пронеслось в голове. Трамп явно сопоставлял информацию, полученную от Рубио, с той историей про «племянницу», которую мы с Эммануэлем сочинили за ужином. Он не просто болтал — он проверял, сходятся ли концы. — Выставка моей племянницы, господин президент, — снова вмешался Эммануэль, но Трамп даже не повернулся в его сторону. Он продолжал смотреть на меня. — Ах да, племянница! — он щелкнул пальцами, явно наигрывая. — Точно-точно! Чертов бурбон, память уже не та! Но вы, Элен, наверняка тоже в курсе. Вы же, я так понимаю, входите в ближний круг? В его голосе не было угрозы, но был тот самый оттенок — лёгкий, почти незаметный намёк, который говорил: «Я знаю больше, чем показываю». Я вспомнила, как на террасе Бессент бросил фразу о том, что они «не идиоты» и что им «рассказывал литовец»,да,необъяснимо но факт — Науседа меня терпеть не может. Трамп явно сложил два и два. Или три и три. Или все цифры, которые у него были, и теперь просто развлекался, наблюдая за моей реакцией. — Я всего лишь помогаю господину Макрону с коммуникацией, — повторила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — В том числе и по вопросам культуры. Выставка в Нью-Йорке — один из таких проектов. — Ну-ну, — он покивал с таким видом, будто знал что-то, чего не говорил вслух. — Знаете, Элен, я за свою жизнь повидал столько людей, что уже могу с первого взгляда определить, кто есть кто. И знаете, что я вижу? Я молчала, не отводя взгляда. — Я вижу, что вы очень умная девушка. Очень. И ещё я вижу, что вы явно недооценены. А это, знаете ли, несправедливо. — Он сделал паузу, явно наслаждаясь эффектом. — А теперь скажите честно: вы правда думаете, что я купился на эту историю про племянницу? Время замерло. Я почувствовала, как Эммануэль сбоку едва не поперхнулся, но тут же взял себя в руки. А Трамп смотрел на меня и улыбался — широко, почти по-отечески, но в его глазах плясали те самые искорки, которые появляются у игрока, сделавшего удачный ход. — Господин президент, — я улыбнулась в ответ, молясь про себя, чтобы голос не дрогнул, — я думаю, что вы купились ровно на то, на что хотели купиться. Вы слишком опытный политик, чтобы я могла вас обмануть. Он замер на секунду. А затем — расхохотался. Громко, искренне, запрокинув голову. — А вы мне нравитесь! — воскликнул он, хлопнув Эммануэля по плечу. — Определённо нравитесь! Эммануэль, береги таких сотрудников. Они на дороге не валяются. Но на этом Трамп не остановился. Он сделал шаг ближе — не угрожающий, но достаточно заметный, чтобы Эммануэль снова напрягся — и заговорил тише, словно мы были старыми приятелями, встретившимися в кулуарах: — А знаете, Элен, что я вам скажу? Вот вы работаете с ним четыре года. Четыре года! А что дальше? Выборы пройдут, он уйдёт с поста — и куда вы? Снова в переводчики? В какую-нибудь корпорацию? С вашими-то данными? — он покачал головой. — Неправильно это. Я вот смотрю на вас и думаю: ей бы в политику. У вас есть то, чего у многих нет — умение держать удар. Я это сразу вижу. Я же сам такой: меня бьют, а я встаю и иду дальше. У вас такой же взгляд. Эммануэль, стоявший справа от меня, не проронил ни слова, но я буквально кожей ощущала, как он напрягся. Его пальцы, сжимавшие бокал, побелели. На лице застыла та самая непроницаемая маска, которую он надевал на переговорах с самыми сложными оппонентами, — но я слишком хорошо его знала. Взгляд выдавал его с трудом сдерживаемое раздражение. Защищать меня сейчас открыто значило бы признать то, что мы так тщательно скрывали. — Вы мне льстите, господин президент, — ответила я, стараясь не выдать, насколько точно он попал в цель. — Нет-нет, я серьёзно. Вот скажите, вы когда-нибудь думали о том, чтобы заняться чем-то более… масштабным? Не просто переводить чужие слова, а говорить свои? У вас ведь есть что сказать, я уверен. Эммануэль сделал глоток из бокала — резче, чем следовало. Я заметила, как он переступил с ноги на ногу, приблизившись ко мне почти вплотную. Едва уловимое движение, которое никто, кроме меня, не заметил бы. Собственнический жест. Но Трамп продолжал, не обращая на него внимания — или делая вид, что не обращает. — Я думаю, господин президент, я на своём месте, здесь, рядом с господином Макроном. И в тот момент, когда я произнесла эти слова, я почувствовала, как Эммануэль выдохнул. Едва слышно, одними уголками губ, но я уловила этот вздох облегчения. Он посмотрел на меня — коротко, но с такой силой, что у меня перехватило дыхание. В этом взгляде было всё: гордость, нежность, и та особая, только нам двоим понятная близость, которую не выразить словами. Трамп прищурился. В его глазах мелькнуло что-то — не раздражение, нет, скорее азарт. Он явно не привык к тому, чтобы на его щедрые авансы отвечали отказом, пусть и вежливым. — «Рядом с господином Макроном», — медленно повторил он, пробуя фразу на вкус. — Не «на службе у Франции», не «в администрации президента». Рядом с ним. Лично. — Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Знаете, Элен, я в политике сорок лет. Я умею читать людей. И когда человек говорит «моё место — рядом с ним», а не «моя должность — переводчик», это многое объясняет. Эммануэль замер. Я видела, как его пальцы сжали ножку бокала с такой силой, что я испугалась — ещё немного, и стекло треснет. Но лицо его оставалось безупречно спокойным. Дипломат до мозга костей. Только я знала, чего ему стоило это спокойствие. — Элен, я, возможно, уже не молод, но и не слеп. И Рубио с Бессентом пусть себе болтают что хотят, а я привык доверять собственным глазам. — Трамп улыбнулся уголком губ и вдруг перевёл взгляд на Эммануэля. — Эммануэль, ты чего напрягся? Расслабься. Я не увожу твоего сотрудника. Я просто говорю, что уважаю её выбор. И, пожалуй, впервые за вечер я тебе по-настоящему завидую. У меня таких переводчиц нет. Разве что пресс-секретарь есть, но не без но! — Уверен, у тебя всё впереди, — ответил Эммануэль с той самой интонацией, которую я знала слишком хорошо. Лёгкая. Светская. Ни к чему не обязывающая. Но его глаза, встретившиеся с моими на долю секунды, говорили совсем другое. Трамп хлопнул в ладоши, и его голос снова стал громким, почти театральным: — Ладно, не буду вас больше мучить! Но если когда-нибудь решите, что ваше место изменилось — вы знаете, где меня искать. Просто отправьте резюме! В Белом доме такие люди нужны. Правда, я сам всё делаю лучше всех, но это уже детали! Он снова рассмеялся — громко, раскатисто, и на этот раз смех подхватили все, кто стоял рядом. Я вежливо улыбнулась и, воспользовавшись тем, что Трамп отвлёкся на подошедшего Бессента, сделала шаг назад. Эммануэль на мгновение задержал мою ладонь в своей — легко, почти незаметно, и я почувствовала, как его большой палец гладит мою кожу. Без слов. «Ты справилась. Я рядом». Я сделала ещё один шаг назад, потом ещё один — пока не оказалась на достаточном расстоянии, чтобы выдохнуть. Я подошла к балюстраде и оперлась о прохладный мрамор перил. Ночной воздух приятно остужал разгорячённую кожу. Канал внизу мерцал отражениями звёзд, и где-то в глубине парка пели последние соловьи. — Не помешаю? Я обернулась. Тристан стоял в двух шагах от меня с двумя бокалами в руках. Один он протянул мне. Сегодня он точно был ответственным за не обезвоживание в таких стрессовых условиях. — Спасибо, — я приняла бокал и сделала глоток. Холодное шампанское приятно обожгло горло. — Ты как? Держишься? — Пытаюсь, — он устало улыбнулся. — Но когда вижу, как ты справляешься, мне становится стыдно жаловаться. — Я не справляюсь, Тристан. Я делаю вид. — Иногда это одно и то же. Мы помолчали, глядя на тёмную воду канала. Я думала о том, что этот вечер войдёт в учебники истории — последний саммит Макрона, банкет в Версале, подписание важнейших документов, фейерверк для Трампа. Но никто и никогда не узнает, что происходило за кулисами. Всё остальное останется здесь — в тишине версальских коридоров, в отражениях свечей, в обрывках фраз, которые никто не слышал. Кроме меня. — По-моему, они собираются прощаться, — сказал Тристан, кивая в сторону Трампа, который уже пожимал руку Арно и обменивался с Макроном последними фразами. — Значит, вечер подходит к концу, — я допила шампанское и отставила бокал. — Слава богу. — Аминь, — тихо добавил Тристан. Я улыбнулась ему — устало, но искренне — и направилась туда, где стоял Эммануэль. Пора было играть финальную сцену этого спектакля. Проводить гостей. Обменяться рукопожатиями. Улыбнуться последней вспышке камер. А потом — наконец — домой. К дочери. К тишине. К жизни, которая, что бы ни случилось, продолжалась.