Сборник BTS

Он помнил тот день, когда впервые увидел её. Сеул тогда заливал осенний дождь, а она стояла под зонтом цвета запёкшейся крови, разговаривая по телефону. Её смех — острый, как бритва — разрезал шум улицы. Юнги только что покинул прослушивание в агентстве, и его руки ещё дрожали от адреналина. Ли Соён обернулась, словно почувствовав его взгляд. Глаза — два осколка чёрного обсидиана. — Ты будешь звездой, — сказала она, не представившись. — Или пеплом. Он не спросил, что значит «или». Уже тогда понял: с этой женщиной не бывает легко. Сеул пылал огнями, как сигарета в темноте. Мин Юнги, бывший айдол, чья карьера рассыпалась после скандала, прятался в баре «Scarlet» в районе Хондэ. Бордовые стены, дым, приглушенный джаз — здесь время текло иначе. В баре пахло жасмином и предательством. Юнги прижал ладонь к стене, где когда-то оставил надпись «Здесь умер Мин Юнги» — его настоящее имя. Теперь поверх букв висел постер новой группы — мальчишки с накачанными губами и пустыми глазами. Его глазами. Именно тут он увидел её: Ли Соён, продюсера, превратившую его жизнь в ад. Соён сидела за стойкой, выписывая ногтем узоры на конденсате бокала. Её шёлковое платье сливалось с бордовым бархатом стула, а алые губы искривляла усмешка. — Ты всё ещё бежишь? — её голос, как лезвие, разрезал шум. — Даже после того, как сжёг все мосты? Он схватил её за запястье, чувствуя, как под кожей пульсирует ярость. Стены, которые она возвела между ними годами манипуляций, трещали. Вспомнилось, как она заставила его предать друга ради контракта, как смеялась, когда он разбил гитару в студии. — Ты запретила мне молчать, помнишь? — прошипел он, прижимая её к холодной стене. — Так услышь: я ненавижу тебя. — Враньё, — она выдохнула дым ему в лицо. — Ты ненавидишь то, что всё ещё хочешь меня. Ты всё ещё носишь этот дурацкий браслет, — бросила она, не глядя. На его запястье тускло поблёскивала цепочка с подвеской в виде ноты — подарок от бывшего участника группы. Того, кого он предал по её указке. Он схватил её за подбородок, заставив встретиться взглядом. — Ты сожгла всё, к чему прикоснулась. Зачем вернулась? — Потому что ты не смог уйти, — она провела пальцем по его нижней губе. — Ты до сих пор поёшь наши песни в душе. Внезапно включилась караоке-машина. Экран замигал над их головами — «Resurrection», хит, написанный Соён в их последний совместный день. Юнги зарычал, швырнув в стену пустую бутылку. Стекло разлетелось на сотни осколков, как их карьера. — Заткнись! — его крик потонул в гитарном риффе. Соён рассмеялась, подняв бокал к губам: — Слышишь? Это твоё сердце. Оно бьётся в такт моему метроному. Её пентхаус парил над Сеулом, как гнездо стервятника. На стеклянном столе валялись обрывки контрактов и фото с его последнего концерта — лицо, искажённое яростью, микрофонная стойка, воткнутая в пол, как меч. — Ты знаешь, как они называют тебя теперь? — Соён включила проектор. На стене ожили заголовки: «Бывший айдол Шуга замечен пьяным в Итэвоне», «Скандал: демо-записи слиты в сеть». — Призрак. Призрак, который пугает стажёров. Он ударил кулаком по экрану. Из разбитого динамика послышался хрип — его же голос, поющий «Forgive me» в пустой студии три года назад. — Зачем ты сохранила это? — Чтобы напоминать, — она подошла так близко, что он видел трещинки в её помаде. — Что даже призраки плачут. Соён включила старые часы с остановившимися стрелками — подарок Юнги в их первый «мирный» месяц. Тогда он верил, что их отношения можно починить. Теперь же они рвали друг друга на части: ночные ссоры в пустых студиях, поцелуи, оставляющие синяки, звонки в три часа ночи. — Зачем ты вернулась? — он сорвал с неё шёлковый шарф, словно сдирая маску. — Потому что ты кричишь «ненавижу», но звонишь, когда тебе больно, — она впилась ногтями ему в плечи. — Потому что мы — как эти часы. Сломаны, но всё равно отсчитываем время вместе. Они упали на пол, и в этом не было страсти — только битва. Зубы в губы, ногти в спину, шёлк, рвущийся под пальцами. Когда она вцепилась ему в волосы, он понял: это их язык. Любовь здесь пахнет кровью и дорогим коньяком. Они пали на пол, и в ярости было что-то древнее, почти священное. За окном неоновая реклама пела о любви, которой здесь не было. Только борьба, только огонь. На рассвете он нашёл на полу её серёжку — каплю рубина, похожую на слезу. Сберёг. Проклял себя. Утро застало их на крыше. Юнги курил, глядя, как Соён поправляет платье с оторванной бретелькой. В её движениях была та же грация, что и тогда, когда она дирижировала его жизнью. — Вы должны простить друг друга, — сказала шаманка, разбрасывая рис перед алтарём. Её хижина в горах Канвондо тонула в дыме сандала. — Духи говорят… — Заткнись, — Соён бросила на пол пачку вон. — Говори, сколько за молчание? Юнги сдержал улыбку. Они приехали сюда после ночной драки, когда он выбил дверь её спальни, крича, что сожжёт агентство. Теперь она сидела в платье с подтёками вина на бёдрах, а у него под глазом цвел синяк. Шаманка протянула им верёвку, сплетённую из конопли и волос. — Свяжите руки. Пройдёте через огонь — пройдёте через боль. Они вышли к костру, где плясали тени. — Умрёшь — не тащи за собой, — проворчала Соён, но её пальцы дрожали. Пламя лизнуло верёвку. Первой дёрнула она. Он — следом. Их ладони соприкоснулись в дыму. На мгновение показалось, будто огонь стал бордовым. — Знаешь, почему ненависть легче любви? — она внезапно засмеялась, и в смехе звенела боль. — Она не требует надежды. Он поймал её взгляд и понял: они обречены. Завтра она снова предаст, а он снова придёт. Потому что в этом аду есть странная нежность. Потому что когда её губы жгут его кожу бордовым, он чувствует себя живым. — Беги, — прошептал он, зная, что она останется. Он проснулся от запаха гари. Соён стояла на балконе, поджигая конверт с логотипом «Starline». Пепел падал в чашку с холодным кофе. — Подписала бы, — сказала она без предисловий. — Твой новый контракт. Тебя ждал мировой тур. — Почему не отдала? — Потому что… — она повернулась. Впервые за семь лет её голос дал трещину. — Потому что если ты уедешь, я разобью наши часы. Он подошёл, смахнув пепел с её плеча. Где-то внизу, в джунглях неона, кричала реклама: «Люби. Мечтай. Умри». — Врёшь, — прошептал он. — Ты боишься, что я вернусь другим. — А ты вернёшься? Вместо ответа он поймал её губы. Горько. Сладко. Как первая сигарета в четырнадцать. Они нашли старую плёнку в архивах «Scarlet» — запись их первого дуэта. Юнги на экране, восемнадцатилетний, поёт о мечтах. Соён за кадром смеётся, затем внезапно подхватывает припев. Голоса сплетаются в странную гармонию, где боль рифмуется с надеждой. — Знаешь, почему мы всё ещё здесь? — она перемотала плёнку, глядя на снег за окном. Он взял её руку, ощущая шрам от ожога. — Потому что мы так и не научились гореть правильно. На столе тикали сломанные часы. Стрелки кружились, как пара в вальсе. Где-то в Сеуле зажигались огни, готовые снова погаснуть, а снег падал, как пепел сгоревшей сигареты, и где-то вдали играла их старая песня.