Принадлежность

Дину идёт быть высокомерным. Ему идёт усмехаться, кривить губы, играть бровями, улыбаться этой своей ехидной улыбочкой и говоряще смотреть, мол, ты правда в этом уверен? Но ещё больше брату идёт просить. Сэм это понял впервые, когда брат оказался снизу. Он не брал, как обычно. Он отдавал и ждал, и его лицо после приказа кончить было лучше всех богов. Дин улыбался, подшучивал, говорил это своё коронное «Я тащусь, когда ты командуешь». И ни капли ведь не соврал — он и правда тащился. Так, что мучительно закусывал губы, прокусывал кожу до маленькой капельки крови — и Сэм слизывал её языком, давал сильнее, жёстче, так, что у Дина закатывались глаза и вырывались громкие дрожащие вздохи, а тело безостановочно дрожало. Дин никогда не просил вслух. Но Сэм знал его слишком хорошо, и всю эту огромную и громкую, вызывающую просьбу он читал в напряжённом теле, взглядам из-под ресниц, пальцах, что впивались в кожу до синяков. Сэма всегда вело от синяков на теле. На обоих телах. На символах бесконечной принадлежности. На символах искренности и преданности. На ярко-красной отметине чуть выше ключиц, на которую косилось множество с разной палитрой эмоций. Дину идёт быть ведомым. Это именно и только Сэм был тем, кому Дин без колебаний бы доверил свою жизнь. Это Сэм знал брата так, что мог без труда предсказать каждый его следующий шаг и дальнейшую цепочку событий. Это Сэму он отдавался и брал сам. И это только Сэм видел, как сдувает маску высокомерия одна большая просьба, и это только Сэм давал ему то, чего он желал. Как он желал. И это было гораздо сильней, чем метки принадлежности на теле: Это абсолютное знание, кому принадлежал Дин, ещё с малых лет.