Тоска

Отец сидел угрюмый, редко, почти никогда, не поднимал взгляд на Чую. В кафе играла приятная быстрая мелодия, относящая в те года, когда Чуя не знал Дазая и жил спокойной жизнью, радовался каждому моменту и не чувствовал хронической пустоты в себе. Вообще, это время запомнилось ему не только беззаботностью. Тогда он ездил каждую неделю с родителями в Лос-Анджелес на один день. Он каждый раз чувствовал себя особенным, будто вставать в два часа ночи и ехать на поезде в ближний мегаполис было даром и призванием. Он был одаренным. В ночных поездках было что-то особенное. Бизнес класс, удобные полки в купе, ночные огни, виднеющиеся издалека, приятно качающийся и глубоко уносящий вдаль в загадочную шикарную жизнь. Чуя никогда не видел обратной стороны прекрасного города, он ходил в рестораны, крутые развлекательные центры, по магазинам с мамой, он видел гламур и бесконечное богатство, которым пользовались и его родители. Он в даже не чаял, что есть такие как Дазай, Дазай рассказывал ему о своей жизни и о том, каково пробираться в школу весной по раскисшим густым дорогам, меся ногами словно плоть, терпеть насмешки одноклассников и замечания учителей по поводу внешнего вида, приходить в холодный дом и часами лежать в горячей воде, дабы хоть как-то согреться и не умереть от холода. Дазай попал в гимназию чудом. Он не так часто и подробно говорил об этом, но из каждого разговора Чуя извлекал лишь то, что сделал он все сам. Кафе было расписано молодежным красивым граффити, без доли неуважения или беспорядочности, все-таки, не зря оно внушало уверенность как Дазаю, так и тем, кто ему его показал. Оно совсем не изменилось почти за год: сиреневые полупрозрачные занавески, которые опускали на ночь, вазочки с ароматными цветками лаванды на каждом круглом столике, разнообразные пестрые подушки ручной работы самих хозяев в удобных плетеных креслах, вкусная простая еда без изысков. Как говорил Осаму, все гениальное просто, и это кафе было ярким примером. - Ты знаешь, что сказал нам твой психолог? - спросила мама Накахары. - Думаю, он в замешательстве. - Такие психотерапевты редко бывают в замешательстве, мистер Таунс вытянул не одного больного ребенка. Кстати, Чуя, ему не понравилось то, что ты не считаешь себя нездоровым. Обычно дети принимают свой диагноз. - Я принимаю только то, что у меня диагностированная депрессия, а то, что мне приписывают гимназисты необоснованно. - Они пытаются понять, что с тобой делать, и как тебе выйти из этого состояния. Учителя жалуются на то, что ты меньше рисуешь, ни с кем не общаешься, все время проводишь в своей комнате, так тут еще и начал съезжать по учебе. Тебе нужно находить общение и мотивацию. Общаться с девочками, Чуя, тебе шестнадцать лет. - И что? А если я не хочу? Говорить о том, а что, если ему ну не нравятся девочки при отце было рискованно. - Но это жизнь, милый, тебе нужно с кем-то общаться, учителя готовы подтягивать тебя по учебе, приставить к тебе лучшего художника из группы, да хоть во всей гимназии, чтобы он помогал тебе рисовать. Но ты должен понять, что жизнь продолжается и впереди у тебя много всего, и останавливаться нельзя. Мама Чуи была прекрасной светловолосой преподавательницей японского языка в Осаке и приезжала туда на несколько месяцев пару раз в год, вела в университетах, она была чуть-ли не кандидатом филологических наук. Кроме всего прочего, была бесконечно любящей, милой, об этом говорило все, от внешности до того, какой кофе она пила по утрам в Старбаксе. Ее мягкие руки Чуя не забудет никогда, твердость слова, всегда внушающее уверенность и доверие, никто так не верил в Чую, как она. И сейчас он почему-то злился. Где-то в глубине души он понимал, что не виноват в этом никто, никто не причастен к тому, что Дазай вылетел кроме него самого. Мама просто откупила его, а Дазая откупать было некому. Но он мог бы спастись. - Чуя, - мальчик поднял глаза, - ты мой сын, и я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, ты прекрасно это знаешь, но мы не сможем все исправить без твоей помощи. Ты сам должен этого захотеть. Он прекрасно все знал. Он переговорил с собой на сто раз и все давно уже понял, все разговоры были как будто прописанными и казались увиденными во сне раньше, и это было очень сложно. Он не знал, что с этим делать. В глубине души он понимал, что сейчас все очень затуманено. Он только и делает, что думает о Дазае. Его будто захлестнуло мощной волной и тянет на дно, а редкие проблески света внешнего мира все реже касаются его. Он не хотел умирать. Он хотел жить в реальном мире. И дело даже не в депрессии, он почти избавился от нее, когда познакомился с Дазаем, дело в перекрытом кислороде, который душит его неимоверно. Ему нужен был этот Дазай. Но будет ли это не так безумно, чтобы свети его с ума? Ведь Дазай... он стал частью его воображаемого мира, он сам им был, и увидев его настоящего, не выдуманного, он наверняка потерпит потрясение. Материальный, снова улыбающийся, самозвучный, неожиданный, Осаму может свести его с ума. Но Чуя не знал, что ему делать и как ему избавляться от Дазая. Он чувствовал себя убитым и растерзанным, прижатым ко дну с такой силой, что лишенный вдоха. Он боялся открыть глаза, потому что боялся ослепнуть, испугаться. Он боялся слушать, потому что мог оглохнуть от шума и непривычности, которую всегда заполнял ему Дазай. Он слишком сильно привязался к нему, и виноват в этом только он. - Что со мной будет? - Мистер Таунс дал нам номер хорошего профессионального психиатра и посоветовал нам вернуть тебя домой. Вот здесь Чуя заколебался, а потом запаниковал. Он не понял вовремя, хорошо это или плохо и чем это может обернуться и впал в панику от неопределенности, но всячески это скрывал и пытался подавить. - Мы заедем за тобой завтра после обеда, собери сегодня, пожалуйста, вещи. - А что насчет учебы? - Ты пока не будешь учиться, - ответил отец, - если это понадобится, мы наймем тебе учителей на дом. Они будут заниматься с тобой два часа в день. У Чуи помутнело в глазах. Он тяжело вздохнул, пытаясь унять разогнавшееся сердце и сполз вниз по креслу. Снизу натянулся болезненный ком.

***

Вот и все. Снова эти серые стены. Старый стол, его детская кровать. Время, когда она спал на ней в последний раз стерлось после того, как он узнал, что такое спать на одной кровати с Дазаем. Теперь Осаму станет настоящим призраком, никогда не существовавшим. У Чуи больше не будет явных доказательств думать, что Дазай реален. Может, это повод забыть его? Он, может, и забудет, но тело, руки, память о самом лучшем человеке его жизни будут иногда напоминать его. И Накахара Чуя обрезает себе кислород в реальный мир. Он навсегда останется с Дазаем в его воображаемым мире, навсегда останется с ним и уже больше никогда не отпустит. Депрессия... она никогда не была и не будет проблемой, Чуя не вспоминал о ней в последние полгода, настоящей болезнью станет Дазай. Это диагноз. Это неизлечимая болезнь. Он болен самым опасным заболеванием, известным человечеству - тоской по человеку. От этого нет лекарства, никто никогда не пытался от него спастись. Спасением от этого будет одна лишь смерть. Чуя перестанет расстраиваться. Он скоро почувствует грубую ткань бинтов и сладкий запах самых нежных любимых рук у себя на щеках. Запах тех самых шоколадных волос, так небрежно падающих на лоб. Совсем скоро он будет танцевать и прыгать на кровати под громкую музыку на весь дом, есть нутеллу руками из банки, запекать курицу по рецепту матери Осаму, учить японский, жить полной жизнью, но уже в том мире, в котором Дазай точно не уйдет от него. Будь он проклят. Будь проклят тот день, когда Чуя влюбился в его мимолетную увлеченную улыбку, мерцающую жилку веселья и... Он никогда больше не позволит себе грустить. Назло депрессии, Таунсу, родителям, да всем, кто когда-либо делал ему больно. Мир больше не увидит его слез.