Тоска

Все ужасно бесит. Радостные лица одноклассников, осточертелые одинаковые до того, что тошно, пиджаки учителей. Гимназия не имела цвета и запаха. Даже странно, художественная гимназия для детей среднего возраста, за которую родители платят сумасшедшие деньги, не лучше больницы, и на запах так же. Очень странное сочетание извести и хлора, от которого во рту все сворачивалось и пересыхало, и к горлу подступала рвота. А это место действительно адское, удивительно, как Дазаю удавалось скрашивать этот мёртвый ужас. Что думал Чуя? Что он думал сегодня? Какой повод был поплакать сегодня? Какие щемящие боли избивали его и душили сверху? Много какие. Их было бесчисленное множество и безумное разнообразие, каждое по-своему сводящее с ума. Безумие. Он был близок, а Дазай всегда удерживал его от этого. Чуя пытался жить в своё удовольствие, не обращать внимание на тянущиеся за ним хвостом улыбчивые взгляды учеников гимназии, пытался все делать так, будто это нужно ему, а не кому-то. В последнее время его выворачивало от всего, что попадало в желудок и тошнило от привычных витаминов, которые он пил с рождения. Чуя болен? Он никогда раньше не рассматривал этот вопрос. Да, он болен. Он болен одиночеством, он болен Дазаем, его критической нехваткой, своими болезненными воспоминаниями, его сладким приятным запахом и вообще всем, что достало его больше при мысли о том, что это никогда больше не повторится. Иногда он так неосторожно пытался насытиться Дазаем до отравления, что совершенно терял голову. в наушниках соседки по парте играла слышимая приятная мелодия. Чуя пытался узнать ее, понять, где он слышал ее до этого. До боли знакомая мелодия. - Как называется? - спросил мальчик. - “I think We’re along now”, - ответила снимая один наушник Дебора, - чудесная песня, - и продолжила отбивать такт о колено. И правда. Песня была чудесной. Чуя совершенно забыл, как будто этого и не было, как Дазай поднимался утром и танцевал под неё не расчесанный, не одетый толком, весёлый и сонный, танцуя так легко, что эти мимолётные неосознанные движения становились чем-то невероятным, это не было похоже на обычный танец. Это походило на естественное выражение эмоций, на то, что было совершенно нормальным. Он научил и Чую. Чуя очень не любил танцевать и дико стеснялся этого, но когда самый светлый и прекрасный, по-утреннему простодушный, танцует здесь и сейчас, рядом с тобой, втягивает одним только своим чистым видом… все становится неважным и движение непроизвольными, до восхитительного легкими и беззаботными. - Чуя, в твоём классе учился Дазай Осаму, - школьный психотерапевт мистер Таунс отложил папку с делом Чуи и снял очки, положив сверху на плотную крафтовую обложку, - что ты можешь о нем сказать? Чуя сидел, выпрямив спину и положив руки на колени. Что он мог сказать… - Он хороший друг и одноклассник. - В чем проявлялась его дружба? Вы, вроде бы, жили в одной комнате. - Да. Он помогал делать домашние задания, рисовать, мы иногда гуляли. - И все? Господи, как он от этого устал. Они все этого и ждут, что Чуя упадёт на пол, будет биться в истерике, обвиняя во всем Дазая, что это он самый плохой человек на свете, так бестактно отнёсшийся к отношению мальчика. Нет. Чего бы они не хотели и не говорили, Чуя никогда не позволит использовать себя, чтобы осрамить имя Дазая. Он самый лучших и самый замечательный, никто и никогда не смеет опошлить его. - Ну, да, - неуверенно переминая пальцы, ответил Чуя. - Чуя, послушай, у тебя сейчас не то психическое состояние, чтобы пытаться думать и увиливать. Давай ты будешь отвечать мне честно, а я буду честен с тобой, хорошо? Говори мне только правду. Чуя сдержанно покачал головой, как-то неуравновешенно, он не замечал за собой такой нервозности. - Чем вы занимались с Дазаем? - Рисовали. Он учил меня тонкостям обращения. - И просил что-нибудь взамен? - Нет… нет, не просил. - Ясно. Он делал что-нибудь без твоего разрешения. Скажем… трогал твои вещи? Пользовался твоими принадлежностями. - Да, мы иногда пользовались карандашами друг друга. Психотерапевт потупился с секунду. - И это все? - Ну, да, - Чуе становилось не по себе. Блевота подступала очень не вовремя. Он чувствовал ее как никогда горячо. - Он не заставлял делать тебя чего-то насильно? - Целовать его, например? - Да-да. - М, нет, не припоминаю. А в глазах Таунса на секунду загорелась надежда, что он наконец нащупал ту постыдную истину, но Чуя быстро его оборвал. - Между вами были только дружеские отношения? - Да. Чуя не сказал бы, что исключительно дружеские. Скорее, они оба были на грани любви. - И все то, что было ты называешь дружбой? Чуя кивнул. - А как ты думаешь, чем это было для Дазая? - Тем же, чем и для меня. Наши отношения друг к другу ничем не отличались. - То есть, все было равноправно? - Да.

***

У Дазая шоколадные волосы и переливающиеся глаза. Чуя устало смотрел на его фотографию в деле. Почти невесёлую. Даже через всю серьёзность виднелся юношеский задор и любовь к жизни. За дверью слышались тихие голоса родителей и мистера Таунса. Приём затянулся на два часа, хотя был он не особо продуктивным. Дебора сидела и отбивала тот самый такт песни, сидя уже без наушников. Она давно ходит к психотерапевту, и прогнозы у него с самого начала были весьма пасмурными. - Ты тут как оказался? - спросила она своим шелковым тихим голосом. Чуя повернул голову. Ни на кого он не смотрел так просто и спокойно. Кроме Дазая, конечно. - Мои родители думают, что со мной делать, - пожал плечами мальчик. - А что с тобой не так? - Им не нравится то, что я люблю Дазая. Дебора опустила глаза. - Я слышала, он в Лас-Вегасе. Это чуть ли не на другом материке. Чуя не успел ничего ответить, Дебора вошла в кабинет. Серьезно, черт возьми? Он сначала уходит от Чуи, оставляет его одного на два месяца, а потом Чу вдруг узнает от других людей, что он прожигает время и веселится с Лас-Вегасе… Чую передернуло и затрясло. Он выпустит папку из рук и положил рядом, вытирая вспотевшие ладони о брюки. Через какое-то время из кабинета вышла мама. За ней папа. Лица у них были расстроенные, не весёлые. - Милый, куда ты хочешь сходить?