L’appel du vide

Дни ускользают, как песок меж пальцев. С очевидным приближением даты отлета ухудшается настроение, становится до такой степени печально, что скрыть подобное почти не выходит. Они проводят огромное количество времени вместе, но хочется больше. Особенно этого хочется Чонгуку. Он не раз и не два замечал, как мальчик, ныряя с головой в любимое искусство, полностью игнорирует происходящее. Его, к слову, тоже игнорирует. Был даже случай, когда под влиянием таинственных эмоций накричал, сказал не отвлекать, постоянно твердил, что нужно закончить рисунок. Чонгук в подобные моменты лишь извинялся и возвращался к чтению, периодически поглядывая на вовлеченного в процесс рисования художника. Изначально ведь знал, какая натура хранится в гениальных созданиях, прекрасно знал, долго когда-то изучал, но все равно… испытывает ненормальные чувства к этому человеку. Какую-то, кажется, болезненную привязанность, развившуюся за вовсе короткий срок. Тело и сознание изнывают в стремлении привлечь к себе внимание, помешать поглощению чужой редкостной души искусством, занять ее собой, возвыситься над любыми интересами и увлечениями. Ему необходимо внимание Юнги. Необходимо до мелко трясущихся пальцев. Приходится часто курить, чтобы насильно не вырывать парня из поработившей прострации. Сколько же всего он мог бы с ним сделать, если бы только подобное количество времени не тратилось на рисование. Теперь уже все равно на привлекшую в первую встречу гениальность: без нее, говоря откровенно, было бы намного проще. Иногда Юнги все же извиняется за излишнюю вспыльчивость. А Чонгук, казалось бы, даже не помнит о случившемся, сразу целует, обнимает, прижимает к себе, проявляет удивительные первобытные инстинкты. Так хочется постоянно держать худенькое тело в руках, не отдавать другому, более возвышенному миру. Почему мальчик не может забросить творчество и находиться с ним каждую минуту бытия? Даже во время сна хочется его сладкое дыхание рядом, жар кожи под ладонями, его целиком в своей кровати и жизни. Как, черт возьми, ему вскружил голову молодой итальянец, как быстро и необратимо. Чонгук не желает с ним теперь расставаться. Одной теплой ночью мужчина просыпается из-за того, что не чувствует наличие сбоку бесценного человека. Он тут же поднимается с постели, зевает, сканирует взглядом комнату, не находит, как и в других старых помещениях. Идет на террасу, где они с недавних пор начали стабильно проводить ужин. Облегченно выдыхает. Маленькая фигура, поджав под себя ноги, в кромешной темноте сидит и задумчиво курит. Замечает наблюдателя лишь тогда, когда рядом прогибается под напором веса диван. — Почему вы не спите? — доброжелательно интересуется, наблюдая за печальным выражением напротив. — Не спится, — натянуто улыбается и сбрасывает пепел сигареты. Поворачивается. Из-за плохого освещения трудно определить спектр эмоций, но Чонгук нутром чувствует дуновение ледяной меланхолии. — У меня завтра самолет, — бурчит, мгновенно вызывая к себе отягощающее внимание. — Почему вы мне сразу не сказали? — от услышанных слов в груди что-то неестественно сжалось. — А что бы это изменило? — с трудом шепчет, делая тяжелую затяжку. Тлеющий кончик на секунду освещает слезящиеся глаза. Холодный ветер где-то в стороне треплет кружевные занавески. Действительно, что бы изменила данная информация? — На который час самолет? — На пять часов вечера, — каждая фраза звучит так, будто ее из себя выдавливают. Юнги отнюдь не в хорошем состоянии, а мужчина не знает, как деликатно перейти на волнующую тему. Пришлось выждать несколько минутную паузу, прежде чем набраться смелости спросить: — Что будет дальше с нами? Ответ длительный промежуток времени не являлся. Парень, судорожно докуривая сигарету, опускает ту на дно пепельницы, после, кусая себя за внутреннюю часть щеки, кладет голову на крепкое плечо. Чонгук его осторожно обнимает за талию и заботливо целует в растрепанную макушку. — Я несколькими минутами ранее дорисовал картину, — произносит, в открытую игнорируя выше заданный вопрос. Он не хочет брать ответственность за дальнейшее развитие событий, не хочет быть тем, кто или все разрушит, или, наоборот, единственный за что-то эфемерное цепляется. — Теперь я смогу на нее посмотреть? — с привкусом горечи молвит, жадно вдыхая полюбившийся аромат Юнги. — Сможете, — кивает, уязвимо вслушиваясь в чужое ускорившееся сердцебиение. Почему обязательно нужно разбираться в отношениях? Почему нельзя продлить то, что у них было, до желаемой бесконечности? Чонгук долго не решался снова вернуться к мучающим вопросам. Оставаться в неведении было бы трусливо, абсурдно, необходимо понять, есть ли в продолжении смысл. Как же неистово душа жаждет услышать положительный ответ… Подобное настораживает. — Скажите откровенно: искусство для вас будет всегда важнее меня? Именно это не давало покоя последние тягостные дни. Подсознательно мужчина понимает, какой последует ответ, ведь его драгоценный мальчик — гений, до беспамятства влюблен в высший мир. Как Чонгук вообще может стоять с таким наравне? Всего-то обыкновенный человек, подаривший восприимчивой душе максимум, на который способен. Может быть, этого хватило для увеличения шансов? Юнги весь напрягается в объятиях, ощущая беспорядочно скатывающиеся по щекам слезы. А почему, собственно, он плачет? Неужели ответ настолько очевиден? — Поймите меня правильно, Чонгук, — охрипшим голосом бормочет. — Я занимаюсь искусством сколько себя помню, оно мое единственное утешение, я даже представить свою жизнь без него не могу, будто ничем другим не владею, кроме умения рисовать. Я буду совершенно опустошен, если кто-то или что-то станет важнее искусства, понимаете? — неосознанно стискивает свои тоненькие пальцы в кулаки, настойчиво пытаясь быть более уравновешенным в завязавшемся разговоре. Губы француза растягивается в неопределенной улыбке. — Лучше бы я не понимал, о чем вы говорите, — признается, продолжая поглощать исходящее от сгорбившейся фигуры тепло. Ну почему все нутро изнывает? Складывается впечатление, что даже физический контакт с ним жизненно необходимый. Чонгук не привык себя данным образом чувствовать, обычно он бесстыже кружит голову другим, а не другие ему. Что же мальчик с ним сделал?.. — Я очень боялся этого разговора, — говорит куда-то в плечо, ни в какую не решаясь заглянуть в удивительные карие глаза. — Я тоже, — увиливать от правды недостает сил. Мужчина сквозь удушающее жжение под ребрами молвит: — Если мы захотим продолжить наши отношения, они будут неравноценные, согласитесь. Вы этого, вероятнее всего, не ощутите, но на мне такое обстоятельство неприятно скажется, — продолжительная пауза — и откровенное признание: — Я совершенно уверен, что вы просто не сможете быть для меня по значительности вторым. «Вы наверняка полностью плените и мое сердце, и разум», — проскальзывает в сознании трагическая мысль. Этот безобидный роман не должен был привести до настоящего положения вещей. У Чонгука складывается впечатление, что последствия будут колоссальными. Юнги ближе прижимается к сильному торсу, оплетает его руками, более отчаянно прячет лицо в груди и тихо всхлипывает, отказываясь отпускать такого важного человека. Он не хочет возвращаться в реальность, не хочет улетать во Флоренцию, не хочет оставлять мужчину здесь, одного, кто знает, сколько времени не видеть, увидеть ли когда-то вообще. Вдруг это последняя их совместная ночь? Может быть, такого, что было за два весенних месяца, никогда в жизни не повторится? И Юнги больше не встретит человека, к которому тянет всеми клеточками сущности. — Поверьте, мне бы хотелось сделать все по-другому, но я не могу, ничего для меня не важнее искусства, даже собственная жизнь и здоровье. Чонгук пораженно выдыхает. Черт, черт, черт! Ну вот зачем его потянуло на гениального человека? Зачем столько неоправданных трудностей? Наделила его природа вкусом на выделяющихся людей, а что потом прикажете делать? Как смотреть на других зная, что обворожительный мальчик лучше? Лучше всех остальных! Как принять осознание того, к чему ведет выбивший из колеи разговор? Нет, ну не надо, пожалуйста… — Получается, что те два месяца — лучший период, на который мы были способны? И то вы под конец начали показывать, где мое место. Отвратительное чувство, должен сказать. Парень рефлекторно выпрямляется и заглядывает в лицо Чонгука большими стеклянными глазами. — Не смейте думать, что я к вам пренебрежительно отношусь! — впервые повышает голос. — Вы даже представить не можете, как сильно меня сейчас мучает сожаление! Я бы многое отдал, чтобы родиться нормальным, но, вот проблема, нормальным я бы вас вовсе не интересовал! Не сбрасывайте всю вину на меня, это невыносимо… — всхлипывает, ощущая жуткую дрожь на кончиках пальцев. Еще никогда не приходилось испытывать столь разрушительные эмоции. Внутри какой-то болезненный пожар, внутренности разрываются на куски. Ему до истошного крика хочется быть вместе с Чонгуком. Но и продолжать рисовать тоже необыкновенно хочется. Как здесь реально сделать выбор? Хотя и мужчину понять можно: наверное, быть обделенным в отношениях хуже отсутствия тех самых отношений. Не получать того количества любви, которое отдаешь партнеру, когда-нибудь истощит ментальность. Юнги мог бы попытаться это предотвратить, но заранее знает, что одержимость искусством победит. Всегда побеждала. Она, к сожалению, намного сильнее врожденной устойчивости. Юнги начинает плакать громче, не контролирует себя. Чонгук, видя мальчика в подобном состоянии, не выдерживает — ласково целует, решая в данную секунду отдать больше, чем сможет получить. Трясущиеся бледные руки хватаются за чужую шею и затылок, притягивают ближе, плотнее, умоляют не отстраняться. Их губы горят, поцелуй становится ужасающе-ненасытный, каждый старается урвать лишнее мгновение оставшегося времени, показать, как ему это, в конце-то концов, необходимо. — Покажите мне свою картину, я очень хочу посмотреть, — выдыхает француз, до легкой боли впиваясь пальцами в тонкую талию. Юнги лишь снова целует, не разрешает прерваться, потому что так же сильно в человеке напротив нуждается, но никак не открывается возможность победить отравляющую сущность. Сколько проблем из-за нее, однако именно она подарила два месяца незабываемого счастья. — Да, я вам покажу, идемте, — говорит тихо и вытирает рукой слезы. Затем опирается об локоть Чонгука и, трусливо игнорируя дышащую в затылок реальность, улыбается, утаскивая важную личности в комнату с картиной. Мужчина снова его, как обычно, обнимает, чмокает в шею, щеку, подбородок, снова немного пристает, дразнит, только вот теперь в глазах мерцает что-то другое, холодное и делающее больно. Наконец перед ними постает долгожданное разрисованное полотно. Чонгук, застывая на месте, пропускает здоровые удары сердца, лихорадочно хватаясь за увиденные очертания. Там запечатлены они вместе, страстно прижимающиеся оголенными телами. Ах, первый любовный опыт парня… как тонко переданы чувства. Чонгук будто сам становится ими наполнен. Сколько радости в мазках кисти, доверия, отдачи. Как же в ту ночь ему мальчик отдавался, Боже. Воспоминания чересчур крепко зацепились в голове. Наверное, никогда оттуда больше не уйдут. Он практически теряет сознание от свалившихся за секунду убийственных эмоций. — Да, кажется… — не сразу подбирает уместное выражение, — кажется, я понимаю. Ваши картины действительно то, на что не жаль променять собственные чувства. — Не говорите так, — тут же встревает, хватаясь за напряженное предплечье мужчины. — Но я говорю правду, — находясь под впечатлением, произносит, поворачиваясь к натянуто улыбнувшемуся Юнги. — Знаете, если посмотреть объективно, то другого исхода быть не могло. Я это раньше знал, просто наивно радовался ложными иллюзиями. Такой великий человек, как вы, никогда бы не выбрал личным пределом другого человека. Вы — часть великого, еле постижимого, к вам мне никогда не дотянуться, — подходит близко, поднимая снова плачущее личико за подбородок. Таким видеть недавно сияющее чудо противоестественно. Где же та очаровательная улыбка? Юнги ведь любил ему часто улыбаться, тем самым необдуманно влюбляя. — Поэтому не сердитесь на себя. В сложившемся положении я просчитался. Вы изначально сюда приехали только ради эмоций, а не спутника жизни. «Это я, дурак, привязался сильнее, чем должен был», — добивает внутренний голос. Парень, слушая тягостный поток слов, окольцовывает руками шею француза. — Но почему из-за тех эмоций мне не хочется возвращаться, — подавленно шепчет на ухо, усыпая безумно вдохновившее лицо поцелуями. Чонгук тоже, еще раз глянув на картину, не стоит столбом — крепко обнимает, углубляя сдержанный соленый поцелуй. Завтра Юнги уедет, как бы последний этому не сопротивлялся. Ведь их роман себя полностью исчерпал. Что могло быть дальше? Молодой художник продолжал бы уделать творчеству времени все больше и больше, обделял бы им Чонгука, срывался из-за того, что ему мешают рисовать, пристают. Возможно, иногда они смогут проводить дни напролет вместе, но а как же чувства мужчины? Вот поток счастья, обоюдной отдачи, наслаждения, потом резко холод, отсутствие должного внимания, пренебрежение. Как бы Юнги не оправдывался, но в поведении действительно проскальзывало пренебрежение. Потому что Чонгук второй по важности, его затмевает великое искусство. Поцелуй снова становится необузданным, глубоким. Мальчик послушно двигается под напором к столу, садится, раздвигает ноги, беспрекословно разрешает стянуть с себя ненужную одежду. Сам снимает ее с Чонгука, хватается за рельефные мышцы, льнет, как будто в первый раз, тянется, давая возможность увидеть израненную, непривыкшую к боли душу. А француз ее заботливо лечит. Целует доводящее до исступления тело, как будто прощается. Не жалеет ласки, преданности и обожания. В нем, на самом деле, такие страшные чувства развились к хрупкому парню, что обладатель жутко боится их анализировать. Без разницы. Сейчас только совершенная, обоюдная отдача. Когда в Юнги плавно входят, слезы разбиваются об поверхность стола. Он не находит смелости отпустить никотиновые губы. Занятие любовью превратилось в сладкое мучение. Каждый на глазах превращался в пепел. Как из него теперь восстановиться?

* * *

Оставшийся отрезок времени двое провели вместе, лежа на кровати и разговаривая о том, про что раньше не успели. О людях, путешествиях, прошлом, о любимых писателях, музыкантах. Даже послушали еще несколько пластинок. Песня Синатры безжалостно разбила сердце. В середине дня пришлось собирать вещи. Юнги сначала упаковал картину, сложил одежду, купленную Чонгуком, оставил на шее жемчужное ожерелье, попросил отвезти в квартиру, чтобы забрать остальное. Упаковал вторую картину. Собрал чемодан. Съемная квартира теперь выглядит, как перед роковым приездом. Мужчина лишь молча за всем наблюдал, изредка помогая. Поездка в аэропорт пролетела неудовлетворительно быстро. Вот уже оба стоят возле него и не знают, что можно еще сказать на прощание. Вроде бы говорили про любые возможные вещи, но сколько всего хочется сказать другого. Внутри нетерпеливо грызет ощущение, что не так должен заканчиваться их головокружительный роман. Не так быстро и уж точно не так печально. В груди вновь сердце болезненно сжимается, умоляет внимания. Где яркие фейерверки под ресницами? Там есть только надоедливые слезы. Юнги неловко теребит пальцами ручку вализы, глупо разглядывая свои белые кроссовки. Как с мужчиной обращаться? Они теперь больше не любовники. А кто? Чужие люди? — Прощайте? — вопросительная интонация. На долю секунды поднимает глаза и сталкивается с другими, сейчас находящимися в непривычной раскраске. Более светлые чем когда-либо. Настолько тяжело расставаться? Неужели вовсе нет шанса? — Да, прощайте, — треснуто улыбается и кивает. Парень, судорожно выдохнув, разворачивается, большими шагами двигаясь в сторону аэропорта. Один шаг, два, три, на спине чувствуется пристальный взгляд. Конечности лихорадит. Он неосознанно оставляет вализу с картинами на земле, бросает все к чертям и неосмотрительно бежит к нему. Так сухо прощаться точно не будет, ни за что. Мгновенно попадает в теплые объятия, чувствует поцелуи на шее, лице, губах. Его крепко стискивают в руках, не отпускают, целую до помутнения рассудка. Их роман перевернул для каждого прежний мир. Разбил. Раскрошил в пыль осколки. Они так непостижимо нуждаются друг в друге. В этих незабываемых днях, проведенных в весеннем Париже. — Я так сильно буду по тебе скучать, Чонгук, — со всхлипом признается мальчик, вдыхая невероятный запах французских духов. Объятия становятся до неуловимого хруста крепкими. — Я тоже, солнышко, я тоже, — целует в пшеничную макушку, не отыскав силы выпустить маленькое создание. — Мы ведь в любом случае когда-то увидимся, верно? — Разумеется, — звучит как устойчивое обещание. Легкие до отказа наполняет практически родной аромат. — Я никогда о тебе не забуду. Ты вошел, перевернул всю мою жизнь и оставил в ней жуткий беспорядок, — беззлобно смеется, поглаживая худенькую спину. — Ты тоже, — накрывает ладонью щеку, в очередной раз целуя изученные до тонких деталей губы. — Я благодарен за все, что ты для меня сделал. Ты правда стал удивительным переломным моментом, дальше будет по-другому, — поглаживает большим пальцем скуловую дугу. Зрительный контакт длился нескончаемое время. У двоих бессознательно наворачиваются обжигающие слезы. — Теперь точно прощай, — вытирает скатывающуюся влагу на чонгуковом лице. — Прощай, — поправляет, как часто любил это делать, светлые волосы за ушко. — Если когда-нибудь вернешься в Париж, обязательно свяжись со мной. Я только рад буду повидаться. — Хорошо, — осипшим голосом молвит. — Ты тоже, если решишься посетить Флоренцию. И лишь тогда, поцеловавшись на прощание, они расходятся. Юнги, остановившись возле входа в аэропорт, коротко машет мужчине и неохотно скрывается внутри переполненного здания. Чонгук с тяжестью необъяснимой печали уезжает обратно в пустое шато.

* * *

Стоило оказаться вне поля зрения француза, как тут же отменная выдержка дала трещину. Парень тогда, кажется, испытал на себе приступ панической атаки. Было так плохо, что хотелось отключиться, но Чонгук не должен знать, не должен чувствовать угрызения совести или жалость. Все будет хорошо, излишне чувственная душа справится, ничего страшного не случится, это когда-нибудь непременно закончится. Перелет вышел настолько тяжелый, что еле хватило сил вернуться в квартиру. Пустую, неприглядную квартиру с кучей картин и белых холстов. Слезы не прекращают течь с самого отбытия. Помятая сигарета вспыхивает в искусанных губах. Юнги, только переступив порог, сразу идет к мольберту, сбрасывает пальто и, не удосуживаясь принять хоть малую часть пищи, начинает разводить краски. Рисует. Снова часами напролет рисует. Слезы хаотично скатываются, не могут остановиться. Тонкая кисть выводит доводящие до истерики незабываемые воспоминания. На полотне они оба танцуют. Чонгук аккуратно, как всегда привык делать, держит тонкую талию, нагибает мальчика вниз под стать музыке, а Юнги тогда слушался беспрекословно, наслаждаясь ритмом джазовой мелодии. В углу проявляются очертания граммофона, потом обстановка превращается в идентичную той, каковой была в раритетной комнате. Маленькое тело недобросовестно прикрывает белая рубашка, развивающаяся под давлением интуитивных движений. Как все-таки навязчиво он прорисовывал мужчину, дотошно, до самых неприглядных деталей. Даже подчеркнул особенность карих глаз… Они, вероятнее всего, будут ему нескончаемо сниться. До потери способности радоваться жизни. Изображать счастливую улыбку оказалось непосильным заданием. Пальцы неконтролируемо тряслись. Пришлось закурить новую едкую сигарету. Картина была полностью готова через четыре дня. Юнги специально попросил руководство университета позвать того критика, давшего столь необдуманный совет. Завести роман с парижанином… Сейчас подобное вызывает громкий надломленный смех. Но все-таки это стоило мучений: критик, лишь увидев три картины, через минуту расплакался, судорожно обнимая равнодушно глядящего художника. Все поздравляли, жали руку, предсказывали заоблачное будущее. «Вот теперь я вижу эмоции!» — сказал ему старый мужчина. «Невероятно, какая градация между первым, вторым и третьим полотном! Сначала вы будто изобразили легкую влюбленность, очарование, дальше испепеляющую страсть, а в самом конце — омраченное печалью воспоминание. В том, как вы наложили краски в последней картине, есть отличительная особенность: она более меланхоличная, чем предыдущие, нет любовного воодушевления. Как опьяняюще, я в совершенном восторге!» Юнги критику только вежливо улыбнулся. Люди поголовно его боготворили, утверждали, что никто еще настолько глубоко не изображал суть первой влюбленности. Зрители будто сами пережили сначала знакомство, робость, постепенное доверие, наслаждение, ощутили состояние невесомости от безудержной страсти, а потом щемящую горечь расставания. На данной презентации присутствовали также журналисты, поэтому избежать бесцеремонных вопросов никак не удалось: — Кто этот мужчина? — интересуется молодая женщина с диктофоном. — Мой бывший любовник, — тихим голосом отвечает, рефлекторно прикусывая фильтр дымящейся сигареты. — Вы можете рассказать более подробные детали вашего романа? Что конкретно вас в нем вдохновило? — Не знаю, я после первой же встречи с ним чувствовал неестественное вдохновение, — с трудом дает насильственное интервью, фальшиво улыбаясь. — Вы его любили? Тут вмешался ректор университета, обнимая за плечи талантливого ученика. — Бросьте, что за глупые вопросы? Одной секунды хватит, чтобы определить, как неистово влюблен художник в свою модель, — данные слова лишь быстрее ухудшают настроение. Юнги стоически выдержал разные вопросы, но потом, ощущая жуткую слабость, вернулся домой. На следующее утро его встречает вирусная новость с заглавием: «L’amour qui ne ravage pas n’est pas l’amour», переводящееся с французского как: «Любовь, которая не опустошает — это не любовь». Его картины сделали символом разрушительной, одновременно вдохновляющей любви. Интересно, как на это отреагирует Чонгук? Мысли о нем наполняют тело согревающей патокой. Теперь у мальчика кроме искусства и воспоминаний не осталось ничего, разве только стремительно возрастающая популярность, но подобное трудно назвать необходимым достижением. Ему бы обнять Чонгука, ловить его поцелуи, слушать низкий раскатистый голос, смеяться, отдать привыкшее к умелой ласке тело. Сигаретный дым лениво вздымается в воздух, когда Юнги, сидя в пустой квартире, смотрит на белый холст и рассуждает, к какой композиции приступить. В конце-то концов, рисование — единственный способ научиться в ледяном одиночестве дышать.

* * *

Время идет. В жизни парня ничего ошеломительного не происходит. Он всегда только занимается рисованием и не более. Новые картины заполучают всемирную признательность, многие богатые люди силятся выкупить те или иные. Юнги продает все, кроме троих исключительных, которые даже не всегда дозволяет показывать на выставках: чрезвычайно личные. Такими темпами наступило окончание обучения в университете. Он превратился в самого нашумевшего выпускника, самого талантливого и желанного для других. Критики мгновенно замечают, как произведения становятся с каждым разом печальнее и печальнее, а это наоборот необъяснимо влечет кровожадных людей. Юнги путешествует по разным странам, вместе с нарисованными картинами должен присутствовать на выставках, чтобы глупые журналисты взяли очередное интервью. Распороли рану, нагло влезли в нее. Когда занимающийся его выставками человек предложил отправиться в Париж, парень побледнел, испуганно уставившись в чужие глаза. Снова навестить Париж?.. Он долгое время не соглашался, не был полностью уверен, что сможет с этим справиться. Как так? Поехать в город, где мальчик испытал первую любовь? Неустанно мучает предположение, будто, стоит только увидеть знакомые улицы, как он тут же потеряет сознание. Не свыкся с назойливой мыслью, что в столице Франции Юнги будет один. Без подарившего головокружительное счастье Чонгука. Но ему сказали, что так необходимо. Быть знаменитым художником и не презентовать картины практически в центе мира искусства? Какие глупости. Парень сквозь разрывающееся сердце все-таки согласился. В аэропорту накрыло особенно тяжело, пришлось принять нездоровую дозу успокоительного. Сопровождающие люди забеспокоились, но Юнги, как привык это делать, фальшиво им улыбнулся. Он в порядке, разве не видно? Выставка начинается с предсказуемым успехом. Пришло множество знаменитых людей, ценителей, критиков. Каждому необходимо улыбаться. Разговор с публикой — важная часть популярной личности. Юнги делает большую часть вещей машинально, не задумываясь, пока мысли до отказа заняты вопросом: придет ли сегодня Чонгук? Одновременно хочется долгожданной встречи, но и страшно до режущих спазмов под ребрами. Как он теперь выглядит? Как живет? Действительно ли помнит? Вкус предложенного шампанского провоцирует рвотные позывы. Сущность жаждет красного вина многолетней выдержки. Вдруг Чонгук о нем вовсе забыл? Игристый алкоголь оставляет дешевый привкус на языке. — Юнги, — зовет его человек из толпы, — тебя ищет какой-то мужчина, — произносит тише и нагибается к уху. — Он жутко похож на того из картин. Сердце непозволительно затрепетало, обезумело. Воздух стремительно выбивается из легких. Пальцы лишились силы, не держат бокал, последний выскальзывает и разбивается в дребезги на полу. — Где он? — повышает голос, лихорадочно оглядывая помещение. — Повернись, — кивает за спину, тактично удаляясь к другим посетителям. Юнги оборачивается резче, чем должен был, сталкиваясь глазами с чужими, которые мгновенно из карих превратились в насыщенно-золотистые. — Ты пришел… — выдыхает остатки воздуха, напрочь отказываясь принимать необходимую порцию. Он внимательно смотрит на стоящую рядом фигуру, исследует, сразу подмечая деликатные морщинки в уголках глаз. Их почти не видно, но художник идентифицирует точно. Чонгук ослепительно улыбается, подходит впритык, оставляя сдержанные поцелуи на обеих щеках. Точно так, как это принято у французов, за исключением, разве что, необыкновенной нежности. — Как я мог не прийти? У тебя ведь выставка, — с заботой накрывает щеку и поглаживает большим пальцем матовую кожу. — Оказывается, я до безумия скучал, — шепчет, кое-как сдерживаясь, чтобы исступленно не обнять. Юнги нерешительно берет его за руку. — Пойдем отсюда в кафе? Меня раздражают эти люди. — Все, что только пожелаешь, — своими словами неосознанно делает больно. Парень помнит, как именно Чонгук отвечал на каждую неловкую просьбу. Вот так. Давал все, чего очаровательный мальчик желает… Они отправились в ближайшее тихое заведение, оставив позади надоедливых журналистов и критиков. Все не имеет значение. Картины носят определенную ценность для художника, если вмещают какой-то смысл. Юнги же просто изливает в них беспрерывные страдания. Неужели правда для гениальности необходимы разрушительные терзания души? Данная информация воспринимается совершенно по-другому. Внутри старенького кафе лишь несколько посетителей. Вошедшие размеренной походкой направились к самому отдаленному столику. — Как твои дела? — с искренним любопытством молвит Чонгук, зачарованно глядя на осунувшееся лицо знаменитого парня. — Не знаю. Не могу сказать плохо или хорошо, скорее никак, — пожимает плечами, неохотно опуская взгляд на руки мужчины. Смотрит дольше положенного. — Тебе все еще не хочется жениться? — увидев пустой безымянный палец, расслабляется. Будто наличие кольца сломало бы остатки здравого рассудка. — Не хочется сильнее, чем когда-либо, — в интонации тяжелым грузом лежит тень усталости. — Почему? — из-за натянутой обстановки начинает до жжения сдирать маленькие заусеницы. Не получается спокойно смотреть в глаза прошлого: от них трясет до изнеможения. Чонгук аккуратно перехватывает дрожащие руки и сжимает в своих, не разрешая продолжать нервное издевательство над пальцами. — Эй, — привлекает к себе потерянное внимание. — Ты себя плохо чувствуешь? Парень поднимает на него слезящиеся глаза и еле уловимо кивает. Чонгук мгновенно садится рядом, притягивает к себе, обнимает, слыша неприятно раздающиеся всхлипы. — Все из-за меня? Мне стоит уйти? — выдвигает предположение, ощущая то, как бледные руки впиваются в ткань пиджака. Держат удивительно крепко. Отчаянно. — Не уходи, — севшим голосом умоляет. — Побудь здесь еще чуть-чуть, — утыкается влажным из-за слез носом в накрахмаленную рубашку. Полной грудью вдыхает до боли знакомый аромат духов. Кристиан Диор… дышать практически невозможно. Вокруг тишина, где-то далеко разговаривают работники, к ним подходит молодой официант, но его грубо просят подождать. Юнги из последних оставшихся сил прижимается, ворует тепло, ласку, непроизвольную заботу. Воспоминания устрашающе сваливаются целиком, душат, доводят до ненормального мировосприятия. — Я так часто думаю, что было бы, останься я вместе с тобой в Париже, как бы развивались наши отношения. Были бы мы счастливы, Чонгук? — хочет услышать правду, просит, хватается пальцами за рубашку, плечи, поднимает большие потускневшие глаза. — Сомневаюсь. Прошедшие месяцы — наилучшее, что мы были способны подарить друг другу. Ты так не считаешь? — гладит ладонью шелковистые волосы, бесцельно рассматривая вид за окном. Погода мрачная, как и отягощающее настроение. — Я хочу думать иначе, — припадает губами к бронзовой шее. — Но, знаешь, личная трагедия вдохновляет. Тот период после расставания — самый продуктивный в моем творчестве. Иногда мне в голову приходит дурацкая мысль, что боль вдохновляет сильнее радости. Такое возможно? — легонько отстраняется и заглядывает в лицо, создавая между ними чересчур губительный контакт. В горле запершило. Чонгук по-прежнему одуряюще красивый. Невероятен. — Это и есть суть гениального человека, — больше ничего не говорит, лишь опускает горячую ладонь на затылок, убирает мешающие прядки и спонтанно целует, безуспешно подавляя громко взорвавшиеся предостережения. В животе давят спазмы, тело болит, изнывает. Губы застенчиво сплетаются с чужими, будто не родными, не теми, которые когда-то дни напролет целовали. Они снова, как и прежде, загораются, передавая друг другу остатки жизненного тепла. Мужчина, отстраняясь первым, напоследок более искренне улыбается. — Все так же сумасшедше влюблен, — смыкает налившиеся истомой веки, в ушах слыша личное загнанное сердцебиение. — Ты бы даже сейчас выбрал чертово искусство? — не скрывает к последнему отвращения, поймав томительно-медленный поцелуй на губах. Юнги, не видя ничего из происходящего в старом кафе, целует, получая незамедлительный успокаивающий ответ. Как же скучал по нему, как боялся больше не увидеть, не услышать и не вернуться в состояние прежнего любовного головокружения, но, тем не менее, скверная истина остается непоколебимой: — Да, я по-прежнему выбрал бы искусство, — признается в заключении их последнего поцелуя.