L’appel du vide

Винтажную комнату с большими окнами щедро заливают лучи обеденного солнца. Из граммофона непринужденным потоком льется песня Фрэнка Синатры «I'm A Fool To Want You». Только его единственный голос наполняет пространство, в то время как Юнги, получив долгожданный холст с мольбертом, внимательно смешивает акриловые краски. Дневной свет падает прямиком на рабочее место, создавая идеальные условия для дальнейшего творчества. Серые глаза быстро бегают по полотну, изучают наброски, иногда украдкой смотрят на сидящего за столом мужчину, читающего книжку в твердом переплете. В губах обоих дымится качественная сигарета. Юнги, наслаждаясь приятной музыкой, изредка подсматривает черты лица француза. По правде говоря, он знает их наизусть, но все равно внутренний голос говорит «плохо». Для придуманной композиции ему не нужно рисовать внешность, лишь тело… тела: свое и Чонгука, но, тем не менее, придерживаясь определенной цензуры. Среди возможной одежды на нем осталась небрежно расстегнутая рубашка, тапочки; пришлось украсть из чужого гардероба великоватые спортивки: ходить с голыми ягодицами в доме, где находится, к тому же, старый дворецкий, отнюдь не хотелось. Вдруг у того сердце слабое? Плоская кисть изящно скользит по поверхности, оставляя за собой дорожку телесного цвета. Со стороны Чонгука доносится тихое шуршание страниц. Юнги, придирчиво сощурив глаза, наклоняет голову к плечу, стараясь детально продумать, как будет выглядеть картина целиком. Здесь придется использовать технику посложнее: очень много площади тел будут открытыми, следовательно надо безошибочно прорисовать мышцы. Все до единой. Еще и постельное белье насыщенно-белое, отбивает свет на кожу, значит тени в некоторых изгибах станут посветлее. Это также необходимо учесть. Да и люстра под сиянием закатного солнца отбрасывала разноцветные блики. Чересчур много деталей… Парень, дабы избежать головной боли, делает глубокую затяжку. Пальцы снова, когда краска смешивалась, испачкались. У Юнги дурацкая привычка держать кисть почти возле самого основания, тем самым увеличивая шансы полностью замарать руки. В таком темпе проходит бесчисленное количество минут, определить которые получается лишь по количеству прочитанных мужчиной станиц. Музыка давным-давно закончилась. Снова эта странная изоляция от действительного течения времени. На полотне красуются легкие очертания будущей позиции: два тела исступленно прижаты друг к другу, сверху видны исключительно слившиеся в поцелуе губы, снизу — правое бедро Юнги, закинутое на напряженную поясницу француза. Больше никаких интимных нюансов. Он ведь все-таки не порно изображает, а испепеляющую страсть. Над ухом внезапно послышался низкий прокуренный голос: — Уже прошло целых пять часов, а вы все рисуете и рисуете, — широкие ладони уверенно прокрадываются под ткань рубашки. — Я успел книгу дочитать, а вы никак не остановитесь. Ноги не болят столько стоять неподвижно? — урчит, влажно целуя гладкую линию шеи. Юнги весь поджимается, развязно поворачиваясь к жаждущему внимания мужчине. — Только не смотрите на картину: пока я не закончу, не хочу никому показывать, — улыбается, лениво накрывая обветренные губы напротив. Чонгук сразу углубляет тягучий поцелуй, поднимая гениального художника на руки. — Я попрошу Бернарда накрыть ужин в саду, хотите? Там есть деревянная беседка, — вроде бы спрашивает, но по-прежнему ненасытно целует, не давая счастливому мальчику обыкновенно ответить. — Покажете мне то старое дерево? — посмеивается, вовсе не сопротивляясь пленительным ласкам. — Все покажу, но сначала возьму на себя ответственность вас хорошо накормить, — еще долгие пять минут целует, а потом бесстыдно забрасывает воздушное тело на плечо, двигаясь вместе с ним к выходу из дома. На улице практически вечер. Вдалеке виднеется ровный горизонт с заходящим пурпурным солнцем. Юнги, удобнее устраиваясь в данном положении, игриво царапает ноготками смуглую шею, сияющими глазами рассматривая задний двор шато, застеленный ровным слоем травы, затем, кое-как изгибаясь, видит красивый сад с численными деревьями. Чонгук аккуратно опускает молодого человека на ноги, целует в щеку и подводит ближе к ветхому дубу. — Можете себе представить, сколько поколений выдержало это невзрачное дерево? — задумчиво молвит, доставая из кармана серебряный портсигар. — Поразительно, правда? — Юнги подходит ближе к широкому стволу, несмело соприкасаясь с ним ладонью. — Очень красиво, — улыбается и незаметно ворует из губ мужчины сигарету, делая расслабленную затяжку. Чонгук пару секунд анализировал произошедшее, после чего, непринужденно фыркая, заменяет едкий дым собственными губами. Мальчик в очередной раз теряется в его собственнических объятиях, прекращает курить, самозабвенно отвечая на медленный поцелуй. Через десять минут дворецкий и несколько помощников накрыли ужин, пока двое людей увлеченно гуляли по расцветшему многолетнему саду. Вокруг ощутимо стемнело. Юнги в мягких тапочках бежит по траве к беседке. Чонгук идет за ним с неопределенной улыбкой. На ужин подали итальянскую пасту, что не могло не тронуть счастливого художника. Только сейчас удалось заметить, что руки целиком испачканы разноцветной краской. Дворецкий ему добродушно протягивает пачку мокрых салфеток и вежливо удаляется. Трапеза проходит в спокойной обстановке, под крышей беседки загорелся старенький светильник, освещающий деревянный стол и изысканные блюда. После исключительно приятного употребления пищи, Юнги, несерьезно ухмыляясь, садится мужчине на колени, ласково обнимая того за шею. — Мне так хорошо с вами, — неосознанно шепчет, утыкаясь носом где-то за ухо француза. Осторожно целует. — Я правда не знал, что может быть до такой степени комфортно с человеком. Чонгук понимающе улыбается, плотнее прижимая к груди стройную фигуру. — Верите или нет, но я тоже, — рукой скользит вдоль узкой спины, незамысловато останавливаясь возле резинки спортивок. Ему необъяснимо дурно становится рядом с этим целомудренным гением. Стараешься понять причину изменений — не выходит. Хочется лишь продлить настоящий момент до размера вечности. — Этому есть какое-нибудь определение? — наивно поднимает свои очаровательные серые глаза. У мужчины в груди что-то сжимается от подобного мгновения. — Я думал, вы глубже понимаете тонкости души, — вскидывает бровь, внимательно наблюдая за скромной реакцией милого парня. — В любом случае, не хочу делать торопливые выводы, — приближается, удовлетворенно чувствуя, как теплые ладони проскальзывают под ткань спортивок. Многозначительно улыбается. — Тогда молчите, пусть мне все объяснит ваше тело, — заканчивает, обхватывая пальцами полюбившиеся ягодицы. Юнги отзывчиво заламывает брови, поддается вперед, глядит умоляюще, вследствие чего напрашивается один непоколебимый вывод. У самого от вида напротив затрепетало непослушное сердце. Как же сильно он хочет привязать внеземного мальчика к себе. Чтобы не смог никогда уйти, даже не думал об этом. Чтобы бежал только к нему в руки. Чтобы другие в итоге утратили для него привычное значение.

* * *

Весенние дни проходили незаметно, один за другим, причем каждый был наполнен незабываемым и отличительным спектром эмоций. Юнги в любое свободное время рисовал, все чаще пропадая в необъяснимой прострации. Мужчине неоднократно приходилось его отвлекать, потому что самостоятельно это сделать парень не может. Данный замеченный факт обеспокоил. Чонгук знал, что у гениальности есть темная сторона, но уж точно не предполагал встретиться с ней воочию. Приковывающий внимание художник действительно впадает в странное состояние, определить которое обычному человеку не удастся. Да и мало того, натура-то у француза, оказывается, жутко ненасытная, требует к себе постоянного внимания, а подобные отлучения Юнги от реальности нещадно ее задевает. Чонгуку трудно находиться на втором месте и делить интерес мальчика с чем-то другим. С великими людьми иногда невыносимо сложно… Вот наступило новое утро: солнечное, светлое, радостное. Парень, тихо хихикая от беспорядочных поцелуев мужчины, совсем не торопится возвращаться к искусству. Даже инициативу проявляет, растягивая на ближайший час внеплановое удовольствие. Вот что-что, но глазам никогда не надоест смотреть на изящную фигуру, лежащую посреди помятой простыни, стонущую то фразы на итальянском, то на безупречном французском. Чонгуку неимоверно хорошо. Он, обхватывая пальцами пластичную талию, до самого основания входит, помнит каждую уязвимую точку молодого создания, выучил наизусть, умело надавливает на них поочередно, испепеляюще смотрит, запоминает моменты с удивительной тщательностью. Вид разнеженного кукольного лица лишает рассудка. Мужчине до отчаяния хочется его не отпускать, дарить новое и новое наслаждение, доводить до помутнения, до криков, дрожи и потери интереса к окружающему. В нем в данную минуту превалирует жажда обладания… так неистово хочется заполучить гениального художника себе. Может быть, давно заполучил? Он еще долго мучает пьянящее тело, вырывает из приоткрытого рта стоны, мокро целует поразительную кожу, губы, находит угол, под которым Юнги реагирует исключительно громко. С серых глаз начинают скатываться слезы, бледные пальцы хватаются то за подушку, то за плечи француза, не знают, куда себя деть, колени дрожат сумасшедше, разум неумолимо отключается, остается лишь Чонгук и его ненасытное выражение напротив. Утреннее солнце продолжает затапливать лучами комнату, в то время как парень, седлая крепкие бедра, сам двигается, стонет, растаявшим взглядом смотрит, любуется чужим откровенным восхищением. Юнги прямо-таки расцветает в руках первого любовника, дарит то, чего никогда больше не сможет никому подарить, принимает то, чего ни от кого другого в жизни не получит. Звезды осыпаются от головокружительного романа в весеннем Париже. Спустя неопределенное количество времени, они оба усталые лежат на кровати, незаметно улыбаясь возникшим под ребрами непривычным ощущениям. В их губах дымятся новые сигареты. Чонгук, лежа на хрупкой груди парня, севшим голосом начинает: — Хотите сходить сегодня в драмтеатр на балет? Юнги ошарашенно распахивает веки. — Очень хочу! — мягко улыбается. — Но у меня совсем нет подходящей одежды. — Можем где-то в час дня поехать в торговый центр, — вопросительно смотрит, никотиновыми поцелуями прокладывая дорожку от соска к изгибу шеи. — Снова хотите на меня потратиться? — демонстративно хмурится, с охотой принимая настойчивый поцелуй в губы. Этому человеку отказать совершенно невозможно. — Хочу, — не лжет, осторожно сбрасывая пепел в лежащую неподалеку пепельницу. Чмокает нежную щеку, уголок глаза и кончик носа. Улыбается тому, насколько капризно последний сморщился. — А на какой балет мы пойдем? — делает ленивую затяжку, не прерывая накаляющий зрительный контакт. Вроде бы удовлетворили физические нужды, а ощущение такое, будто наоборот на пике блаженства остановились: хочется новую порцию, в разы больше предыдущей. — «Жизель» — красивая сказка с щепоткой трагической реальности, — интимно шепчет, не отказывая себе в удовольствии снова поцеловать, да причем так, как умеют только французы. Только Чонгук, — непременно ответил бы Юнги. — Я заинтригован, — торопливо делает затяжку, сопротивляясь все меньше и меньше параллельно тому, как бесстыдность мужчины увеличивается. Теплая ладонь уверенно скользит по внутренней части бедра, вынуждая младшего сладко хныкать. — Мы ведь занимались сексом пять минут назад… — игриво закатывает глаза. Чонгук без ума от данной неосознанной привычки. — Вы правы, это так безответственно, — хрипит, кусая аккуратные раскрасневшиеся губы. — Давайте сначала позавтракаем? — пробует отстраниться, но его лишь сильнее обнимают, целуют, смотрят неотрывно, практически боготворят. Восторг на дне увеличенных зрачков Чонгука не дает воспринимать происходящее обыкновенно, сразу видно, какая у того всепоглощающая мания, связанная с личностью художника. Мужчине не то чтобы сложно оторваться — невозможно. Появился беспочвенный страх, состоящий из мысли, что, стоит выпустить мальчика из объятий, тот исчезнет. Растворится в воздухе. Превратится в мираж. Может быть, так оно и есть? Слишком ослепительно для реальности… Таких космических людей просто-напросто не существует. — Что хотите на завтрак? — с улыбкой интересуется, подставляя голову под нежные касания. Ему неописуемо нравится, когда парень играет с его волосами, когда массирует кожу и нашептывает непристойные вещи. Чонгук так чудовищно нравится проводить с ним каждую секунду свободного времени. — Предполагаете услышать в ответ «вас»? — дразнит, увлеченно перебирая пальцами черные вьющиеся волосы, обладатель которых безмятежно закрывает медовые глаза. Комнату наполняет грудной хриплый смех. — Читаете мои мысли, — подыгрывает, непроизвольно вслушивается в скорость чужого сердцебиения. — Но если серьезно? Я вас несомненно с самого утра вымотал. — Вы себе льстите, — говорит серьезно, от чего Чонгук резко распахивает веки и поворачивается в его сторону. Издевательскую улыбку подавить не удалось. Как же импульсивно реагирует на шутливые слова. — Я задел ваше мужское достоинство? — в открытую посмеивается, чувствуя на себе прожигающий до мозга костей взгляд. — Вы бросаете мне вызов, — мужчина поднимается с полюбившегося места, нависает над деликатным телом и властно обхватывает тонкие запястья, вдавливая те в ткань подушки. Юнги рефлекторно выгибается, мгновенно осознавая, к чему подобные игры могут привести. — Ладно-ладно, сдаюсь, — отворачивает сияющее лицо в сторону. — Мне будет трудно даже с кровати подняться. Чонгук наконец поощрено скалится, смачно поцеловав восприимчивую шею. — Stronzo*, — еле слышно добавляет парень, сталкиваясь с недоумением во взгляде напротив. — Это итальянский? — вопросительно щурится, видя расплывшуюся двусмысленную улыбку. — Вы сказали что-то нехорошее? — секунду ждет ответ, но после, заметив характерный блеск в серых глазах, громко шлепает обнаженные ягодицы. Юнги изумленно распахивает губы, молниеносно получая влажный поцелуй. — Вы подвергаете меня насилию! — Наверное, Бернард тоже так думает, когда слышит ваши… стоны, — совсем ребячески молвит, наслаждаясь демонстративным возмущением художника. А ведь ему понравилось: щеки залились краской, зрачки увеличились. Обворожительная картина. — Я буду блинчики с шоколадом, — бурчит, тем самым отвечая на выше заданный вопрос. — Хорошо, — более серьезно произносит, поднимаясь с кровати. — Я принесу вам новую рубашку. Какого цвета хотите? — Самого дорогого, — хмыкает, доставая из портсигара мужчины крепкую сигарету. Ложится животом на растрепанные простыни, локтями опирается об матрац и грациозно сгибает ноги, поджигая кончик сигареты. Чонгук машинально застывает, облизывая взглядом совершенно голое тело. Останавливается на выпуклых ягодицах, с ухмылкой подмечая наличие красного отпечатка. Юнги неторопливо выдыхает никотиновый дым, хитро наблюдая за реакцией француза. — Вы собирались идти по рубашку, — непринужденного напоминает, облизывая губы. — Да-да, — сглатывает, наклоняя голову к плечу. — Уже иду, — и еще не меньше минуты смотрит. Пепел с кончика сигареты самостоятельно осыпается в заполненную пепельницу.

* * *

После плотного завтрака Юнги, под пристальным наблюдением, надевает чистую кремовую рубашку, свои рваные джинсы, кроссовки и пальто. Они вместе садятся внутрь машины. Сегодня водительское место снова занимает Чонгук. На последующий вопрос, почему не Кристоф, младший получает: «Наедине с вами я могу чаще приставать». Возражений никаких не последовало. Они на средней скорости направились в центр Парижа. Ладонь мужчины всю дорогу находилась на худеньком бедре. — Вы только не стесняйтесь, выбирайте ту одежду, которая понравится, — перед входом в дизайнерский магазин предупреждает Чонгук. Парень очаровательно смеется на услышанное. — За это не волнуйтесь: я планирую вас разорить, — подмигивает, вызывая в сознании француза необъяснимое головокружение. Он незаметно щипает упругие ягодицы. — Боюсь, даже если вы захотите себе данный магазин, это не слишком скажется на моем финансовом состоянии. Юнги в очередной раз закатывает глаза, моментально проигрывая в завязавшейся словесной перепалке. И как только Чонгуку удается? Интерьер магазина сделан в достаточно приятном стиле, везде подсветка, большие стеклянные витрины, мраморный пол, коричневые стены. Один дизайн кричит, насколько вещи здесь дорогие. Молодая девушка-консультант вежливо приветствует гостей, спрашивает, нужна ли им помощь в выборе одежды. Чонгук расслабленно благодарит и отказывается. — Мне нужно очень презентабельно выглядеть? — любопытствует, скользя взглядом по численным манекенам. — Вы должны выглядеть так, как вам того хочется, — в привычной обходительной манере говорит, беззастенчиво обнимая за талию. Они медленным шагом идут по магазину, серые глаза заинтересованно блуждают по вещам из весенней коллекции, пропускают большую часть мимо сознания. Не цепляет. Красиво, дорого, но не цепляет. Через некоторое время рядом оказывается отделение с женским нижним бельем. Чонгук задумчиво останавливается. — Что такое? — не понимает ситуацию парень. В поле зрения попадает непредвиденно зловещая улыбка. — Мне кажется, вам подойдет белое кружево, — излагает мысль, снимая плечики с аккуратными трусиками. У Юнги щеки заливаются красным. — Что вы делаете? Положите обратно, на нас консультант смотрит! — шипит сквозь стиснутые зубы, стараясь загородить вид нежелательным посторонним. — Померяйте их, — не сдается мужчина. Смущенному мальчику хочется выть от навалившейся безысходности. — Положите обратно, — повторяет, только намного тише. — Выберем мне одежду в театр, тогда вернемся… за этим, — кивает на изысканное белье, быстрым шагом скрываясь в другом отделении. Чонгук победно улыбается, исполняет просьбу и размеренно двигается следом. Через пять минут работница магазина предлагает клиенту шампанское. Юнги в спешке набрал первые, более-менее понравившиеся вещи, среди которых различные блузки, пиджаки, рубашки, джемперы, свитеры и три пары брюк. Чонгук, лениво распивая игристое вино, одобрительно кивает. — Идите в примерочную, меряйте, а я на вас затем посмотрю, — молвит и садится на широкий кожаный диван неподалеку от специально отведенных для примерки комнат. — У меня складывается впечатление, что вы от сложившегося хода событий получаете удовольствия куда больше, чем я, — озвучивает предположение, поймав странный взгляд своего роскошного любовника. — Обещаю изменить данное положение. Юнги в недоумении хмурится, вопросительно вскидывает бровь, но, не получая никаких разъяснений, скрывается за дверью примерочной, начиная одеваться в первый возможный комплект одежды, состоящий из белых расклешенных брюк, такого же цвета удлиненного пиджака и песочной водолазки. Выходит, сразу наталкиваясь на поедающий живьем взгляд Чонгука. — Как вам? — вертится туда-сюда, видя загоревшийся огонек на дне карих глаз. — Мы обязательно это берем, вы потрясающий, — заколдованно шепчет, вызывая в мальчика прелестную самодовольную улыбку. — За такие деньги трудно выглядеть плохо, — и, покачивая бедрами, заходит обратно в примерочную. Следующим образом оказалось сочетание пудрового джемпера, декорированного цепочками в области спины, вместе с черными классическими брюками на тонком ремешке. Чонгук, складывается впечатление, проглотил язык от восторга. Но вот дальнейшего француз никак не ожидал. Юнги надел воздушную полупрозрачную блузку бледно-розового цвета с плотно прилегающей к шее полоской ткани, широкими рукавами и узкими манжетами, причем все усыпано маленькими жемчужинами; низ тела украшают белые, идущие по фигуре брюки с завышенной талией. Мужчина рваным движением откладывает на журнальный столик пустой бокал, поднимается и требовательно утаскивает Юнги в небольшую примерочную. Запирает входную дверь на ключ. Разворачивается. — Я не дотерплю до дома, — признается, исступленно набрасываясь на распахнутые малиновые губы. — Вы с ума сошли, — пытается сопротивляться, как его грубо вжимают в ближайшую стену. Целуют загнанно, глубоко, до пронзившей колени судороги. — Наверное, — низким голосом молвит, сбрасывая с себя мешающее кашемировое пальто. — До чего вы меня довели своей красотой. — Мы же в магазине! — делает попытки вразумить, но, проследив за реакцией, понимает, что получилось лишь хуже. Вовсе распалил затуманенный мозг. Губы с привкусом шампанского мучительно целуют шею, горячие руки проскальзывают под блузку, блуждают по тяжело вздымающейся груди. — Ну остановитесь… — молит, испуганно оглядываясь по сторонам. — Вдруг тут камеры? — Тогда я их засужу за нарушение закона, — без тени стыда произносит, расстегивая пуговицу классических белых брюк. Юнги рефлекторно хватается за напряженные плечи, тихо шипит, из-под трясущихся ресниц наблюдая, как чужие пальцы поглаживают член через ткань белья. — Если нас услышат? — как быстро меняется характер вопросов. Парень теперь, расплавляясь от непринужденных ласк, послушно переступает через упавшие на пол брюки. — Вы меня развратили до предела, — добавляет, с нетерпением отвечая на глубокий поцелуй. Чонгук согласно улыбается, стискивает в пальцах невероятные ягодицы, пораженно выдыхает, вдавливает подчиняющее волю тело в стену, поднимает вверх, чувствует тонкие лодыжки на пояснице, неконтролируемо млеет. Он аккуратно приспускает белье мальчика, еще несколько секунд жадно трогает возмутительные места, смотрит, скалится. — Вас ведь не нужно растягивать, да? Думаю, там должно быть более-менее свободно после сегодняшнего утра, — лижет алые губы, обводя указательным пальцем чувствительное колечко мышц. — Нет, не нужно, не тратьте время, — лихорадочно просит, зарываясь бледными фалангами в идеально уложенные волосы. Неосознанно их ерошит, разрушая внешне пристойный вид француза. Если бы он только в ту первую встречу знал, каким страстным любовником окажется, казалось бы, манерный джентльмен… наверное, Юнги бы тогда быстрее на него накинулся, дозволяя вытрахать из себя всю душу вместе с врожденной робостью. — Возьми меня, Чонгук, — будто в пьяном бреду просит. — Я так хочу тебя. — Продолжай, — ухмыляется, взглядом указывая на левый карман брюк. — Достань, пожалуйста, у меня руки заняты ценным весом, — и снова целует в шею, доводя поплывшее сознание до чего-то невообразимо-болезненного. Парень, подчиняясь любым просьбам Чонгука, тянется к его карману и достает презерватив, прикусывая тот зубами, чтобы удобнее было расстегнуть чужой ремень и избавиться от лишней одежды. Мужчина с нарастающим возбуждением следит за всеми грациозными действиями, резко выдыхает на ухо, когда молочные пальцы приспустили белье, ласково поглаживая твердо стоящую плоть. Ногти импульсивно впиваются в худенькие бедра, вынуждая Юнги покладисто скулить. Последний, быстро вскрывая упаковку с презервативом, раскатывает его по члену Чонгука, еле успевая закрыть рот ладонями до того, как в него плавно войдут. Пшеничная макушка откидывается на стену, глаза начинают слезиться, пальцы на ногах поджимаются, поле зрения размывается, не выходит сфокусироваться хоть на чем-либо. Мужчина его вовсе не жалеет, толкается глубоко, под правильным наклоном, еще и целует каждую эрогенную зону, вылизывает, доводя бедного художника до грани потери рассудка. Юнги более сильно сдавливает чужой торс ногами, кусает внутреннюю часть руки, старается заглушить вырывающиеся стоны, которыми голодно наслаждается француз. Новая блузка с жемчужинами оказывается задрана по шею, оголяя такие любимые Чонгуком участки. Они занимаются здесь сексом неторопливо, до белых вспышек в сознании, до раздирающего внутренности удовольствия, до крупных слез с серых глаз, которые заботливо вытирают. После того, как оба кончили, каждый с ребяческим смехом принялся одеваться в свою одежду, пытаясь, выходя из примерочной, сделать максимально равнодушный вид. Девушка на кассе натянуто им улыбается, видя гору одежды, которую мужчина собирается купить. — Сбегай в отделение белья, — шепчет Юнги на ухо, вводя того в состояние еще большей неловкости. Но, тем не менее, он без возражений слушается. Девушка с наигранной вежливостью пробивает каждую вещь, бросает на Чонгука ошарашенный взгляд, когда дело дошло до кружевных трусиков. — Фетиши, — лениво машет рукой, якобы в сложившейся ситуации нет ничего необычного. Мальчик в стороне кое-как давит порыв смеха, аккуратно поправляя выбившиеся из укладки смоляные волосы. Они расслабленно покидают магазин, садятся внутрь внедорожника, ощущая на спине озадаченные взгляды молодых работниц. — Вы ненормальный, — улыбается Юнги, принимая предложенную сигарету. Подкуривает. — Вы совершенно точно ненормальный. — Из-за вас таким стал, — развязно подмигивает, выпуская клубы дыма в полуоткрытое окно. После оба вернулись в шато, приняли по отдельности душ, Чонгук убедительно настоял на том, чтобы младший надел блузку с жемчужинами, постоянно мешая тягучими поцелуями. А Юнги, даже если бы мог оттолкнуть, все равно бы этого не сделал, поэтому постоянно лишь страстно отвечал, растягивая взаимное удовольствие на долгие минуты. Такими темпами они практически опоздали к началу представления. Мужчина, отдавая какому-то человеку билеты, тянет приковывающего внимание спутника на балкон, расположенный на третьем ярусе драмтеатра. Каждый балкон разбит на секции по два места. С их стороны открывается замечательный вид на большую сцену. — Вы выглядите неприлично хорошо, — шепчет Юнги, внимательно разглядывая внешний вид француза: черный классический костюм-двойка, такого же цвета расстегнутая на две пуговицы рубашка, замшевые туфли и дорогие часы на запястье. Волосы снова уложены в привычный косой пробор. — Это я должен делать вам комплименты, — хмыкает, накрывая руку художника своей. — Вы более чем доходчиво выразились в магазине, — посмеивается, услышав начинающий играть мелодию оркестр. — Объясняйте мне некоторые детали, поскольку я совсем не знаком с данным сюжетом. — Конечно, — кивает, с интересом наблюдая за развязавшимся изящным танцем. Юнги вообще впервые посещает балет, но, следя за молодой балериной — вероятнее всего, главной героиней — он чувствует неописуемый восторг. Инстинктивно даже переплетает пальцы с чужими, жадно поглощая воздушные движения Жизель. — Она невероятно двигается… — шепотом выдыхает. — Согласен. Превосходный контроль тела. До конца первого действия парень просидел молча с восторженно приоткрытыми губами, откровенно удивляясь вокруг происходящему. — Жизель умерла?! Но ведь это только первое действие! — недоумевает, когда опустился занавес и огласили двадцатиминутный антракт. — Она сначала сошла с ума из-за предательства, потом умерла. Наверное, очень глубокая личность, если настолько чувственно реагирует на случившееся. — Но, знаете, я не виню Альберта: он все-таки граф, представитель высшего общества, у них принято заключать браки по расчету между знатными людьми. Мне труднее сообразить, почему сама Жизель этого не понимает. — Ради драмы, — пожимает плечами и галантно целует тыльную часть бледной руки. Юнги согласно улыбается, с интересом принимаясь смотреть второе действие постановки. Любоваться гибкостью человеческого тела ему, вероятнее всего, никогда не надоест, тем более понравившиеся позы намертво отпечатываются в подкорках сознания, предполагая будущее осуществление на полотне численных картин. — Что это за девушки в белых платьях? — спрашивает, указывая на происходящее впереди. — Их называют «вилисы» — это призраки умерших до свадьбы невест. Поэтому платья белые, — поворачивается лицом к Юнги и осторожно наклоняется к уху: — «Одетые в подвенечные платья, увенчанные цветами… неодолимо прекрасные пляшут вилисы при свете месяца, пляшут тем страстнее и быстрее, чем больше чувствуют, что данный им для пляски час истекает, и они снова должны сойти в свои холодные, как лед, могилы…», — шепчет. По коже мальчишки пробежались мурашки. — Как жутко. — Согласен, — ухмыляется, оставляя теплый поцелуй на щеке. Со временем и второе действие подходит к концу, провоцируя бурную волну аплодисментов и безмолвные слезы у растроганного Юнги. Он быстро вытирает их, отчаянно старается прийти в себя, чувствует заботливые объятия Чонгука и ловит ненавязчивый поцелуй в губы. — Хотите немного погулять по Парижу? — Хочу, — кивает, опираясь об согнутую в локте руку мужчины. Они размеренным шагом покидают драмтеатр, выходят на улицу и двигаются в неизвестном направлении, непременно разговаривая обо всем произошедшем. — Процитируйте мне еще что-нибудь, — ластится Юнги, накидывая на плечи предложенный Чонгуком черный пиджак. Последний достает из кармана портсигар, неудовлетворительно замечая единственную оставшуюся сигарету. Подкуривает. — «С первыми лучами восходящего солнца исчезают белые призраки-вилисы. Исчезает и легкая тень Жизели, но сама она всегда будет жить в памяти Альберта как вечное сожаление о потерянной любви — любви, которая сильнее смерти», — задумчиво выдыхает дым, передавая сигарету с замиранием слушающему мальчику. — Вы говорили, что это сказка, но разве у сказок не должен быть счастливый конец? — медленно затягивается, сбрасывая пепел. — «Русалочку» тоже называют сказкой, но оригинальный финал там удивительно печальный. — А вы откуда знаете? — с улыбкой спрашивает, возвращая сигарету. — Читал в детстве младшей сестре, — признается, отвергая всевозможные неоднозначные предположения. — Какой там был финал? Я никогда не интересовался… Вокруг смениваются виды ночного Парижа, мимо них проходят люди, глазеют, а они продолжают разговаривать, не замечая абсолютно никого кроме друг друга. — Принц, в которого была влюблена Русалочка, женился на другой, а она, проиграв ведьме, превратилась в морскую пену, — рассказывает, следя за блестящими грустью серыми глазами. — Ну-ну, только не расстраивайтесь, — останавливается и нежно целует в кончик носа. — Вы у меня такой чувствительный мальчик, — обнимает, периферическим зрением заметив собирающийся закрываться цветочный магазин. — Смею предположить, розы вы не любите, — неожиданно меняет тему. — Почему вы так решили? — щурится, смотря на что-то задумавшего мужчину снизу вверх. — Розы — это банальность, а вы мне кажетесь невероятно особенным, — накрывает ладонью мило краснеющую щеку. — Ваши любимые цветы — ромашки, я прав? Глаза Юнги пораженно округляются. — Что это за фокусы такие? Как вы угадали? — откровенно не понимает ситуацию, разрешая Чонгуку тянуть себя в направлении ветхого цветочного магазина. Мужчина лишь неопределенно улыбается. — Потому что вы у меня ассоциируетесь с ромашковым полем. Я не могу это как-то по-другому объяснить, — молвит и заходит внутрь маленького помещения, через пять минут возвращаясь с объемным букетом белых ромашек. Протягивает его по-прежнему шокированному художнику и сладко целует в губы. — Знаете, купить то кружевное белье уже не кажется настолько дурацкой идеей, — внезапно бьет в слабое место Юнги, когда оба, устав гулять по тихим улицам Парижа, направились обратно к припаркованному возле театра Рендж Роверу. — Серьезно? — ладонь француза незаметно опускается к ягодицам. — И что вы хотите этим сказать? Повисла интригующая тишина, выворачивающая наизнанку внутренности. — Что надену их только для вас. Чонгук, не выдерживая, широко улыбается, вызывая у околдовавшего создания такой мягкий заливистый смех.