бесконечно долго

      Редкие лучи солнца иногда пробивались сквозь толстый слой серых туч и медленно, словно играя в раздражающую игру, проходились по чужому лицу. Итак, удручённая мимика становилась более мрачнее и грустнее.       Возмущению Манджиро не было предела. Его, вросшего корнями в городскую суету, отвозят к проклятому деду в деревню. В последний раз он был в том захолустье несколько лет назад и то, проездом, но всё равно успел выделить для себя, что не понравилось.        А сейчас его почти насильно на пару с тупым Изаной и глупой Эмой везут в настоящий ад для таких, как Майки. Только вот злиться и отчаянно протестует один он, что тоже сильно раздражает.       — Ну и зачем мы там? — по-детски взмахивая руками спрашивал он.       Манджиро определенно чувствовал что-то неладное, до предела странное в резком решении матери. Тревожащие мысли о возможно возникших проблемах и обстоятельствах Карен гложили голову, как и временная отставка с поста лидера группировки. Правда, сильно об этом волноваться не стоило, там есть Доракен.       Сано старался сопоставить все факты и знания о неожиданном решении матери, правда, не получалось. Как бы он не старался, до мозга все никак не доходит смысл её резких решений и действий.       — Закрой рот и сиди молча, Манджиро, — глаз у старшей Курокавы давно дёргался от бесконечных возмущений сына, правда, нить терпения постепенно натягивалась, почти разрывалась.       — Ага, достал со своим нытьём, дебил, — ядовитый акцент на последнем слове.       Майки, удивившись голосу Изаны, который по всем его убеждениям должен был спать, снова недовольно вскрикнул. Беловолосый так и не посмотрел на брата, снова погружаясь в слабый сон.       — Угу, достал, — грустный взгляд Эмы не отрывался от окна.       Сано кинул на неё мимолётный понимающий взгляд. Всё-таки может и не на все сто, но сестру он понимает: Манджиро оставляет в Токио не просто Тосву, а друзей и товарищей, как и Эма — возлюбленного.       — Ты вообще спишь! — два пальца взбесившегося Майки прилетают в закрытые глаза Куракавы. Сам парень также не ожидал от себя резких и совсем ненужных действий. Последствия то одни.       По машине раздается хриплый вопль и отборные маты, оглушающие всех рядом. Эмма удивлённо и с явным испугом оборачивается, а светловолосая женщина, сидящая за рулём, в порыве накатившего раздражение и злости поджимает губы, но не оборачивается.       Защитный хохот Майки разливается по машине.       — Долбоёб! — загорелые руки хватают светлые, завивающиеся на концах, волосы, натягивают ближе к себе.       В следующий момент Изана, не жалея сил, кусает младшего за шею. Пропитанный болью вскрик и в живот беловолосого прилетает кулак, но, вцепившиеся в солоноватую кожу зубы, всё равно не отступают.       — Заткнитесь, придурки! — завопила Курокава, массируя виски.       — Успокойтесь! — пододвигаясь ближе к дверце говорила Эма, боясь быть вовлечённой в бурные шалости братьев. Всё-таки не впервые за этим наблюдать, да и продолжать не хотелось.

***

      Тёплый ветер немного обжигал потную кожу. Солнце, казалось, достанет даже в самой укромной и глубокой тени.       — Хватит, она не твоя, дебил, — самую малость сгибаясь из-за до сих пор нисшедшей боли после удара Майки в живот, говорил Изана.       Манджиро в обе щёки поедал большую и сочную малину на заднем дворе дома. Заприметил он яркие красные ягоды ещё в машине и долго, терпеливо ждал подхода к ней, пока дед чувственно расцеловывал их, зарывал в свои объятия, покорно приглашал в дом.       — А чья тогда? — светловолосый смотрит на брата тупым и издевающимся взглядом.       — Соседняя, — Курокава с сарказмом вздыхает и, махнув рукой в сторону младшего, уходит.       Ну и пускай. Тут же не подписано, что малина кому-то принадлежит, значит общая и брать можно. А если что, то он приезжий и не в дупло о здешней собственности и обычаях. Вполне рабочий план.       Через совсем недолгое время в дали слышатся приближающиеся шаги. Парень насторожился, замер в ожидании криков или чего-нибудь похожего, свойственного ситуации. Не каждый же день такой красавчик, как Манджиро Сано, будет малину из огорода активно уплетать.       Из-за зелёного куста выглядывает тёмная макушка. Незнакомый парень убого скривив лицо дёрнулся, испугавшись лишнего лица, и долго смотрел Манджиро в глаза своими голубыми, так и не показываясь из-за густых кустов.       — Ты кто? — голос незнакомца предательски дрожит. Видно, страшно, а от чего непонятно. Майки же не бугай, да и не гоблин на лицо тоже. Странно.       — Я не знаю, — пауза, — я приезжий, — заранее заготовленная фраза необдуманно вылетает.       Глупость глупостью. Майки чувствует себя самым тупым человеком на этой земле, но виду старательно не подаёт. Стоит под озадаченным взглядом парня с красными ягодами в руках и за щеками и немного щурясь из-за уже палящего вовсю солнца.       Темноволосый мальчик несколько секунд подумал и расплылся в хитрой, как показалось Манджиро, улыбке. Он медленно, рассматривая как ноги тонули в мягкой вспаханной земле, вышел из укрытия. Взгляд его мигом стал грозным, а руки сошлись по бокам. Выглядел он как ребёнок.       — Вот именно, — гордо выпятил грудь, — она же моя, — твёрдо сказал он.       — Ой, — Манджиро всеми силами пытался выжать из себя актёрский «талант» и получалось это очень плохо, — прости, я не знал! — руки, напичканные ягодами, в особом удивление, свойственном, казалось, только Майки, прикрывали рот.       Вины как таковой он не чувствовал. Лишь некая нотка стыдобы, непонятно откуда взявшаяся, гуляла по укромным уголкам сознания.       — Ну ничего, — брюнет, сравнимо со скоростью молнии опять переменился в лице, виновато почёсывал затылок, — можешь идти, — сказал он и старательно быстро начал собирать малину в маленькое ведёрко.       Странно, правда, особого значения сменам настроения незнакомца Майки не придаёт.       — А куда ты так спешишь? — Сано хотел бы облокотиться, только не на что, поэтому пришлось стоять, утопая белыми кроссовками в слое грязи. Да ладно, уже всё равно на них. Навряд ли и до конца лета доживут.       Незнакомец молча собирает ягоды при этом улыбаясь и совсем не обращая внимание на Манджиро. А Манджиро такое не любит. Сразу же кидает одну ягоду в волосы парня, вызвав недовольный писк.       — Что ты делаешь?! — завопил тот, хватаясь за чёрные волосы.       — Я, — пауза, — Майки! — широко улыбается и закидывает горсть малины в рот. Сано нравится его псевдоним. Такой пафосный и клёвый.       — Ты ненормальный, — уже тихо говорит темноволосый парень, снова отворачиваясь от причины неминуемой раздражительности.       Манджиро, несколькими секундами ранее довольствующийся предстоящей попыткой повыпендриваться, недовольно сжимал зубы. Он продолжает пялиться на мальчика и злобно доедать остатки «угощения».       — А тебя то как звать?       — Не твое дело, — взгляд от кустов не отрывался, руки с силой сжимали лицо.       — Ну и ладно. Значит, — задумался, — будешь у меня… — в голову ничего обидного не приходило.       Брюнет глупыми глазами и с гневными искорками смотрел на него, прожигал дыру, все не выпуская из рук ведёрце. Манджиро думал, обдумывал, старался, правда, всё равно на ум ничего «хорошего» не приходило.       — Да, точно, — резко крикнул Майки. Всё-таки одна мысль тайком закралась ему в голову, — Будешь просто моим малышом.       Да, Сано признается, что весьма тупое он подобрал прозвище, но всяко лучше, чем просто ничего. К тому же выражение лица парня стоило того: глаза округлились до размера монеты в пять копеек, брови готовы были выпрыгнуть из лба, а рот приоткрылся в немом мате. Да и ещё слегка голову наклонил к груди, смотря из-подо лба.       Одним словом, смешно. Гейская тематика для таких, как этот темноволосый парень, сродни непростительному оскорблению. Майки таких людей понимает. Сам жил с Шиничиро несколько лет, но поиздеваться не откажется.       — Ты долбоёб? — не сводил глаз с прищуренных глаз Майки.       — Нет.       — Значит, да. — запинаясь, произнёс он.       Сано, показывая свою уверенность, выпрямился в спине, откинул оставшиеся ягоды в сторону и подошёл к парню. Умом особо он не отличался, да и не старался, ибо корчить дурака из себя гораздо веселее, чем быть таким, как, например, вечно серьёзный и унылый Доракен. Черту эту он перенял у Шиничиро: дурак дураком — сердито говорил дедушка, — да и корчит невесть что.       — Нет. — твердо ответил Сано.       — Да.       — Нет, — Манджиро наклонился вперёд, пока они не стали соприкасаться кончиками носа.       Брюнет моментально покраснел, а Майки довольно улыбнулся. Гордился тем, что получилось засмущать парня. Ему вообще нравилось любое превосходство над кем-то, пусть это даже обычное смущение перед ним или нечто ещё мелочнее.       У себя, в Токио, превосходство Манджиро имел, правда, в гораздо большем размере. Он открыто гордиться своей бандой, а ещё больше тем, что он непобедимый лидер, которого уважает и ценит окружение. Вот это по сановски.        Вот так он любит.       Только такая власть на обычных смертных, как этот темноволосый колхозник, не распространяется. Чисто из принципов самого Майки.       Ещё Сано нравится, когда последнее слово всегда за ним. Поэтому он умело пользуется моментом, чтобы быстренько свалить, проваливаясь в грязные и воняющие «пучины будущего ада». Блондин это своей задницей чувствует.       Дикий хохот наполняет всё в округе, пока Майки не падает, зарываясь лицом в мокрую почву, а если быть ещё точнее, то в грядки с растениями. Теперь хриплый смех слышится с другой стороны и сразу же исчезает, стоило только скрыться за кустами.       — Ты, блять, дебил. — чужая нога становится на голову Манджиро, зарывая её ещё глубже.       Из-под низа доносятся громкие мычания и неразборчивые фразы. Младший всячески барахтается в жалких попытках ударить брата.       — Тебя дед с хука вынесет за помидоры, — садистская усмешка и Изана отпускает его.       Майки тут же подрывается. Он всегда отличался своими быстрыми ножками ни на каплю не уступающими Курокаве. Первый удар приходиться беловолосому по плечу, но и его хватило, чтобы тот свалился на землю.       — Ты придурок?! — зашипел Изана.       Майки молча, одной рукой вытирая грязь с лица, проходит мимо, словно ничего и не было. Бушующая искренняя улыбка, царившая на лице минуту назад, исчезла.