Тысяча и одна история о чёрных драконах

И вторил тогда другой: иди и смотри. Я взглянул. И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем было дано взять мир с земли

Все ещё июль 1996г, но неделей позже

У каждого человека в жизни есть стабильно проклинаемые времена. Чем они ближе, тем больше хочется свалить куда-нибудь, мол, давайте вы сами, я випассанить. И стойко никуда не убегать. Звучит как конец. Года-семестра-квартала, как DLC «дни перед любыми праздниками»; как жизнь Шиничиро Сано в последние месяцы (или годы), и это какая-то подстава, никто не говорил, что будет так. Так — серо, мутно и душно: в душе, в жизни; на улице, где Шиничиро даёт себе пару минут позалипать на товары храмовой лавочки. Киноварь будто светится, несмотря на отвратную погоду. Вытянула оставшиеся краски из мира и приманивает путников на цвет. Шиничиро знает, что дальше, за яркостью и благовониями — пасть с зубами из ничего, но ловит себя на мысли о том, что. Иногда хочет подойти, перекинуться парой слов с источающей дружелюбие старушкой за прилавком, взять нитей. Одну, две, три, десять. Повязать на руки большим красным мотком, чтобы все злые духи (ну или кому там неймется) разбежались от него по углам с воплями: «бля он ебнутый, защита лвл сто пицот, читер, парни, валим сроч-», но. Каждый раз, когда проходит мимо лавочки и вдыхает аромат сандала с ладаном, ничего не происходит. Не разверзаются небеса, молнии не исходят на следующие за ним проблемы (или на него самого), хотя иногда хочется. Чтобы что-нибудь сильное, неостановимое — снег на голову, бедствие стихийное — пришло и переворотило все. (Майки и его шило в заднице не в счёт). Минуты заканчиваются. Шиничиро проходит мимо, привычно улыбается старушке за прилавком, привычно шмыгает носом, атакованный взрывом благовоний. Проводит машинально пальцами по запястью — там давно повязано красное, по всем правилам, чтоб точно работало — не своей рукой. О том, что для эффекта нужно верить — или какие правила у плацебо? — Сано как-то не задумывается. Люди умирают насмерть, отцы уходят за хлебом, красные нитки не спасают ни от болезней, ни от возможности улететь с серпантинки дождливой ночью в пустоту — разве что об этом. «Ну и не задумывайся, ну и не надо. Вы посмотрите, гордый какой, весь из себя от удачи не зависимый» — ворчат наверное где-то на небесах семеро богов счастья. И роняют на землю дождь.

.

Все той же неделей позже, но с добавлением десятка минут

В магазин Шиничиро заходит не до нитки мокрым, но основательно встопорщенным воробьем. Лавирует между рядов, роняя на кафель редкие капли с волос. Что делать лишние -дцать минут, не знает — планы подышать относительно свежим воздухом смыло дождём. То, что он случился на пару часов раньше, чем синоптиками и прочими умными людьми предсказывалось — норма, «что-то пошло не так» и «жизнь Шиничиро Сано» — гребанные синонимы. Апокалипсис случился бы наверное раньше спецом, чтобы накрылись все предсмертные планы (если б они были). Но когда нужно (а Сано готов умереть со скуки, наворачивая круги между полок), апокалипсис не приходит. Говорит: «тяжко? Ну мучайтесь, мучайтесь. Зайду, когда все будет хорошо», и не приходит. Заветные без пятнадцати семь, знаменующие скидки, тоже. Не видно оживленного потока спешащих с работы, потому что на улице дождь стеной. Ещё пару минут Шиничиро прилипает к холодильнику локтями, рассеянно гипнотизируя ценники, пока мысль не догоняет его, как каменный шар в узком коридоре незадачливого расхитителя. Очень простая мысль, мол, можно взять домашним что-то поинтереснее обычной готовой-собы-с-чем-придётся, пока нет тех, кто и без скидок разберёт все — озаряет Сано, и охотник останавливается, поражённый открытием, перед катящимся валуном; и под ним же бесславно погибает, потому что стоять за плитой в конце дня — смерти подобно. Совесть противно скребёт коготком. Не совсем она, но ее деструктивная половина с въедливым голоском: «все вывозят» — пищит, — «а ты не можешь че-то, не порядок, не соответствуешь, не-хо-ро-шо». Пока Сано мысленно отвоевывает у себя же право не делать что-то, у соседнего холодильника с гёдза появляется фигура; шумит крышкой, дышит дождём, принесенным с улицы, веет холодом. Ныряет в глубину, доставая оттуда малиновую упаковку.        — Лучше в чёрной, — рассеянно замечает Шиничиро, потому что ну… Круговорот добра, взаимопомощь, спасение от пельменей с сомнительным вкусом. Шиничиро-на-пару-лет-помельче так выручали сердобольные дамы за сорок, теперь его черед — может помочь, может подцепить девушку, как в самом дурацом ромкоме. Где-то наверху семеро богов наверняка дружно пробивают себе ладонями в лоб и перешептываются: «на нем точно нет кармического проклятия? я не знаю; да ну нахрен, что это такое-» Жизнь Шиничиро Сано — точно дурацкий ромком, только без «рома». Потому что смуглая рука со сбитыми костяшками и тянущимися крест-накрест царапинами — ни разу не женская.       — Чёрные с листом или с креветками? — невозмутимо прилетает сверху. Шиничиро не кнопка, так что сверху — это интересно. Это ошибка. Это как встретиться глазами с гризли посреди диких лесов — иди, сталкер, своей дорогой, я не за тобой. Но все равно. «Шиничиро Сано, подбери мысленную челюсть с пола, пялиться на людей молча — нехорошо» — внутри что-то там заходится, благо не долго. Память услужливо подкидывает ответ:        — Креветки норм, — выдыхает Сано, и гризли отводит льдистые гляделки. Выуживает упаковку, бросив глухое «спасибо чтоль», и зачем-то плашмя прикладывает к руке. Сано только после этого замечает огромные, черт возьми, свежие синяки. Как после ударом арматурой или прицельными пробивными в одну точку. Хаотичное «зачем, пиздец холодно же» превращается в отстраненное «наверное самое то». А потом тренькает из динамиков уведомление, работники появляются с обновлёнными ценниками деловитым рядком. И наваждение распадается. Когда Сано — уже с полными сумками продуктов — оборачивается, фигуры нет ни рядом, ни между рядов. . Дверь за спиной хлопает, и Шиничиро оскальзывается. После дождя скользко на плитках и поворотах. После дождя — свежо. Самое то для прогулок, но в каждой руке по пакету-с-содержимым-с-собой, в голове раздраконенная муть, не поддающаяся объяснениям. Ушедшие к дальним горизонтам тучи резонируют в памяти с тучами синяков гризли-из-магазина. Воспроизводят итог: неделю назад он видел тучи на чужих рёбрах, а что было дальше, о Боже, о-

Июль 96го в тот день, когда все началось

Шиничиро не считает себя великим доктором — он и курсы первой помощи не особо-то слушал. Но Майки, со своей любимой простынкой и неумным желанием таскаться с ней всюду, в детстве часто пересчитывал ступеньки носом; Такеоми — слишком рано вытянувшийся, приманивал доебисто настроенных янки, как большая тигровая — ремор; сам Шиничиро — ведь быстрые ноги пиздов не получают — на пару с Акаши часто обдирался о неровности земли-матушки и всего возведённого человечеством. В общем, представление о том, что делать с несерьёзными жизненными повреждениями, имелось. После залитых перекисью ссадин и заткнутого ненадолго ваткой носа (спасти от лишних кровавых брызг форму) Шиничиро порывается стащить с совершенства футболку, потому «я что, зря все эти мази тащил чтоль? Что, — нет? Да! Руки поднимай-» — и на вялые отбрыкивания грозится тыкнуть ладонью «вот по этим самым рёбрам, чтоб точно пришлось». Сано как-то не ожидает, что сопротивления не будет даже шуточного и, когда наконец верх стаскивает, аж подвисает от открывшегося зрелища. Не потому что красиво, (то есть да, красиво пиздец конечно, но он эту мысль обдумает потом), а потому что рёбра у совершенства разнообразных фиолетовых оттенков — в синий, в красный, а на самом верху — у ключиц, в отболевшую зеленцу. Кажется, молчит слишком долго, не по-хозяйски, потому что:       — Эй, все не так плохо, как ты думаешь, — подаёт голос совершенство. И. Да. У страха глаза велики, у Шиничиро Сано — ещё больше. Все действительно неплохо. Если «неплохо» вообще подходит к наличию синяков.        — Не сказал бы, — отвечает тоном «Манджиро-как-ты-умудрился-» Шиничиро, и дополняет. — Выглядит пиздос. Совершенство щурится смешливо, Совершенство тянется, под конец не выдержав и дёрнув уголком рта. (Как считывает Сано — от боли). И доверительно сообщает:        — Это о стены, — Шиничиро хмыкает. — И забор немного, — Шиничиро качает головой, мол, ага-да, да найдите того, кто честно признается, что зажали большинством. — И вообще, считаю, синяки на переломы — обмен хороший. Шиничиро косится на довольный прищур кота, притащившего на порог здоровую дохлую крысу с видом «мам, я смох», и что ответить — не знает. В голове крутится водоворот, засасывая мысли и не давая сорваться с языка фразам. По мнению Сано ломать кому-то что-то в драке — перебор. Если младший когда-нибудь в будущем сделал бы что-то подобное, был бы отчитан минимум. Но брат — одно. Другое, когда даже не знаешь, кто перед тобой доверчиво светит побитым торсом. Шиничиро не думает: «что я вообще пустил домой», спрашивает только:        — Они живы хоть? — и, дождавшись кивка, дополненного тихим и недовольным «в следующий раз притащат в три раза больше», углубляется в способы применения мазей. В смазанных от времени и использований текстах, сдобренных поплывшими чернильными пометками, хрен разберёшься, но крышки откручиваются хорошо. Над диваном взмывается отчетливый лекарственный душок, от которого они почти синхронно морщатся.        — Воняет че-то.        — Раз воняет, значит работает, — ворчит Сано непоколебимо и грозно, но лезет за ватой, потому что палиться с запахом на руках последнее дело — у деда будут вопросы. Совершенство тем временем отползает чуть дальше на подушки — попытка побега на двоечку, Шиничиро выше и дотянется все равно.        — Сколько их было? — неожиданно спрашивает, наблюдая искреннее недоумение напротив.        — Кого? — как-то не очень уверено прилетает с подушек. Хорошо, что с подушек и, пользуясь случаем, дальше не утёк. Шиничиро чувствует себя ветеринаром, которому принесли что-то драное, и теперь оно пытается сбежать любым способом. Выдыхает.        — Тех, которые с переломами, — и осторожно придвигается.        — Пятеро. — Разумеется, замечает движение. — Стоп, у-у-убери эту гадость-        — То есть выйти против пятерых норм, а полежать пять минут ровно, нет? — Сано пытается смотреть ускоряюще, ловит в ответ «вы-не-понимаете-это-другое», «оно воняет», «щас сбегу через окно» (в противовес своим же словам уже никуда не дёргается). И здесь явно какой-то подвох, без подвоха никак, это константа имени Шиничиро Сано. Вторая, общемировая, гласящая «если внезапно все стихло, значит не стихло и не все», тоже подходит. Кроссовер два в одном, так что почти не удивительно, когда Совершенство, съехав по подушкам ближе, с тщательно сдерживаемой улыбкой спрашивает:        — А вы точно продюсер? —  играет бровями и на нервах Сано. Шиничиро выдыхает. Шиничиро кажется понимает, почему костяшки полностью сбитые и как на одном теле умещается столько синяков.        — Да, я точно продюсер. — Зависает на мгновение, пытаясь определить, откуда начать. И принимается натирать леденющей ваткой, проигнорировав шипящий вдох. На попытки заклеить глубокие порезы пластырем тоже прилетает шипящий вдох. И выдох. И тирада целая, состоящая из «да зачем, никто ещё не умирал от такого», заткнутая веским: «надо».       — Доктор, — сообщают Шиничиро серьезным тоном. Улыбка, правда, до ужаса довольная. — Вы такое зло- А потом раздаётся шум у дверей. И рык двигателя. Шиничиро, чуть не вышедший на красный, чертыхается. С противоположной стороны дороги, перекрываемый потоком машин, храмовый ларек притягивает взгляд. Тоже красный, киноварный. «Ну купи» — так во всей этой яркости и читается. Он же не собирается? Заворачивает на улочку перед последним поворотом к дому, придерживая мизинцем нить. Шиничиро в удачу не верит (семеро богов в него не верят тоже, в него верить грешно, только ругаться можно), но — поправляет руку, чтобы не выскользнул киноварный росчерк — это другое. Неделю назад «другое», поймав испуганный взгляд, сложив два плюс два из шума со стороны двери и закинутого наспех под диван пакета с первой помощью, мгновенно поднялся в одно движение, ещё и подушки протащив на место за собой; и в ответ на тихое «дадут пиздов» так же неслышимо спросил «тогда куда мне?». И вышел неслышно в окно, потому что это первое, на что кивнул Сано. Вышел, напоследок оставив шлейф из «спасибо» и «буду должен». В общем, в жизнь Шиничиро Сано, которая «дурацкая ком.», вписано «ром». Карандашиком. За стечение обстоятельств, которые только в романтике и бывают. Рядом с домом — не перед воротами, но на углу — знакомый силуэт вскидывает голову. Мокрую насквозь голову — издалека видно — хоть ругайся. Перекладывает такой же мокрый плащ-пальто из руки в руку, идёт навстречу.        — Ты убиться хочешь или что? — кидает вместо приветствия Шиничиро, на мокрую форму бросая взгляд. Усмехается в ответ на ожидаемое (но неожиданно веселое) «от такого не умирают».        — Возвращаю долг, — говорит Совершенство и достаёт из внутренних карманов формы удивительно сухие две пачки сигарет и упаковку пластырей. Протягивает. Костяшки сбиты снова. Шиничиро вздыхает, ставит сумки, придержав мизинцем нить. Что делать с сигаретами — не знает, не курит (с дедом застрелиться проще), прячет в карманы джинс. Молча воюет с упаковкой пластырей — свежая всегда поддаётся плохо — и только после того, как откроет, разрывает наклейку на клейкую часть и тишину:       — Руку давай.        — Да ла-а-дно- Шиничиро терпеливо ждёт. И терпение вознаграждается, когда ему протягивают ледяные ладони. Про нитку, зажатую так, что побелел мизинец, вспоминает уже после, заклеив самые яркие (и болючие наверняка) ссадины. В свете выглянувшего перед закатом солнца киноварь горит огнём. Волосы совершенства напротив тоже. Белым. Надо что-то говорить, когда повязываешь нить, чтобы там сверху услышали и все такое, Сано не очень разбирается. Мать повязывала красное безумно давно, говорила: «чтобы удача хранила тебя от бед и забот». Грустно, но вот он, постфактум, спойлер: не сработало. Вообще эта хрень с удачей не работает, так что Шиничиро завязывает на чужом запястье узелок и шепчет в сторону тихое: «не убейся». Взгляд напротив нечитаемый, глубокий. Взгляд-бездна, взгляд-это-было-что?        — Я же теперь точно приду снова, — дополняет Совершенство и для себя наверное, и для Сано, который кивает, мол, да, придёшь, и я приду, постоим подумаем о мирском, говорят, полезно, может, разберемся, как я подписался на это все. Провалился в прострацию и помимо нитки печать куда-то шлёпнул. Тоже красную. Видимо, кровью. Раз — и все. Простить, принять, смириться — это как-то долго. Так что Шиничиро через все пять ступенек за раз перемахивает и спрашивает:        — Может имя скажешь? — и глотает окончание в виде «совершенством звать неловко».        — Может сначала ты своё? Шиничиро возмутиться не успевает, потому что дурацкие ромкомы, закон жанра, всемирная неудача — в отдалении слышится скрип калитки, стукнувшей о забор, далекое тоненькое: «Ши-и-и-ни!». И звуки мелочи, бегущей со всех ног. Совершенство улыбается украдкой, мол, зачтено, и отвечает в свой черёд:        — Белый леопард, — разведя немного руки на манер поклона.        — А по-нормальному?        — В следующий раз! Уходит так же стремительно и тихо, как неделю назад, пока Сано обнимает соскучившуюся мелочь. Не обманывает, но следующий раз не выходит ни счастливым, ни хоть сколько-нибудь хорошим.