Цикл.

Он с трудом поднимает тяжелые веки, и первое, что замечает — это то, что все тело его ломит так, словно накануне он отчаянно бился с огромным зверем и его всего истерзало в клочья; он переворачивается на бок и щеку начинает щекотать трава. Рукой он проводит по влажной земле, сгребая маленькие полевые цветы и зеленую поросль в кулак. Приложив все свои оставшиеся силы, он поднимается с земли: движения его ломанные и резкие, будто на каждый рывок он тратит последние силы из оставшегося запаса энергии. Устремляет голову вверх, пытаясь отыскать там небо, хоть оно все перекрыто ветвями деревьев, его легкие внезапно обжигает кашель, и все нутро разрывает ярчайшая боль. Он сплевывает вниз, хватается за собственный лоб и что-то бурчит себе под нос. Наконец, полностью встав, он держится рукой за живот: его сводит так, будто он не ел годами. Хромая, он бредет сквозь деревья к небольшому озеру, с грохотом падает на колени перед ним и стягивает с себя одежду. Руки, испачканные в грязи, дрожат; он марает свою накидку и рубашку, но совершенно не обращает на это внимания. Оставшись без верхней одежды, глядит на собственное бледное, все изрисованное темно-желтыми синяками и покраснениями тело, на торчащие ребра и выступающие ключицы. Его локти острые и кожа на них сбита так сильно, что можно прикоснуться к мясу. Когда он замечает это, то боль будто бы становится сильнее: каждое невольное движение рукой неприятным сковывающим ощущением проходит по всему телу. Он зачерпывает в руки воду и подносит себе ко рту, с жадностью пьет, прикрывая зудящие глаза; жидкость стекает по подбородку, обливая подрагивающую грудь. Становится немного легче, мысли слегка проясняются, становясь более похожими на рассуждения обычного человека, а не бездушного существа, но тело по-прежнему от и до сковано цепью боли и тошноты. Он поднимается вновь, словно по инерции отряхивается, дергает за пряжку ремешка, расстегивая ее, спускает с себя штаны, отбрасывая их в сторону к другой одежде. На нем нет нижнего белья, и он сам совершенно без понятия, почему. Впрочем, вспоминая жизнь в «родном» доме, ему припоминается, что у него был дефицит одежды из-за того, что он не желал взаимодействовать с кем-либо, чтобы просить помощи, а самому заниматься собственным удобством у него не было ни сил, ни желания. Он осматривает свои бедра: они тощие, покрытые вздувшимися полосами, будто он нагишом бежал сквозь чащу леса и острые сучья деревьев вдоль и поперек исполосовали его тонкую кожу, колени кривые от сильной худобы и, почему-то, вымазаны грязью. Он пытается отряхнуть их, но лишь случайным резким движением сдирает корку с подживших ран. Кровь теплыми струйками стекает по его икрам вниз. В мыслях бьется тревожное: «Боже, вот бы не привлечь зверей». Он заходит в ледяную воду, и все его тело начинает бить сильная дрожь. Зубы стучат друг о друга, ноги подогнулись: ему показалось, что он вот-вот упадет и захлебнется в озере. Но на его лице улыбка — холод отгоняет боль. Он омывает свое тело, смывая с ран грязь и запекшуюся кровь, он мочит в ней сальные волосы, пытаясь избавиться от ощущения жира на пальцах каждый раз, как он их касается. Он тщательно промывает глаза — становится видно лучше, и они перестают неприятно зудеть. Он вновь смотрит на свое отражение в воде и даже начинает улыбаться ему; хотя, в следующее же мгновение в голове проносится мысль о том, что ему просто от холода свело лицевые мышцы. «Скоро ты проснешься изглоданным трупом, Джордж,» — он легким касанием ударяет по водной глади, и все черты лица его кругами расходятся вдаль. Он так и стоит посреди озера, совершенно обнаженный, смотря на лес, привыкая к холоду воды, пока до его ушей не доносится шорох. Джордж резко оборачивается, и от такой резкости в боку неприятно колет: он рефлекторно хватается рукой за него, тихо шипя. «Кто здесь?» — очевидная мысль у него в голове. Кто-то, кто, очевидно, не особо хочет скрывать свое присутствие, потому что он специально выдает свое местонахождение, тревожа листву ближайшего к Джорджу куста. Мысли обнаженного парня настолько далеки от реальности, что он даже не прикрывается, когда некто выходит, чтобы себя показать. Он вечность живёт так, словно не может проснуться окончательно. — Красивый, — режет по ушам. — Даже если и выглядишь так, словно скоро умрешь. Он вздрагивает от комплимента, но голова не становится яснее. Некто, теперь полностью показавший себя, замечает мутный непонимающий взгляд парня. — Почему ты смотришь на меня так, будто не узнаешь, Джордж? Он продолжает молчать, схватившись одной рукой за свое тонкое запястье. Джордж опускает взгляд, смотря на свое обнаженное тело и ноги, уходящие под воду. Он пытается привести себя в чувство мыслями о том, как не стыдно ему стоять нагишом перед давним другом. Но ему все равно: мысли, словно сахарная вата, просто прилипают к рукам, как только он пытается их утрамбовать. Ему кажется, что если бы тут стоял кто-то другой, то он бы точно мгновенно скрылся под воду, только чтобы не выдавать позорные (только лишь по его мнению) очертания истощенного тела. Но перед ним стоит тот, кто (в этом Джордж совершенно уверен) точно выглядит не лучше его самого. — Потому что… Не узнаю, — его голос хриплый и безэмоциональный. Под конец он срывается на шепот; Джордж нервно сглатывает ком в горле, проводя одной рукой по мокрым волосам, закидывая их назад, но они тут же возвращаются на свое прежнее место. Он думает о том, как долго не говорил ни с кем. — Я так сильно изменился? — парень, наконец, сдвигается с места, направляясь к нему. — Стой на месте, Дрим. — Боишься? — Просто не хочу. Бывший близкий человек усаживается на траву в позе лотоса, снимая маску с лица и кладя ее рядом. Она все равно была покрыта трещинами и даже сколота с одной стороны — это сильно бросается в глаза Джорджу, потому что ему всегда казалось, что друг сделает что угодно ради того, чтобы скрыть свое лицо. Теперь ему будто все равно. Теперь он носится с этой вещицей ради… Ради того, чтобы сделать ее своим «фирменным знаком»? Своим обозначением? Джорджу смешно с этой мысли. Вещи так просто теряют собственное значение в материальном мире. — Жизнь не только тебя потрепала, ха. Дрим натужно улыбается, и шрам на его губе сжимается в тоненькую бледную полоску. Он весь в этих полосах: Джордж касается собственного лица ровно в тех же местах, на которых у старого приятеля находятся следы от сильных ранений. Так он проводит пальцами почти по всему лицу, будто пытаясь представить на месте своего чужое. В конце он закусывает губу, осознавая, что можно было пережить ради этих отметин. Джордж бы не пережил. Ему, впрочем, этого вовсе не надо: при любой возможности он просто сбежит в свое укрытие. — Ты как тигр. Джордж все еще не может отойти от недавнего сна. Ему все кажется таким незначимым, будто он до сих пор не проснулся, хотя боль во всем теле ярко указывала на то, что он сейчас в обычном мире. Все такое пустое и, вместе с тем, веселое. Он не чувствует опасности, не чувствует ничего, кроме удовольствия от игры по его выдуманным правилам. Он искренне улыбается Дриму, отступая на шаг назад; он и подзывает его к себе, желая узнать, что будет, но вместе с тем показывает, что совершенно будет этому не рад. Осторожность вместе с любопытством сражаются на мечах внутри головы Джорджа, но ни один из участников поединка не близок к победе. — А ты как маленькая птичка, умывающаяся в луже, — он подыгрывает ему, не желая рушить тревожную мягкость их диалога. Это первый момент спустя год в жизни Дрима, когда ему приходится ощущать что-то, что не приносит боль, общаться с кем-то, кто не может навредить. — Тигр голодный? — Джордж склоняет голову к плечу, отводя взгляд от ярких глаз друга. Он подносит руку к шее и щелкает языком, будто бы изображая собственную возможную смерть. Только и смерти он вовсе не страшится. — А птичка смелая? — Может, и нет, но тигра ей бояться незачем. Дрим поднимается с земли и медленно идет по направлению к озеру. Его походка расслабленная и уверенная, выдающая полный контроль ситуации. Джордж не спешит останавливать его, наблюдая за тем, насколько далеко он сможет зайти за невидимую границу. Он останавливается возле берега, словно возле финишной черты. — Выйдешь ко мне или мне тебя самому вытащить? — А могу я просто остаться на месте? Из уст Дрима вырывается смешок, а затем твердое «нет». Улыбка с лица Джорджа пропадает моментально. Он не любит, когда что-то начинает идти не так, как задумывалось им. Только осознание того, что перед ним стоит тот человек, который точно мелочиться ни перед кем не будет, заставляет его отойти от своего плана. Отпустить свою настырность. Всего лишь на мгновение, но в миг может вместиться целая бесконечность неожиданных исходов — так думается Джорджу. — Я… Выйду… — Джордж и сам не знает, зачем говорит это вслух. Он делает громкий вдох, а затем медленный и тихий выдох: от этого у него начинает слегка кружиться голова. Большими шагами он быстро преодолевает расстояние от того места, где он стоял, до берега. Как только он подходит совсем близко к Дриму, он останавливается, сжимая руки в кулаки и нахмуривая брови. Он все еще не вышел полностью из воды, но и выйти на сушу не представляет для себя возможным, так как тогда ему придется находиться практически вплотную к своему другу. Сдвигаться влево или вправо Джордж не собирается, потому что знает, что Дрим сдвинется вместе с ним, и это не возымеет никакого эффекта. — Отойди. — А пожалуйста? — Без пожалуйста. Просто отойди. Дрим касается плеча Джорджа, крепко сжимая его. Джордж тихо шипит от боли: кажется, будто еще чуть-чуть и он сломает ему чёртову кость. Он совершенно не хочет погружаться в котлован боли ещё глубже. Джордж не любит боль: он скрывается от нее во снах, где причиняет ее другим, чтобы утолить собственную, он не выходит из дома (только лишь во сне), он не особо общается с другими, даже с Карлом, с которым живет в одном доме. Зачем? Никто не нужен ему. И он сам никому не нужен тоже. Легким движением, ведь Джордж совершенно не сопротивляется, Дрим подтягивает того ближе к себе. Он одной ногой в воде, одной на суше, прижимает обе ладони к груди друга, пытаясь оттолкнуть его, растерянным взглядом заглядывает в расчерченное шрамами лицо. Даже будучи изуродованным в тюрьме, черты лица Дрима все такие же приятные глазу и, главное, приятные Джорджу, однако прежний мягкий и, может, даже любящий взгляд теперь дикий и безумный, абсолютно отталкивающий и пробирающий до мурашек. «Действительно тигр,» — промелькивает у Джорджа в голове. — Соскучился? — тон Дрима какой-то насмешливый. — Ни капли, если быть честным. — Ты никогда никем не дорожил. — Никто никогда не дорожил мной. Действительно дорожил. — Ты ничего не видишь за своими снами. Ты и реальность живешь как сон. Джордж окончательно сдается под его напором, всем своим ослабевшим телом прижимается к сухой жесткой застиранной ткани и даже заносит руки тому за спину, обнимая. Это все он делает по инерции, даже не отдавая себе отчета в голове. И он вовсе не собирается этот отчёт себе отдавать: зачем, если никак не сможет себя оправдать? Это как старое пятно, въевшееся до основания, которое уже ничем не сотрешь — только вырезать. Просто привычка. Просто для Джорджа, в его пустой голове, Дрим всегда будет именно другом, близким, которого можно подпустить к себе на опасное расстояние. — А ты реальность живешь так, будто ты в ней Бог. Или, по крайней мере, король. — Но ведь так и есть. Дрим запускает руки в мокрые волосы, оттягивая голову Джорджа, прижатую к его груди. Взгляд черных глаз все такой же пустой, и как бы его друг ни пытался разглядеть в них хоть какую-то искорку, выдающую состояние Джорджа, у него ничего не выходило. Он будто всегда не здесь. У Дрима даже проскакивает шальная мысль о том, что лучше было бы их вовсе выколоть: зачем они человеку, живущему во снах? Он прижимается губами к холодной коже: Джордж чувствует тепло, пробегающее вдоль по телу. Легкий поцелуй в щеку. Просто поцелуй, а в голове у Джорджа уже рой мыслей о том, зачем он это сделал и как ему ответить, что ему нужно сказать и даже как верно повернуть рукой. Все мысли такие глупые, что он готов выругаться вслух. Дрим проводит рукой по шее, на мгновение полностью обхватывая ее и сжимая, словно удавка. Джордж от испуга давится воздухом и сильно дергается, пытаясь вырваться. Дрим смеется и опускает руку ниже, ослабляя хватку. — З… Зачем ты это сделал? — он нервно вдыхает и выдыхает. — Я хочу от тебя эмоций. Хоть чего-то. Ты словно кукла, только хуже. — Почему хуже? — Потому что все еще чувствуешь боль, Джордж. Он обводит руками грудь, невесомо касаясь сосков, специально давит на особенно большие синяки, отчего тот морщится, а после легко поглаживает, обжигая теплом рук. Джорджа мечет от боли к приятным ощущениям, от приятных ощущений до резкой боли, но он буквально упивается этим. «Вот это — эмоции и чувства, не затронутые сном? Вот, как живут все?» — эта мысль горечью отдается на языке, и Джордж так сильно задумывается, что не замечает, как рука Дрима опускается настолько низко, что касается его привставшего члена. Затуманенная голова вмиг проясняется: недоумение накатывает с головой. Это явно не то, чего он ожидал от этой маленькой игры. — Ты совсем долбанулся за год в тюрьме?! Он с криком отходит назад и, запутавшись в собственных ногах, падает в воду, обдавая брызгами смеющегося Дрима. Он подбирает колени к себе, кладя на них голову. — Ну вот, умеешь же быть настоящим, когда захочешь. — Я не хотел. — Я тебе неприятен? Не ожидал от тебя такой реакции. — У меня все болит. И вообще… Я бы сейчас просто поспал. — Ты недавно проснулся. Джордж поднимает голову после этих слов. Они впиваются в него осколками. — Ты следил за мной, — в его словах ноль неуверенности. — Следил. Ты прав. — А теперь самое время уйти. Пока-пока, Дрим, надеюсь, ты сполна насладился этой странной сценой! Сполна насладился тем, что снова будешь портить жизнь каждому встречному! Я, кстати, в своем сне, от которого проснулся только что, тебя убил! Да, прям так. Убил. Вонзил меч тебе в глотку, распорол твое гребаное брюхо. И Техно тоже. И посмеялся. А потом знаешь, что? Знаешь? — Джордж быстро встал из воды и, активно жестикулируя руками, стремительно вышел на берег, в этот раз уверенно обходя Дрима, хоть он и не собирался его останавливать. — Я убил БОГА! Я САМ стал богом! Он сам не совсем понимает, почему все его спавшие мертвым сном чувства внезапно выбегают из своих клеток. Джордж не пытается их остановить, заарканить и обратно отвести, чтобы запереть: он кричит вслед ярким спинам зверей, чтобы они бежали быстрее. — Да? — ДА! Так что лучше тебе склониться передо мной, пока я еще человек. Может, когда стану богом и в реальности, пощажу тебя. Хотя, вряд ли, знаешь. Джордж берет в руки собственную одежду, что валялась в одной пыльной куче и начинает отряхивать ее, даже не замечая того, что он весь мокрый, а прохладный ветер, касаясь кожи, обдает ее ледяным дыханием. — Ну, если я стану богом, я точно тебя пощажу… — Тогда мне придется себя убить. С таким Богом никто жить не захочет. Либо уснуть навсегда, что тоже равносильно смерти. Джордж со злости обтирается собственной накидкой, пытаясь согреться, быстро натягивает на себя рубашку, дрожащими пальцами застегивает пуговицы через одну, влезает в штаны, даже не обращая внимания на расстегнутый ремешок, а потом злобным взглядом начинает смотреть на ухмыляющегося Дрима. — Обожаю, когда ты такой. Настоящий, живой, злой, эмоциональный, дающий отпор мне совершенно без страха. Джордж, ты знал, что ты единственный человек, который вообще никогда не боится меня, даже осознавая все то, что я сделал и что могу сделать? — Мне незачем бояться. Моя настоящая жизнь все равно не в этой реальности протекает… — Ты себе это внушил. — И я не собираюсь менять положение дел. Прощай. Джордж поворачивается спиной к другу, больше не смотря пустым взглядом в его лицо. Действительно, у него нет никакого страха. — Скучать не будешь? — Зачем? Ухожу только я, а ты всегда рядом. — Догадливый. До встречи, Джордж.