Цикл.

Он медленно бредёт домой, не оглядываясь ни разу: со стороны кажется, что Джордж идёт с закрытыми глазами, движимый невидимой силой. Он знает этот маршрут наизусть. Иногда ему кажется, что если он закроет глаза, то вместо тьмы увидит перед собой обычный мир. Ту же тропу, камни на том же месте, кривые деревья, поникшие цветы. Будто все это настолько въелось в его суть, что ему вовсе не надо хоть сколько-то осознавать, что происходит вокруг, нужно лишь продолжать двигать ногами и ждать, пока тело само себя донесет до теплой постели. Вполне вероятно, что Джордж ни с кем не поздоровается, когда придет домой. Вполне вероятно, что он даже не подумает о том, что надо кого-то оповестить о своем возвращении. Цепочка одинаковых дней, что длилась долгие месяцы, наконец была прервана. И Джордж вовсе не был этому рад: ему было неприятно от вспоминания того, что произошло совсем недавно. Потому что он не хотел возвращаться в реальность — ему было хорошо в своем мире. Он не хотел снимать с себя оковы вечного сна, он хотел крепче запутаться в них, чтобы они передавили ему кровоток, и руки, вместе с ногами, начали бы постепенно синеть. Джордж в принципе не особо желал просыпаться — он бы этого и не делал, если бы приступы лунатизма не настигали его, когда сны переступали грань, становясь настолько сильно похожими на обычный мир, что невозможно было различить. Когда так происходило, он абсолютно всегда, без всяких исключений, пробуждался в лесу. На одном и том же месте. Из раза в раз. Будто бы эти сны действительно открывали проход в другую реальность, а его тело, все ещё находившееся в «старом» мире, просто начинало жить своей собственной жизнью. И почему-то его тело всегда тянуло только к одному месту, будто бы под недрами земли там был впаян специальный магнит. Помимо этого, просыпаться его также заставлял Карл: он подходил к его постели и тряс до тех пор, пока Джордж не очнётся, чтобы напомнить ему о важности приема пищи. Он приносил ему поесть, чтобы не сильно утруждать ослабшее за время сна тело друга, а потом выводил прогуляться по территории королевства, пытаясь того разговорить. Только Джордж никогда не шел на контакт, уклончиво отвечая на любые вопросы. Карл не расстроился из-за этого ни разу: отчего-то он был единственным, кто мог полностью понять состояние Джорджа. Джордж не понимал, почему, но самое главное — он не пытался выяснить. Сейчас он вспоминает это с лёгкой улыбкой на губах. Встреча с Дримом пробудила в нем умирающее чувство вкуса жизни. Теперь молчаливые разговоры с Карлом казались ему не противной тратой времени, а скорее неплохим вариантом отвлечься перед предстоящим ночным приключением, ведь обратно спать его отпускали только когда солнце полностью уходило за горизонт. Джордж понимал, почему: как только он положит свою голову на жесткую подушку, душа его унесется в выдуманную им вселенную, и проснется он только спустя несколько дней. Иногда в жизни Джорджа наступали времена, когда он мог жить, как обычный человек. Он общался с другими, не чувствуя отвращения и ложился спать по расписанию, вставая каждый день. Он нормально питался, и тело его приходило в приемлемый вид, больше не напоминая растрёпанное чучело из сена и мешковины посреди вспаханного поля. Его мысли окончательно прояснялись и становились в стройный ряд, не походя на запутанную между собой леску, касания о которую вызывали жуткую боль в голове. В такие моменты Джорджу даже нравилось жить. Все его прежние друзья отдалялись друг от друга, мир менялся, но Джордж не собирался меняться вместе с ним. Ему было удобнее скрыться в маленьком ветхом домике, крыша которого была усыпана листьями и покрыта мхом, а нижний ярус уходил глубоко под землю. Он даже не мог в нем открыть окно, чтобы проверить мир: деревянные оконные рамы плотно склеились между собой и, даже прикладывая абсолютно все силы, Джордж не мог сдвинуть их и на миллиметр. Он просто слушал натужный скрип отсыревшего дерева и смирялся со своим положением. Он думает о том, что это всего лишь попытка защититься, и неприятное ощущение горечи заполняет его рот, будто бы он решил пожевать осенней травы. Он останавливается на полпути, оборачивается назад впервые за несколько часов ходьбы и просто ждёт. Он без понятия, чего ожидает. Ничего не происходит. Здесь никого нет. Дрима тоже здесь нет. Джордж продолжает идти, больше не останавливаясь ни разу. Дома хорошо. Когда он ступает на привычную землю Киноко, боль во всем теле будто отходит на задний план. Он любит это место, но вряд ли хоть когда-то признается в этом даже самому себе. Джордж идёт к своему дому с мыслью о том, что нужно переодеться. Или хотя бы раздеться. Просто избавиться от этой грязной одежды. А лучше бы ещё избавиться от грязного тела: после прикосновений Дрима оно кажется Джорджу чужим. Только такие вещи не отмоешь холодной водой, даже если будешь с остервенением натирать кожу металлической губкой. Впрочем, может, новая кожа помогла бы почувствовать себя чистым. Как только эта мысль проносится в голове, Джордж оглядывает свою одежду, но ножа на поясе не находит. Оставил дома? Или всё-таки потерял? Заходя за порог дома, Джордж осматривает все вокруг. Ничего не изменилось, пока он спал. Здесь что-то меняется только в его снах. Помнится, однажды вместо окна ему приснился огромный зверь, опасно разевающий пасть. Джорджу он показался очень милым. А в другой раз ему приснилось, что вместо пола у него бескрайний океан, в глубинах которого обитают гигантские рыбы-ящеры, покрытые острой чешуей. На поверхности же задорно плескались маленькие крылатые рыбки. Они высоко подпрыгивали, падая на его постель. Джордж аккуратно касался скользкой рыбёшки и опускал ее обратно в воду, наблюдая за тем, как она стремительно отплывала к своему косяку. Затем он снова отодвигался к бортику кровати и ждал, пока новая рыбка случайно прилетит к нему. За весь сон он насчитал двенадцать тысяч рыбок. Одиннадцать из них были без глаз. Его сон длился пять беспробудных дней, и ни разу он не изменился — все это время Джорджа окружала лишь вода. Когда он проснулся, его ещё неделю преследовал запах соли, шум прибоя и вой глубоководных существ, от тела его несло слабым рыбным запахом, а кожа на пальцах вечно казалась ему склизкой. Он поднимается в свою спальню, тихо, даже как-то невесомо, заходит и скидывает с себя одежду; роется среди вещей в поисках сменной и, на удивление, находит. Находится даже нижнее белье. Он быстро переодевается, отводя взгляд от зеркала, напротив которого стоял: не хватало снова напоминать себе о том, что он «выглядит так, словно скоро умрет». Почему-то эта фраза сильно задела его, но он не мог понять, почему. Смерть пугает Джорджа? Вряд ли. Иногда ему казалось, что он сам в силах напугать смерть. Он бросает взгляд на небольшую кучу пыльной и грязной одежды, но не решается с ней что-либо сделать. «Карл уберет. Он всегда это делает». Джордж уже не особо помнит, как жить без кого-то. Наверное, он бы не смог выжить, если бы вдруг остался один. Однако, несмотря на всю помощь, что ему оказывают друзья, он больше их не благодарит. Сапнапа это поначалу злило, а потом, почему-то, злить перестало. Джорджу было интересно, кто постарался ему все объяснить и, даже несмотря на очевиднейший ответ, он все равно не смог догадаться. Для него не существовало людей, которые бы смогли его хоть немного понять, а уж объяснить, как он себя чувствует, кому-то ещё — тем более. Джордж никогда не пытался описать собственное состояние друзьям: ему казалось, что в целом мире не найдется человека, который поймет его ощущения, его жизнь. Никто не поймет, какого это — ощущать реальность, как сон, а сон, как реальность. Никто не поймет постоянную боль во всем теле и затуманенное сознание. Джордж понимал, что столкнется лишь с осуждением, а потому решил просто молчать. Снова сбежал. Джордж садится на кровать, в животе громко урчит. Ещё недавно он сильно хотел спать, а сейчас он ужасно хочет есть. Осознание того, что всё-таки придется встретиться хоть с кем-то, чтобы попросить еды, его расстраивает. Ему кажется, что он не в состоянии вести диалог прямо сейчас: он выглядит ужасно и чувствует себя не лучше. Впрочем, Джордж уже целую вечность не чувствовал себя хорошо. С каждым днём просыпаться все сложнее, а засыпать — легче. Он стоит перед выходом из дома добрых двадцать минут, все не решаясь выйти, пока дверь не открывается и в проходе не показывается Карл. Джордж неловко машет ему рукой и даже пытается изобразить улыбку, только мышцы в лице сводит и эмоция его начинает походить на гримасу внезапной яркой боли. — Снова очнулся в лесу? Рядовой вопрос. Джордж отвечает на такой очень часто. И ему кажется, что Карл начал задавать его ещё чаще. Возможно, он скоро начнёт просыпаться в лесу каждый день без исключений и больше никогда не услышит этот вопрос вновь. Нет смысла спрашивать о том, что происходит регулярно. — Сегодня ты выглядишь… Более потрёпанным, чем обычно, — несмотря на честность, Карл пытается не задеть Джорджа слишком сильно. — Мне уже сообщили. Осознание того, что он прямо сейчас выдает встречу с Дримом, настигает больную голову слишком поздно. — Ты встретил Сапнапа по дороге домой? Или кого-то ещё? — Да… Его. Джордж благодарит вселенную за то, что Карл никогда не допытывает его, если видит, что тот не настроен на дальнейшее продолжение темы. Джордж в принципе был очень рад тому, что Карл являлся единственным человеком, которого он видел так часто. Никто другой бы его не выдержал. Джордж сам бы себя не выдержал, если бы находился с кем-то ещё. — Ты совсем оголодать успел уже, наверное, столько спал, не просыпаясь. Не было времени тебя разбудить, как обычно. Прости. Джордж хочет задать вопрос о том, сколько он всё-таки проспал на этот раз, но не решается. И он даже не сможет проверить это по своим записям, потому что Карл ни разу не пришел, чтобы его пробудить и сообщить о том, какой сегодня день и который час. Ему страшно узнавать правду: вдруг в этот раз он побил свой предыдущий рекорд? Сколько бы Джордж ни желал никогда больше не просыпаться, в глубине души он понимал, что это отчасти ложь. Ему было неприятно осознавать, что его могли бы похоронить заживо из-за того, что он спал вторую неделю. Карл виновато смотрит на пол, протягивая Джорджу свёрток с едой. Он робко выхватывает его из рук друга, прижимая к груди, словно какой-то дикий зверёк. — Ничего, я же всё-таки проснулся. — Ты прав. Снилось что-нибудь интересное? Джордж прокручивает у себя по кадрам в голове ушедший сон и хочет ответить, что да — снилось. Но не решается. Не хочет пугать друга собственными мыслями. Иногда его сознание становится слишком темным и противным, чтобы вываливать его на кого-то другого. Никому бы не понравилось осознание того, что близкий человек в какой-то степени хочет твоей смерти. — Нет. Абсолютно ничего интересного. Карл щурится с подозрением, и Джордж твердо смотрит ему в глаза. Он знает, что тот не будет допытывать его, даже если полностью осознает лживость слов. — Не хочешь прогуляться? После того, как поешь, конечно. — Нет. У меня все тело ломит. Боюсь, ещё пара минут ходьбы, и я в судорогах свалюсь на землю. Карл кидает тихое «хорошо» и уже собирается уходить, но в последний момент оборачивается к Джорджу, чтобы в очередной раз предупредить его. Для Джорджа это предупреждение такое же обыденное, как и вопрос о том, проснулся ли он вновь не в своей постели. — Помнишь же, что нельзя все сразу есть? Плохо станет… Карл уходит, оставляя его наедине с собственными мыслями. Джорджу кажется, что это будут спокойные несколько часов в одиночестве, только мыслей в его голове так много, что они готовы раздробить стенки черепа и вылезти наружу, оставив от его лица лишь кровавое месиво с ошметками мозга.

***

В животе уже больше не урчит, и Джордж даже начал чувствовать себя немного лучше. Теперь он практически без страха сидит перед зеркалом, разглядывая свое лицо. Синие тени залегли под его глазами, губы стали совсем бледными, а щеки впали настолько сильно, что он теперь больше походил на неаккуратный проволочный макет скелета, на который натянули свиную кожу. Ему немного стыдно за себя, совсем чуть-чуть, ведь в своем плачевном состоянии он вовсе не виноват. Помимо этой мысли в голову также закрадывается шальная идея совсем отказаться от сна, но это такая же крайность, как и постоянно спать. Джордж в принципе разучился мыслить не крайностями. Для него мир чёрно-белый. Кто-то хороший, значит, друг, кто-то плохой, то есть враг. События либо ужасные, либо отличные. Проснулся? Отлично. Проснулся в лесу? Ужасно. Для него лишь Дрим серый: и друг, и враг, и вообще ничего из этого. Джордж ухмыляется таким мыслям. Действительно — Дрим и не друг, и не враг. И даже не что-то среднее. Он нечто совсем другое. Джордж не может проявить к нему симпатию, но и особой неприязни не чувствует. Это ощущение Джордж буквально видит в зеркале — оно нарисовано на его лице. Вязкая пузырящаяся жидкость, активно испаряющаяся и заполняющая сосуд вокруг себя — его комнату. Он продолжает сидеть возле зеркала в абсолютной тишине, пристально разглядывая собственное тело, пока совсем не стемнело. А когда в комнате стало настолько темно, что Джордж перестал видеть собственное отражение, он встаёт, потягивается, а после корчится от боли в спине и шее. Медленно направляется к кровати, напоследок заглядывая в окно, чтобы запомнить в очередной раз, как выглядит Киноко в сумерках, чтобы по этому воспоминанию вновь вернуться домой. Он делает так каждый раз перед тем, как снова уснуть. Ему кажется, что только лишь воспоминания о травянистом сладковатом запахе дома и вида из окна комнаты на улицу королевства, освещённую тёплыми огнями, помогает ему найти дорогу обратно. По крайней мере, кроме этого места и его обитателей, у него вовсе нет смысла возвращаться. Он ложится в постель, с головой накрываясь одеялом, прикрывает глаза и ждёт, пока прискачет его лошадь, что отвезёт к входу в личный мир. Джордж представляет ее так ярко у себя в мыслях, что ему начинает казаться, что он уже уснул. Вот кобыла тихой рысью подбегает к нему и легко бодает головой в плечо. Она фыркает и внимательно смотрит в черные глаза Джорджа, ожидая, пока тот соизволит ее заметить. Он прикасается к ее носу и ощущает бархатность теплой кожи. Медленно гладит ее по голове, легко похлопывает по шее. Но он не может уснуть. Джордж не может уснуть впервые за год. А, может, вообще за всю жизнь. Он нервно сглатывает и переворачивается на другой бок. Рукой ощупывает собственный лоб — не заболел ли? — но он холодный, как и обычно. Джордж усаживается на постель, берет в руки подушку и обнимает ее, повернув голову в сторону окна. В чернющем небе он пытается разглядеть звёзды. Может, они подскажут ему, почему он не может уснуть? Но небо абсолютно пустое. «Наверное, звёздочки тоже ушли спать. Один только я, как идиот, не могу заснуть». Вдруг странный шум окатывает всю комнату Джорджа, а створка окна раскрывается настежь, гулко ударяясь о стену. Он запоздало вспоминает, что так и не закрыл до конца окно — лишь прикрыл его. На подоконнике он замечает знакомый силуэт: во тьме приятель выглядит ещё более грозно, чем на свету. — Это из-за тебя я не могу уснуть, да? Кстати, как ты забрался сюда? Высоко же. В голосе Джорджа ноль удивления и совсем капля любопытства. Он продолжает обнимать подушку и смотреть на длинную тень, которая разрезает на две части его комнату. — Ну, если я расскажу тебе, как забрался, то ты непременно захочешь с этим что-нибудь сделать, ведь где это видано, чтоб самому Джорджу тревожили его благословенный сон, да? — Да. Зачем пришел, кстати? Не из-за тоски ведь. — Просто пришел пожелать спокойной ночи. — Я уснуть не могу, идиот. Ночь точно спокойной не будет. Джордж злобно сжимает подушку в руках. Он даже начинает подумывать резко встать и толкнуть Дрима, чтобы тот свалился вниз. — Хочешь, чтобы я провел ее с тобой? — Домой иди, пока тебя кто-нибудь не заметил. Если он у тебя, конечно, есть, — в конце он тихо усмехается. — Никто не заметит, не волнуйся. — Ну да, не заметит, пока я не начну кричать. — Хочешь выдать меня? — Да, почему нет. Ты мне ничего не сделаешь все равно. — Уверен? Джорджу начинает казаться, что Дрим зажимает в руке что-то острое. Он легко улыбается: так намного интересней. — Ага. Полностью. — Как скажешь. Весь интерес Джорджа растворился в воздухе. Он даже показательно улёгся, вновь накрывшись одеялом и крепко обняв подушку, отвернувшись от окна и закрыв глаза. Какая разница, зачем Дрим пришел сюда, если он все равно ничего не делает, только лишь тратит его драгоценное время. — Спокойных снов, Джордж… Он не знает, ушел ли Дрим на самом деле. Единственное, что Джордж знает наверняка, так это то, что он так и не смог уснуть. Но и пересилить себя, чтобы вновь заговорить со старым приятелем, тоже не может: ему остаётся лишь в тишине слушать собственное дыхание. Впрочем, так даже лучше. В каком-то смысле лучше, потому что разговоры с Дримом вызывают в нем не самые приятные ощущения. Джордж не любит вещи, которые он не понимает: свои чувства при разговорах с Дримом он не понимает на все сто двадцать процентов. Ему вроде хочется продолжать говорить, хочется вслушиваться в спокойный голос друга, а вроде хочется нагрубить и заставить того замолчать навсегда. Может, Джордж просто обижен на то, что сделал Дрим? Что из-за его глупых поступков он оставил Джорджа в одиночестве на такой большой промежуток времени? Нет, Джордж не может обижаться на такой бред. Совершенно точно не может. Вдруг он сбегает в мир снов для того, чтобы не думать об этом недоразумении? Джорджу кажется, что сегодня ему лучше не думать вообще. И завтра тоже. И, наверное, через неделю. Лучше в принципе разучиться думать, пока мысли не привели его к чему-нибудь… непоправимому. Например, к признанию себя зависимым слабаком. Почему-то Джорджу становится теплее от мысли о том, что Дрим мог провести эту ночь вместе с ним, поддерживая хрупкую тишину, которую он установил. И вместе с тем ему ужасно злостно из-за того, что он так и не смог уснуть. Вдруг он теперь совсем перестанет спать и умрет из-за этого? Джордж нервно смеётся, замечая первый луч света в своей комнате.