Оттенки ненависти

Юность и невинность помыслов погибли навсегда, постепенно исчезли из памяти. Они уже не принадлежат Саиду, как раньше, и с каждым годом это проявлялось всё сильнее. В доме стоял резкий запах аромапалочек — масла миндаля и пачули, древесно-пряные мотивы, родные для марокканца, но в последнее время отвращающие. Эти запахи раскрепощают, возбуждают сознание, а в сознании Саида уже которую неделю сидел, словно паразит, проклятый бразилец. Саид срывался на прислугу, заставляя бедных работниц шарахаться, будто бы они могли прочесть его мысли, мерил шагами комнаты, метаясь из угла в угол с горящим взглядом, необычно небрежно обращался с вещами, вымещая на безмолвных предметах свою злость. Вечерами он возвращался домой с ощущением моральной усталости от неудавшегося брака и, в общем-то, от всей своей жизни. Единственным ярким пятном в ней были Хадижа и, как ни странно, Жади, хотя та доставляла больше всего проблем и разочарований. Жади, словно красивая ядовитая кобра, которую не подчиняла ни одна дудка, извивалась, жалила каждым своим словом и поступком. Казалось бы, она совершенно смирилась со своей судьбой, приняла Саида как мужа и даже начала проникаться если не любовью, то уважением к нему… Однако в её бездонных тёмных глазах всё ещё горели огоньки дерзости, решимости. Порой Саид с некой горечью думал, что если бы не Хадижа, дорогая им обоим дочь, то Жади снова бы сорвалась, сбросила бы прочь мнимый образ послушной жены. Тот бразилец, укравший невинность его тогда ещё только невесты, не уходил из памяти. Больше всего Саида волновало, вспоминает ли Жади, мечтает ли о нём, как прежде — или она наконец перестала любить луну, забыла эти девичьи глупости. Хотелось успокоиться, избавиться от бередивших душу мыслей. Убедиться, что она охладела навсегда и теперь принадлежит только своему супругу — единственному мужчине, который имеет право быть в её сердце. Среди разных вариантов того, во что могла вылиться эта поездка в Бразилию, реальность оказалась наихудшим. Их супружеская связь, так тщательно выстраиваемая долгие годы, поддерживаемая общей любовью к Хадиже, пошатнулась. Саид был мягким и жёстким, ласковым и властным, но, точно как кобра, Жади опять шипела на него, ненавистно прожигала глазами — и вместе с тем снова льнула к бразильцу, будто тот в самом деле обладал какой-то магией или имел талант к гипнозу. Саиду же сносило крышу, стоило услышать одно-единственное имя — Лукас. Лукас, единственный на свете, чей вид и голос вызывал бурю гнева в груди, стал вторым пятном в жизни Саида, пятном едкой чёрной краски, которая необратимо портила все остальные цвета. Пятно на чести, пятно на счастливом браке, пятно на их с Жади будущем — вот, кем он был, не соперником, ведь это означало бы признать его хоть сколько-нибудь равным себе. Этот человек напоминал жалкую ветошь, половую тряпку, о которую вытирала ноги вся семья Ферраз, включая сеньора Леонидаса — глядя, как Леонидас одёргивает его, а тот безвольно проглатывает возражения, Саид убеждал себя в этом ещё больше. Однако именно этот человек вновь пробудил в нём внутренних демонов, спавших все годы их разлуки. И вновь о Лукасе невозможно было не думать, и в какой-то мере Саид понимал, что его постигло то же, что и Жади — безумная помешанность. Разница была лишь в том, чем она подкреплялась: Жади любила, Саид ненавидел. В моменты, когда ненависть и злость заполняли собой разум, Саид с особым презрением произносил его имя вслух. Это было бессмысленно, но перестать терзать самого себя оказалось трудно. Они вынужденно виделись, будучи деловыми партнёрами, но при каждой встрече выдержка Саида давала небольшие трещины. Раздражало то, как бразилец спокоен внешне и даже слегка равнодушен, словно не испытывал никакого напряжения, хотя бы доли тех эмоций, что сдерживал в себе Саид. Попытка скрыть малодушную трусливую натуру, не более того. И эту маску спокойствия хотелось сорвать и растоптать с особым наслаждением, поймать трепет в его безразличных карих глазах, гримасу страха на смазливом лице. В очередной раз убедить себя, что кроме внешности и нежного голоса, умеющего завлекать женщин комплиментами и обещаниями, у него ничего нет — неужели Жади этого достаточно, чтобы отдаться ему без остатка? Это сводило с ума. Сводит и по сей день. Красивое лицо с отвратительной сладкой улыбкой упорно мерещилось Саиду, словно сам бразилец намеренно издевался над ним каким-то волшебным образом — также играючи, как разрушил их с Жади жизнь. Ведь даже при взгляде на супругу, все ещё вызывающую тёплые чувства, Саид не мог отделаться от мысли, что её губы столько раз касались губ Лукаса — и с куда большей нежностью. Перед глазами всё чаще возникали обжигающие картины того, что они делали наедине, там, в развалинах, того, как проклятый Лукас касался Жади так, как имеет право прикасаться только законный муж… Отчего-то, сколь бы ни были эти картины ужасны по своей сути, они настойчиво лезли в воображение. Он представлял, как Жади, часто безынициативная и усталая в постели с ним, особенно в последний год, горит той же страстью к Лукасу, какой горела двадцать лет назад. Представлял, как она танцует для Лукаса, как касается его со жгучим желанием, целует изгибы шеи — а после нежит на своей груди, перебирает его волосы. Молитвы не помогали душе, на которой скопилось и без того слишком много грехов. *** По возвращению в Фес Саид предупредил прислугу строго следить за передвижениями Жади, за ее разговорами с кем бы то ни было, потому что знал — в любой момент сюда мог прилететь Лукас. Вновь испытав прежнюю страсть, как ни противно было об этом думать, они уже не смогут забыть друг о друге, точно не в ближайшее время. — Жалкий трус. — цедил сквозь зубы Саид, когда в очередной раз вспоминал о нём, тем не менее, чувствуя затишье перед бурей. Бурей, разумеется, была Жади, однако, именно его появление почему-то заставляло томиться в волнительном ожидании. Саид уже и не помнил, когда это началось… И не знал, закончится ли когда-нибудь. Лукас стал неотъемлемой частью его мыслей, его жизни. Его хотелось сломать, но не уничтожить — и это было единственной причиной, по которой бразилец все ещё не получил должное отмщение. Очередным вечером Саид, вернувшись несколько раньше, застал жену, стоящую к нему спиной, за телефонным разговором, которая то говорила в трубку вполголоса, то переходила на шёпот, видимо, боясь лишний ушей. Звонила явно не Латифа. Саид остановился у дверей, желая сперва послушать, о чём это говорит его супруга, а главное — с кем. И уже после принять меры. — Мы должны встретиться в будни. Я понимаю, понимаю, но на выходных Саид дома, и мне труднее уйти отсюда. — Жади отчаянно шептала, Саид не мог видеть её лица, но понял, что её терзает какое-то волнение. Конец фразы оказался слишком неразборчивым, и он напряг слух. Напряглась и спина Жади, видимо, от услышанного в трубке. — Нет! — она тряхнула своими густыми кудрявыми волосами. — Я приду, я смогу уйти утром! Скажу, что мне нужно купить что-нибудь на рынке или что мне нужно к врачу, обещаю, Лукас, за ночь я придумаю… Я так тебя люблю… Ярость захлестнула Саида с головой в ту же минуту, когда с губ Жади слетело это проклятое имя и те три слова, которые она ни разу не произнесла в его адрес, даже когда родилась Хадижа. Трубка была положена на место, а сама Жади хотела скрыться в своей комнате, но Саид налетел на неё как вихрь, сметающий всё на своём пути. — Дрянь! Куда ты завтра собралась? Куда, отвечай! — он схватил Жади за запястья до боли крепко и держал, не давая сдвинуться с места. Взгляд у той, сперва растерянный и сбитый с толку, тут же сменился колким и обжигающим, который с возрастом содержал в себе всё больше ненависти. — Саид, отпусти! Я ничего тебе не скажу! — она пыталась вырваться, но тщетно. Едва сдерживаясь, Саид потащил её за собой, словно тяжёлый мешок, умудряющийся упираться и вырываться. — Пусти меня, Саид! Ты не удержишь меня здесь! — кричала она мужу с такой злобой, что могла содрогнуться земля. Её глаза пылали поистине адским пламенем, в котором Саид горел по собственной воле каждый день. — Замолчи! Замолчи, я сказал! — впихнув Жади в её спальню, он бросил её на кровать — это было гораздо легче, однако, чем тащить по коридору. Глядя, как она трёт покрасневшие запястья, что ещё минуту назад болезненно сдавливались, Саид безапелляционно произнёс. — Во-первых, ты лишаешься доступа к телефону. Во-вторых, завтра я запрещаю покидать эту комнату. Не хочу ничего слышать! С этими словами он громко захлопнул дверь, оставив женщину наедине с её разрушенными надеждами. Ощущая бессильную злость, Саид сел на тахту в гостиной, попытался привести мысли в порядок, но тщетно. Он снова чувствовал себя побеждённым, униженным этим жалким человеком, что по какой-то причине все также терзает сердце Жади спустя годы. Затишье, как и ожидалось, сменилось бурей. — Так значит, он здесь… — тихо произнёс Саид сам себе, невидяще смотря куда-то в стену. Внезапно к нему пришла идея, которую он давно желал осуществить. Встретиться с бразильцем лицом к лицу, разобраться с ним, как подобает мужчине с мужчиной. Саид уже не был тем юнцом, что хватался за кинжал на эмоциях, и прекрасно осознавал, что может случиться, устрой он разборки в Рио-де-Жанейро. Даже если бы Лукас отделался только увечьями, со связями синьора Ферраза за подобное не избежать тюремного срока. Но в Фесе, на территории Марокко, закон и справедливость находятся на стороне обманутого мужа. Бразилец, разумеется, прекрасно знал, чем может грозить новый приезд сюда, но, видимо, решил бросить вызов собственной трусости. Очень зря, подумал Саид, ведь все это не имело смысла. Он уже знал, что предсказуемый Лукас будет ждать там же, где много лет назад — в развалинах на окраине Феса. Что ж, нельзя придумать лучшего места для осуществления мести.