Оттенки ненависти

Вековые развалины встретили Саида тишиной и ощущением пустоты. Горячее марокканское солнце с самого утра заливало своими лучами полуразрушенные каменные строения, пыльную сухую землю. Заброшенные, отделяющие Фес от бескрайней песчаной дали, они хранили множество тайн, знали о запретной любви, что росла в этих стенах. Ещё ни разу Саид не ступал по древним коридорам, избегал этого места, но мысли его бывали здесь слишком много раз. Теперь, приехав сюда, он приказывал себе сдерживать любые эмоции, которые ненароком выдали бы бурю разных чувств, таившихся в его душе. О его поездке никто не знал, даже Жади, запертая в комнате ещё ночью; Саид долго не засыпал, разрываясь между желанием никогда не видеть этого бразильца и предвкушением грядущей встречи. Но даже узнай кто-нибудь из прислуги, так любящей погреть уши, они не посмели бы сказать что-то против, а уж тем более сплетничать — все женщины, прислуживающие в доме, ощутимо боялись его. Со стороны действительно могло показаться странным находиться здесь в выходной день, искать Лукаса, чтобы… Саид до конца не осознавал, что подразумевается под этим «чтобы». В кармане его брюк покоился складной нож на предохранителе, но собирался ли он использовать его? Мужчина ослабил галстук и слегка расстегнул ворот рубашки, желая избавиться от вездесущей духоты. Он был одет также строго, как и всегда — выглаженный брючный костюм, белая рубашка, начищенные кожаные туфли. Это несколько не вписывалось в ситуацию, но весь его образ излучал силу, уверенность и гнев. Он довольно далеко оставил машину и приблизился ко входу в один из коридоров. Сначала предстояло подняться на возвышенность по наполовину обвалившимся каменным ступеням, затем пройти чуть дальше, в самую глубь. Саид не знал точно, за каким поворотом бразилец поджидает Жади, но собирался обойти каждый угол, достать его хоть из-под земли. Он старался ступать по земле как можно тише, прислушиваясь к каждому шороху из-за стен, прошёл несколько коридоров, почти крадучись. И наконец его довольно хороший слух уловил движение откуда-то справа, будто кто-то топтался с места на место. Саид тут же обогнул каменную стену и пошел на звук, ведомый своей слепой уверенностью. И оказался прав. Сквозь проход он увидел сначала только затылок и спину в тени, отбрасываемой высокой стеной. Бразилец сидел на земле, спрятавшись от жаркого солнца. Он выглядел очень расслабленным и явно ничего не подозревал, ожидая женщину, которая ему не принадлежит — и никогда не принадлежала… Ещё пара шагов — и вот, Лукас наконец-то перестал витать в облаках. Он довольно резво поднялся на ноги, словно был юным мальчишкой, и обернулся. О, какая прекрасная смесь эмоций отразилась на его смазливом лице, практически не изменившемся за годы! Удивление, непонимание и шок вместе с едва уловимой тревогой — что ж, Саиду это понравилось. Обомлевший, Лукас разглядывал его гордую, статную фигуру в выглаженном чёрном костюме, возникшую также внезапно, как мираж. Он даже моргнул несколько раз, чтобы убедиться, что ему не напекло голову, и перед ним вправду этот устрашающий человек, к несчастью когда-то ставший мужем Жади. Казалось, что сеньор Рашид не иначе как сорвался с какого-то важного заседания, чтобы… Лукас ещё не понимал, какие мотивы таятся под этим «чтобы». Но Саид одним своим видом уже вызывал в нём волну эмоций — скорее, негативных. И дело было не только в рассказах Жади о том, на что способен обманутый марокканский мужчина, не в личном отношении, но в том, что его образ служил напоминанием. Ежедневно тяготящим Лукаса напоминанием о собственной нерешительности, о попытках прожить чужую жизнь и забыть самого себя. О двадцати несчастливых годах, где уже не было места тому мечтательному парню-музыканту, полному светлых надежд и стремлений, каким его когда-то полюбила Жади. С годами эта боль не уходила, только утихала лишь на время и раз за разом возвращалась вместе с воспоминаниями, сожалениями о сделанном и несделанном и тоской по давно погибшему брату. Иногда это угнетало настолько, что хотелось закрыться в собственной спальне и просидеть там неделю или две. Отец, Маиза, Далва — он отдал собственную жизнь в чужие руки и ненавидел себя за это. Лукас думал о Жади куда чаще, чем следовало бы — и пусть отец считал, что он давно уже выкинул эти «юношеские глупости» из головы. Даже если бы попытался, не смог бы забыть ту, чей образ приходил во снах и всякий раз мерещился на пляже. Её сверкающие счастьем глаза, широкая и такая тёплая улыбка были самым светлым и ценным, что Лукас хранил в своём сердце — мгновения, когда он чувствовал себя действительно нужным и любимым и любил в ответ. Думал и о Саиде, чей горячий, прожигающий взгляд иногда также возникал во сне, но тщетно старался перестать. Пожалуй, только в этом мужчины были схожи — в остальном же отличались, будучи очень разными со своими достоинствами и недостатками. Он продолжал разглядывать стоящего напротив, не зная, что сказать, что сделать, как отреагировать на столь неожиданное появление. Саид выглядел куда более строго и внушительно, нежели двадцать лет назад; он казался непоколебимым, хотя на деле эта выдержка стоила ему больших стараний. — Ты… — наконец выдавил он негромко, когда их глаза встретились. — Почему ты здесь? — А кого ты ждал? — на лице Саида появилась тень усмешки. — Жади? От него не укрылось то, как Лукас слабо вздрогнул при упоминании её имени, как поменялся в лице. Значит, отрицать не посмеет — да и есть ли в этом смысл? — Что ты с ней сделал? — Лукас не постеснялся озвучить первый же вопрос, пришедший в голову. — Где она? — Моя жена находится дома с дочерью, как и положено порядочной марокканской женщине. — Саид мгновенно стал серьёзен, как прежде, и намёк на усмешку пропал. — Я, как её муж, не могу позволить ей разгуливать, неизвестно где. — Ты запер её. Запер, словно в клетке.— Лукас неожиданно попал в самое яблочко, и их взгляды снова столкнулись. Первичный шок на лице Лукаса сменился уже привычной меланхолией, ежедневно съедающей грустью, которую он даже не пытался спрятать. — Муж должен воспитывать свою жену, если она ведёт себя неподобающе. — ответил Саид с толикой яда, намеренно подчёркивая принадлежность Жади его семье. Он сделал несколько шагов по направлению к Лукасу, от чего тот рефлекторно сделал шаг назад. Саид напоминал ему притаившегося в засаде зверя, внешне кажущегося спокойным и сдержанным, но готового кинуться с обнаженными клыками, как только представится случай. Лукас не хотел думать о том, что сейчас случай именно такой. — Удерживать женщину против её воли — неужели так в Марокко понимают порядочность? — Лукасу правда был интересен ответ. Он искренне не понимал восточных мужчин, дикие обычаи и порядки, что приравнивали женщину к собственности. Саид, к сожалению, не тот, кто стал бы объясняться. В нём росло желание схватить бразильца за ворот льняной рубашки, притянуть к себе и прочесть в этих раздражающих тёмных глазах хоть что-то, но пока он держался. — Следи за своей женой. — он почти цедил эти слова, все ещё не дойдя до той грани, когда слова уже не понадобятся. — Или в Бразилии считается нормой, когда жена не уважает своего мужа? Она разве что не топчется по тебе, но, будь уверен, скоро дойдёт и до этого. — По крайней мере, я не считаю её своей вещью… Пусть делает, что хочет и с кем хочет, мне важна только моя дочь. — Лукас смотрел на полное злого удовлетворения лицо, пытаясь оставаться на месте назло нарастающему напряжению и игнорировать близость Саида. — Так почему ты здесь? Что тебе нужно? Для Лукаса были загадкой мотивы этой встречи, он ощущал нутром неправильность всего происходящего. Будь у Саида чёткое намерение его убить, он бы прислал сюда вооруженных людей — и цель была бы достигнута без особых усилий. Но он пришёл один. Что ж — подумалось Лукасу — возможно, для него месть — слишком принципиальное дело, и где-нибудь во внутреннем кармане пиджака спрятан пистолет или нож. Будто в такт этим мыслям, Саид мгновенно пересёк без того небольшое расстояние между ними, заставив Лукаса упереться спиной в нагретую солнцем каменную стену. Его обоняние вдруг уловило знакомые пряные ноты миндаля и пачули — восточный аромат. Одеколон Лукаса пах неожиданно приятно и ощутимо вскруживал голову — и Саида раздражало одно только представление о том, как могла бы отреагировать Жади. Меланхоличная тоска во взгляде Лукаса снова сменилась настороженностью. Напряжение между ними становилось все сильнее и тяжелее. — По законам Феса за греховную связь с замужней женщиной тебя следует высечь плетью. Восемьдесят ударов на площади, в назидание другим. Я же пока предлагаю поговорить, потому что мне не нужны лишние сплетни о моей семье. На левое плечо Лукаса легла ладонь, и большой палец опасно надавил на горло. Саид чувствовал его учащённый пульс, сердце, бьющееся так быстро и лихорадочно. — О чем, например? Ты приехал сюда просто для того, чтобы найти меня и поговорить? Они смотрели каждый в чужие глаза, пытаясь разгадать друг друга, найти ответы на вопросы, что так долго мучали и не давали спать. Колкий взгляд Саида, снившийся Лукасу чаще, чем того хотелось бы, пробирал душу, тяжестью ложился на сердце. Лукас прижимался спиной к каменной кладке, словно пытаясь просочиться сквозь неё, лишь бы не ощущать рядом это неровное, взбудораженное дыхание, такое же, как его собственное. Саид почти что не выдерживал эту близость, но в то же время хотел прикасаться, контролировать ситуацию, не позволить ему сбежать. Глядя в карие глаза, на солнце отливающие янтарём, он вдруг потерялся в собственных замыслах. Бразилец путал в его жизни всё и сейчас снова вносил сплошной разлад в душу. Не это ли происходило с Жади здесь же, в старых пустующих развалинах? Едва ли она, конечно, разрывалась между тем, хочет ли ударить в аккуратную скулу или прижать к себе и медленно душить, схватившись всей пятерней за мягкую шею. «Будь ты тысячу раз проклят…» — зло подумал Саид. Единственное, что могло остановить это безумие — исчезновение Лукаса из его жизни и жизни Жади. — Я хочу дать тебе шанс. — произнёс Саид наконец. — Я прощу тебя… ради твоей дочери и забуду о мести, но ты должен уехать как можно дальше и навсегда забыть Жади. Ты должен сам отказаться от неё, сказать, что прежней любви больше нет. Перестать давать ей пустые надежды. От этой милости Лукас вспыхнул, что обычно было ему несвойственно, но сказанное возмутило до глубины души. На протяжении всех прошедших лет к нему действительно приходили мысли, что Саид с его решительностью мог быть более достойным Жади. Будь она счастлива, пусть даже и с другим, Лукас смирился бы навсегда, зарыл бы чувства к ней глубоко в своём сердце. Но её отчаянная грусть в сияющих когда-то глазах и немой крик о помощи выдавали, что счастье в этом браке она так и не нашла. И теперь этот мужчина, который ежедневно ломал её, требовал сделать Жади ещё более несчастной. — Этого не будет. — он скинул ладонь Саида со своего плеча. — Я никогда не оставлю Жади. Ты привык считать её своей собственностью, но для меня она — женщина, которую я люблю, и которую никогда не смогу выкинуть из своего сердца. И Саид вспыхнул тоже, окончательно придя в ярость. До этого тихая, теперь она разлилась в нем бушующим пламенем по венам, вновь забирая способность мыслить здраво. Выверенный и достаточно сильный удар пришёлся Лукасу в челюсть, который даже не успел увернуться от кулака и слегка покачнулся, схватившись за больное место. — Закрой свой лживый рот! Ты не вспоминал о ней все эти годы, даже не пытался бороться за неё! — Потому что я уважаю её выбор! — Что ты говорил ей? — ещё удар, на этот раз в районе нижней губы. — Какие обещания ты дал на этот раз? — Если бы Жади была счастлива, если бы полюбила тебя, я бы отпустил её. Но тебя никогда не интересовало, чего хочет она сама… — он выровнял дыхание, сбившееся от нервного напряжения, и продолжил, игнорируя боль. — Все эти двадцать лет Жади мучилась в браке с тобой лишь потому, что я не был достаточно решителен, но теперь это в прошлом. Она всё ещё любит меня, а я люблю её, и ты этого не изменишь. Мы будем счастливы вместе, что бы ты ни… Не желая дальше слушать, Саид схватил Лукаса за плечи и повалил грубым толчком, которого тот явно не ожидал. Он навис сверху, глядя на несколько шокированное лицо, а потом случилось ещё более неожиданное — Лукас собрал все силы, обхватил его ногами и резко сменил позицию, прижав спиной к пыльной земле. — Что ты пытаешься доказать? — Лукас, чья губа уже кровоточила, сел на бёдра своего противника. От строгого и аккуратного вида у того не осталось и следа — костюм Саида покрылся пылью и песком. — Хочу оставить тебе это воспоминание. — он жадно смотрел на струйку крови, стекающую по подбородку Лукаса. Даже разбитое, лицо бразильца было красивым — это только усиливало жгучую ненависть и что-то ещё, не дающее покоя. И они покатились по земле, влекомые какими-то дикими, необузданными порывами, молотя друг друга, куда только могли дотянуться. Мир переворачивался для обоих, затылок встречался с землёй, а глаза — с небом. Саид не помнил, когда в последний раз ощущал такой выброс адреналина и гнева — и вместе с тем ненормальное возбуждение. Пот, стекающий со лба, смешивался с кровью из носа, по которому Лукас смог попасть. Порванный галстук бесполезно валялся в стороне, на рубашках расцветали алые пятна, и сквозь жаркое марево ощущался металлический запах и привкус на губах. Забыв про нож, Саид лихорадочно бил кулаками, не щадя, вцепляясь то в льняную рубашку, то в волосы. И, наконец, перехватил запястья и прижал измотанного Лукаса к земле, вклиниваясь коленом между его ног. Он посмотрел вниз с нескрываемым торжеством. Вид этого наглеца, избитого и помятого, прижатого к грязной земле, хотелось запомнить в мельчайших деталях, чтобы когда-нибудь вновь испытать это сумасшедшее, садистское восхищение. Но Лукас неожиданно усмехнулся. Криво, морщась от боли в скулах и разбитых до крови губах — и всё же это усмешка назло всему происходящему. Саид, нависший над ним, пораженно перевёл дыхание и замер, как будто не решаясь продолжить. — Господи… Ты никогда не любил Жади, признай это наконец. — Лукас произнёс это почти отчаянно, не веря собственной смелости — боже, они и правда подрались. — Она нужна тебе лишь потому, что недоступна, и это задевает твою гордость… Ты видишь в Жади трофей, который бессмысленно пытаешься отвоевать. — Кто ты такой?! Кто ты, чтобы судить меня?! — Саид почти что рычал. — Что ты можешь знать о моих чувствах? Ты наплевал на собственную семью и пытаешься разрушить мою! Он задавил последующие возражения ладонью на горле, заставляя Лукаса сипеть и слабо дёргаться в беспомощных попытках ослабить давление. Саид лишь смотрел, как тот заходится хрипами, пытается ухватить хоть глоток воздуха, вцепившись в лацкан пиджака. — Что ты сделал, чтобы быть с ней? — упираясь коленом меж его ног, лишая любого шанса сбежать, Саид наклонился ближе, вынуждая того трепыхаться и хрипеть сильнее. — Даже сейчас ты ничего не можешь. Лукас вздрогнул всем телом, но даже теперь в его глазах не было мольбы и смирения — как это бесило и одновременно подстёгивало. — Ничтожество… — прошептал Саид, как в бреду, прямо над ухом дрожащего бразильца, вытирая — или, скорее, размазывая — кровь на его красном и взмокшем лице. Саид редко выпивал, однако теперь ощутил себя по-настоящему опьянённым собственной ненавистью, этим ядовитым, разъедающим изнутри чувством. — Т-ты… просто… сумасшедший… — еле выговорив, Лукас рьяно хватал воздух ртом, все ещё слабо трепыхаясь, цепляясь за чужой пиджак. То ли отталкивая, то ли наоборот. — Ты сделал меня таким. Лукасу показалось, что мир поплыл, когда Саид прижался носом к его окровавленной щеке, словно хотел… Впрочем, Лукас уже ничего не соображал. Он видел перед собой противное душное небо и лицо своего соперника, мужа любимой женщины, с почти обезумевшим взглядом и кровью из носа, текущей на губы, чувствовал бешеное биение собственного сердца, на щеке — щекочущее дыхание, на шее — широкую горячую ладонь, а между ног — колено, надавливающее именно в том самом месте… От ощущения тяжести чужого тела, адреналина, пекла и нехватки воздуха становилось и хорошо, и дурно. Лукас дрожал, сжимая бёдрами чужое колено. Жар внизу живота и какое-то приятное томление полностью лишали возможности сопротивляться, отстраняться, а сил бороться и вовсе не было. Лукас не представлял, что будет дальше, где окажется вторая рука его противника, его соперника, блуждающая по торсу с такой властной резкостью. Он не мог даже вообразить когда-либо, что будет настолько возбуждён рядом с ненавистным ему мужчиной, но это происходило… Стоило Саиду усилить хватку ещё немного, как с губ невольно слетел хриплый стон, который Лукас не удержал бы при всём желании. Ладонь впервые за эту маленькую вечность разжалась на горле, покрытом теперь отметинами от пальцев. Лукас закашлялся, задёргался сильнее, стараясь отдышаться, смаргивая подступившие слёзы, но Саида взволновало другое. Опустив взгляд, он увидел, что ткань светлых тонких брюк Лукаса недвусмысленно натянулась там, где секунды назад упиралось колено. Он пораженно взглянул на бразильца, на его красное и мокрое от пота и крови лицо, и лишь тогда впервые увидел неприкрытый испуг в наглых глазах. Осознание ударило почти сразу. Саид словно вернулся из забытья, вспомнив, где он и с кем. А самое главное — зачем он здесь… При виде Лукаса, едва пришедшего в себя от драки и удушья, ему вдруг стало невыносимо дурно. К горлу будто подкатила тошнота от отвращения ко всему происходящему, к каждому действию. Захотелось обругать самого себя, но делать это перед Лукасом было бы серьёзным ударом по гордости — а он и так достаточно сделал, чтобы у бразильца, выросшего среди разного рода разврата, возникли какие-то ненужные непристойные мысли. Какие, к несчастью, возникали у самого Саида, бессильного перед собственным сознанием и его порывами. Лишь одно вызывало облегчение и спасало от окончательного позора. Надеть чёрный костюм было всё-таки хорошим решением, несмотря на погоду — мечущийся взгляд Лукаса не замечал болезненного возбуждения, скрытого тёмными брюками. Но сам Саид прекрасно это чувствовал. Другой мужчина заставил его потерять контроль над собой — хоть он не считал Лукаса мужчиной в полном смысле этого слова, женщиной тот тоже не был. Не остановись он в эту самую минуту, был бы совершён страшный грех, за какой удары плетьми на площади — ещё мягкое наказание. И даже останься все тайной, едва ли Саид смог бы забыть — один этот тихий стон, почти случившееся падение уже навсегда отпечатались в памяти, натягивая струны совести. Саида начало мутить. Он поднялся на ноги, почти что отшатнулся от Лукаса, всё ещё не веря, что был близок к тому, чтобы скользнуть рукой под эту тонкую льняную рубашку. В мыслях некстати всплыли лица родственников, реакция Жади почему-то взволновала бы меньше всего — ей ли осуждать кого-то за грехи? Но Мохаммед наверняка перестал бы считать его братом, Назира бы кричала, била посуду, а потом бы упала в обморок от нервов, дядя Абдул возопил бы о позоре рода Рашидов… Да, это было именно позором, его личным позором и одержимостью. И будь он более наивен, подобно Мохаммеду, то непременно назвал бы Лукаса джинном или злым духом, который затуманивает разум, однако Саид осознавал, что дело не только в Лукасе. Быстро сняв грязный, кое-где потёртый от катания по земле пиджак, Саид взял его в руки и прикрыл свой пах на всякий случай. Казалось, что времена обостренных чувств давно ушли вместе с молодостью, но вот он снова ощутил себя тем юнцом, который собирался броситься на бразильца с кинжалом. Снедаемый досадой от собственной несдержанности, стыдливым смущением, Саид утёр кровь с лица рукавом уже совсем не белой рубашки. — У тебя есть время до конца дня, чтобы убраться из Феса. — холодно бросил он Лукасу, находящемуся в таком же смятении и прячущему лицо. — Завтра мои люди начнут обыск города и, прежде всего, этого места. Это последний раз, когда я предупреждаю тебя. С этими словами Саид развернулся и решил уйти тем же путём, каким пришёл. Лукас приподнялся и сел на земле, чувствуя боль во всем теле и ощутимую тесноту в брюках. Казалось, собственные ноги не удержат его, если он попытается встать. — Ты не убьёшь меня. — бросил он вслед уходящему Саиду ослабшим голосом. — Ведь тебе всё это нравится. Уточнять было не нужно. Саид, конечно, услышал, но ничего не ответил — и голос Лукаса потонул в молчаливом лабиринте стен. *** В салоне машины, жутко душном и нагретом от ярого дневного солнца, Саид откинулся на спинку водительского сидения и закрыл лицо руками. Он и раньше знал, что его совершенно нельзя назвать правоверным и безгрешным, что в Судный день всё тайное станет явным, но не испытывал угрызений совести. А теперь стыд съедал его со страшной силой, словно в отместку за все те разы, когда он покрывал поцелуями шею Маизы рядом с подаренным ей дорогим колье. И если бы только стыд… Перед ним всё ещё стояли картины распластанного по земле Лукаса, его случайно вырвавшийся стон, бёдра, сжимающие колено, неожиданная отзывчивость чужого тела… Он абсолютно точно не думал о Жади во время удушья — возможно ли вообще думать о чем-то в такой момент, кроме физических ощущений? Возбуждение никак не уходило, плотная ткань сдавливала пах, а мысли, крутящиеся в голове, совсем не помогали расслабиться. Воздержание, часто устраиваемое Жади в гневе, тоже сыграло свою роль. Он просто не мог никуда ехать в таком состоянии — нужно было избавиться от этого напряжения известным способом. Не в силах больше терпеть, Саид расстегнул брюки и облегчённо вздохнул. «Я слаб и грешен...» — пронеслось в мыслях Саида за секунду до того, как пальцы скользнули под резинку белья. Он старался, правда старался думать о Жади или о Маизе, таких разных, но привлекательных женщинах, но образ Лукаса, ставший практически его проклятием, настойчиво цеплялся к нему, возникал вновь и вновь. «И если бы я не остановился…» — одно это предположение вместо должных стыда и отвращения вдруг вызвало в каждой мышце тела горячую волну. Он остервенело ласкал себя, чувствуя стекающую по пальцам влагу, приближая необходимое освобождение. Прижавшись лбом к стеклу, представлял, как бразилец отдаётся в его полную власть, как можно не сдерживать резкость и жёсткость, неприменимые к женщине. На короткие мгновения все разумное, сдерживающее отошло на задний план, оставив место для самых потаённых мыслей, подавляемых годами. В машине не хватало воздуха, перед глазами всё расплывалось цветными кругами, и хотелось только одного — поскорее дойти до пика. И лишь после, вытерев ладонь первым попавшимся платком, все ещё подрагивая от пережитого наслаждения, Саид позволил себе открыть окно и глубоко вдохнуть. Вокруг, естественно, ни души, и то хорошо — появись здесь хоть кто-нибудь, ему пришлось бы очень несладко. Но был лишь пустынный пейзаж да все то же беспощадное пекло. Только в душе Саида все изменилось. Бразилец снова спутал всю его жизнь, влез в неё подобно клещу. Несжигаемая ненависть и страсть наконец встретились и слились воедино — и от этого совсем не стало легче.