Взрослые сказали, что виноват я

Сейчас Алёна боялась, как никогда. Она всё ещё жила за городом, но сейчас, поджав колени, положив на них подушку и уткнувшись в неё, девушка тихо плакала, пока по комнате, нахмурившись, ходил и разговаривал по телефону её отец. Он «рычал» в трубку, своим поведением напоминая сейчас… её мужа. Сложно называть Арсения именно так. В углу комнаты стояли двое крепких мужчин из охраны отца и Игорь — верный помощник и друг Панина. — Это выходит из всех рамок, — все прекрасно слышали выкрики Андрея, — я понимаю, что это сделал Матвиенко, он тоже должен получить немало за всё. Но он — подстилка Попова, его хвостик, — говорил он собеседнику и после небольшой паузы продолжил, — та мне похрен, что сейчас не 90-е. Достаньте его хоть из-под земли, намучайте и засуньте обратно, пусть даже в аду обо мне всегда вспоминает. Алёне больно было слышать эти слова, сколько бы неприятностей и страданий муж ей ни доставил. Девушка жила на этой даче одна уже некоторое время, и каково же было её удивление, когда рано утром сегодня отец вдруг приехал и увидел свежие побои. Смысла скрывать дальше не было, он всё равно бы выпытал правду. Алёна в очередной раз вздрогнула и наконец подняла голову, когда Панин сильно ударил кулаком по столу. После этого его телефон полетел в стену, а мужчина подошёл к дочери, крепко схватил её за руку, что синяк точно останется, и потянул к себе. — Никто не посмеет причинить боль моей дочери, какой бы безмозглой дурой она ни была, — уже глядя на остальных присутствующих, вынес вердикт Андрей.

***

— Арсений Сер… Арсений! — выкрикнул я из кухни, когда порезался осколком от стакана, который только что разбил. Капли пугающего цвета крови падали вниз, оставляя следы на полу и кухонном гарнитуре. Попов практически сразу вышел из своей комнаты, дверь которой до этого была закрыта. — Чёрт, Шастун, — он обеспокоенно подбежал ко мне и, оценив обстановку, тут же достал аптечку, взял необходимое, — даже сейчас тебе удаётся найти проблемы. Мужчина, даже не раздумывая, полил открытую рану перекисью. Жидкость тут же побелела и вспенилась, вызывая невыносимую боль, и я подскочил, громко вскрикнув. — Терпи, — только и сказал Арсений и, доставая из небольшой коробочки остальное, принялся аккуратнее обрабатывать порез. Спустя десять минут всех манипуляций мы уже сидели на диване, включив на фон спокойную музыку. Попов приобнял меня, положив правую руку на моё плечо. Сейчас было по-настоящему комфортно. — Завтра днём сходи домой, забери нужные вещи, особенно для учёбы, — начал учитель, — а то третий день я тебя прикрывать в школе не буду. Со среды начнёшь снова ходить, как бы тяжело тебе сейчас ни было. Тем более одного жить, хоть и на время, я тебя не оставлю. Плюс, зная, какой же ты проблемный, — усмехнулся он. — А как же полиция? Что со мной будет? — обеспокоенно ответил я, — они же меня заберут. Либо оставят бабушке, которая живёт в какой-то жопе и которую я видел в последний раз лет в пять, либо заберут в детдом, — я, набираясь сил, вздохнул, — мне страшно… — Тош, мы справимся, — он поцеловал меня в макушку, — я буду рядом. По телу побежали мурашки, перед глазами поплыл туман, мысли спутались. Мне это говорит Арсений Сергеевич? Он целует меня в макушку? Я не верю, правда. И я не удивлюсь, если он вдруг резко выгонит меня, влепив перед этим пощёчину. Последние дни показали, что учитель может быть разным, крайне неожиданным. Или же он делает так только из-за того, что мне морально плохо, из жалости? Особенно после того как в пьяном угаре я рассказал ему о своих чувствах. Я в очередной раз проснулся от головной боли. На этот раз наверняка из-за кучи обезболивающего, которое я выпил ночью, найдя в аптечке учителя, пока тот спал. Было всего восемь утра, но Арсений уже ушёл на работу. Я вышел из комнаты. На кухонном столе лежали два ключа: от входной двери Попова и от подъезда. Я сразу переоделся в свою привычную, к удивлению постиранную одежду. В задний карман джинс положил ключи. Съел сосиску, которую нашёл в холодильнике мужчины и разогрел в микроволновке. Быстро надел верхнюю одежду и, заперев квартиру, направился домой. После первого пребывания у Арсения я уже помнил дорогу, поэтому проблем не возникло. Я медленно поднялся по лестнице к своей квартире. Подёргал ручку двери, заперто. Открыл ключами и, боясь увидеть неприятный сюрприз, зашёл. Квартира уже не была опечатана, было пусто, холодно и некомфортно. В прихожей остались довольно свежие следы ботинок. Я прошёл внутрь, даже не разуваясь. Уже привычно трясущимися руками открыл дверь в свою комнату. По сути, всё осталось как в последний мой приход. Я достал из-под кровати свой рюкзак, который брал крайне редко, и начал складывать туда необходимые вещи. Думал взять всё по минимуму, но сумка всё равно оказалась забита полностью. Я вышел из комнаты и, прежде чем закрыть дверь, ещё раз оглядел её. Она уже стала для меня чужой, словно я не прожил тут много лет, а лишь ночевал несколько раз. Весь дом начал казаться мне противным: квартира, лестница, подъезд, окна, крыша. Я не включал нигде свет, поэтому помещение казалось в разы мрачнее. На пару секунд закрыв глаза, я увидел образ матери, сидящей за столом на кухне и попивающей её любимый ромашковый чай. Веки отяжелели, глаза наполнились влагой, и, не желая вспоминать ещё и отца, я быстро вышел из квартиры. Я не успел даже среагировать, как за запястье меня крепко схватила Анастасия Сергеевна, которая, видимо, только что поднялась на этаж. — Ты где пропадал? Мы тебя искали, — со злобой в голосе, даже без приветствия, начала говорить женщина, — ты хоть понимаешь, что творишь, Антон? В голове промелькнула мысль вырваться и быстро убежать. Но её сменила другая: кто я такой, чтобы убегать от полиции? — Извините, — не зная, что сказать, ответил я. — Бабушка твоя прилетела, поехали в участок, она там. Новая волна страха и отчаяния заполнила разум. Я не заметил, как, идя на ватных ногах, уже оказался в машине Анастасии Сергеевны. Я смотрел в окно, наблюдая, как мы отъезжаем от моего дома, проезжаем через плохо знакомые улицы и через минут пятнадцать останавливаемся у полицейского участка. — Антон! — крикнула мне бабушка, черты лица которой я уже плохо помнил, но они явно изменились под влиянием времени. Новые морщины и мешки под глазами придавали ей болезненный вид. Но она казалась всё равно энергичной, одетой современно, не так, как обычно одеваются женщины её возраста. Когда я её встретил, она стояла на крыльце с другими мужчинами в форме и курила. На её приветствие я лишь кивнул, и она обняла меня. Вероятно, для приличия, явно показывая, что я — её внук, но без искренности и теплоты, которые в последнее время я получал лишь от учителя английского. Прошло пару часов. Бабушка, приехавшая из Норвегии, всё это время подписывала бумаги и разговаривала с сотрудниками. Бабушкой мне её сложно назвать. В голове, максимум, Алиса Анатольевна. Я снова оказался в своей квартире, но уже с опекуншей. Мой мир рухнул. От меня не только отобрали всё, что у меня было, но, казалось, отняли и Арсения Сергеевича. Как ему об этом написать? — Хочешь, закажем пиццу? — поинтересовалась женщина. — Нет, — сухо ответил я, снова зайдя в свою комнату, хотя несколько часов назад уже думал, что мысленно попрощался с ней. Я закрыл дверь, но через пару минут бабушка зашла, постучав, но не дождавшись разрешения. От этого моя неприязнь к ней стала ещё сильнее, хотя я и сам не понял, откуда она взялась. — Антон, — начала она, садясь на край кровати, в углу которой я сидел в наушниках, одолженных мне как раз Арсением Сергеевичем. Он — не она, — нам с тобой нужно уехать в Норвегию. Там вся моя жизнь, понимаешь? Дом, друзья, семья, — последнее слово ранило меня ещё больше, — на днях сделаем тебе визу, заберём документы из школы. Я уже договаривалась с компанией, которая отправит твои вещи в Осло. — Уйди, — грубо отрезал я, посмотрев на неё красными от безысходности глазами. Бабушка кивнула и вышла, а я сразу взял телефон и написал Арсению.

Антон Шастун, 13:20

Я дома, с бабушкой. Я приехал домой, чтобы забрать вещи, но меня нашла Анастасия Сергеевна, которая отвезла меня в участок

Антон Шастун, 13:21

Бабушка намерена в ближайшее время отвезти меня к себе в Норвегию. Мне страшно. Я не знаю, что мне делать

Попов прочитал сообщения почти сразу, но ответил только через сорок минут. Арсений Попов, 14:03 Я пока на работе. Вечером приеду к тебе. Попробую что-нибудь придумать. Арсений Попов, 14:05 Не переживай, Тош Эти сообщения одновременно успокоили и ещё больше взбудоражили сердце. Я осмотрелся, глазами пытаясь найти что-то острое. Мне это не удалось. Я подошёл к двери и приоткрыл её, снова осматриваясь. Услышал звук телевизора и шум из гостиной, поэтому, прикрыв дверь, тихо зашёл в ванную, заперев её. Посмотрел в зеркало над раковиной. Казалось, будто я очень давно не видел себя. Вид был ужасный. Захотелось ударить по стеклу, словно этим можно что-то изменить. Изменить в себе. Может, все проблемы из-за меня? Я не такой, как все. Ни внешне, ни внутренне. И что Арсений нашёл во мне, зачем заботится, так не хочет отпускать, словно ищет себе приключения, помогая с моими же проблемами. Мне больше не хотелось на себя смотреть, и я опустил взгляд на пожелтевшую раковину. Я спорил сам с собой в голове, но всё же включил воду, потрогал — тёплая. Я повернул ручку смесителя до конца вправо, и из крана полился кипяток. Поэтому, когда я захотел снова посмотреть на себя, ничего не увидел из-за запотевшего зеркала. Я смотрел на льющуюся воду ещё долго, пока не решился и всё-таки подставил под неё правую руку. Боль была невыносимой, но я целых, казалось, вечных пять секунд не убирал её, пока рука не онемела и боль не разлилась по всему телу. Я громко вскрикнул, отпрыгнув от раковины на пару шагов назад. Закрыл себе рот всё той же правой рукой, боясь, что меня услышат, но убрал её, почувствовав, как она обжигает лицо. Я посмотрел на руку. Она была красной, с пугающей дрожью. Через пару секунд я услышал быстрые, приближающиеся шаги, а затем стук в дверь. — Мальчик мой, открой, что случилось? — переживая, кричала бабушка. Мой. Нет, не её. Я не её мальчик. Я ничей, а могу позволить быть своим только одному человеку. Растерявшись ещё больше, я выключил воду и только через несколько секунд ответил. — Всё хорошо, ударился слегка, иди. Бабушка постояла у двери ещё некоторое время, но, видимо поняв, что сделать ничего не может, медленно ушла обратно. Я сел на край ванны, ещё минут пять глядя в пустоту, прогоняя лишние мысли и желая забыть боль. Убедившись, что в комнате меня ничего не выдаёт, вышел и почти побежал обратно к себе. Я лежал на кровати, смотрел в потолок, думая, что можно сделать. Жизни, которой придётся жить теперь, я не хотел. Спустя некоторое время раздумий я почувствовал усталость и, сам того не заметив, впал в дрёму. Из неё меня вывел только звонок в дверь и шаги бабушки. Посмотрел в телефон — проспал полтора часа, неприятно. Я быстро встал и снова приоткрыл свою дверь; входная была почти напротив, в нескольких шагах. Бабушка, даже не глядя в глазок, открыла дверь. На пороге стоял знакомый силуэт. Чёрное пальто, чёрная шляпа. Не нужно было даже видеть лицо, пришёл Арсений. — Добрый вечер, — своим привычным, слегка хриплым голосом поздоровался мужчина и, взяв худую руку бабушки, поцеловал её. Я удивился. Он явно заметил меня, но проигнорировал, видимо, настроившись сейчас только на опекуншу. — Я учитель Антона Шастуна — Попов Арсений Сергеевич, — представился он. — Алиса Анатольевна, — смущённо ответила бабушка. — Нам нужно поговорить по поводу вашего внука, — учитель впервые за это время перевёл взгляд на меня, и женщина тоже повернулась, — может, пройдём в комнату? Поговорим наедине. — Конечно, — воодушевилась она, — сейчас сделаю нам чай или кофе, смотря что есть в квартире. Извините, недавно сюда приехала, пока не освоилась. Арсений, поджав губы, только кивнул, и когда бабушка скрылась на кухне, мужчина прошёл ко мне в комнату, предварительно сняв обувь и шляпу. — Тош, — сказал он, посмотрев на меня печальными глазами, — я договорюсь с ней, обещаю. Мы стояли в неловкой паузе несколько секунд, и, услышав голос бабушки, Попов похлопал меня по плечу и вышел. Они скрылись в кабинете отца, закрыв дверь, так что, даже выйдя в коридор, я не мог расслышать разговор. Я снова остался наедине со своими мыслями, но уже с предвкушением и тревогой от неизвестности. Прошло полчаса… или час? Неважно. Только сейчас Арсений уверенно вышел из кабинета, а за ним медленно бабушка, пока я сидел в коридоре в наушниках, опершись спиной о дверь своей комнаты. — Пошли, — учитель потянул меня за рукав чёрной кофты, чтобы я встал, — я договорился, будешь у меня жить, — он говорил тихо, пока бабушка ещё шла в нескольких метрах от нас. Я поднялся, и улыбка сама собой натянулась на моём лице. Зашёл в комнату, взял уже собранный рюкзак, который я забросил в угол, когда пришлось вернуться в ненавистную квартиру. Арсений уже обулся и вышел на улицу, чтобы прогреть машину. Пока я надевал верхнюю одежду, с недоумением посмотрел на бабушку, которая подошла и смотрела на меня, прислонившись к стене в прихожей. — Немного мы с тобой времени провели, Тош, — я непроизвольно сжал кулаки, ведь так называть меня мог только один человек, — надумаешь увидеться, звони, — она протянула мне визитку. Мы скромно попрощались. Бабушка хотела меня обнять, но я быстро вышел и только на лестничной клетке стал разглядывать бумажку, которую она мне дала. Визитка какого-то норвежского бутика. Видимо, она его директор, но я даже не удивился, судя по её виду и поведению. Я быстро спустился вниз. Выйдя на улицу, сразу нашёл машину Арсения. Сел на своё привычное место — переднее сиденье, рядом с мужчиной. — Так что произошло? — спросил я, пристёгиваясь. — Дома поговорим. Попов выглядел очень серьёзным, хмурым, поэтому я больше ничего не сказал, и мы ехали в полной тишине. — Так что? — продолжил разговор я, садясь на диван в квартире Арсения, когда мы уже приехали. Он налил себе воды и сел рядом, после чего начал: — Я договорился с ней, что ты будешь жить со мной. Нашёл общий язык, привёл аргументы. Например, что ты не хочешь вдруг уезжать в другую страну, что ты очень подавлен, плохо знаешь бабушку и что тут твои друзья и близкие. В полиции ничего не скажем, пока не спросят. Якобы ты остался с ней в России, но вы переехали в другую квартиру. Я буду с ней общаться, докладывать, что всё в норме. Но если что, в любой момент могу отправить тебя к ней, и она сама может тебя забрать, если захочет, — Попов выдохнул, — это если вкратце. — И она так просто согласилась? — Ну, она сама явно не хотела с тобой возиться, плюс я предложил ей немного денег. В голове не укладывается. И всё, проблема так просто решилась? Отец за решёткой, единственный родственник — бабушка в другой стране. Свобода. И я живу с Арсением. Неужели всё закончилось, и это моя маленькая победа? Я буду ходить в школу как раньше, хоть осадок по поводу Иры у всех останется. Я буду жить хорошо с учителем. Но… он согласился взять на себя такую ответственность? Содержать меня, ухаживать. Или же, как он говорил при моём первом пребывании у него: мне нужно будет найти работу и снять себе квартиру? Нет, работу я найду обязательно, но неужели Арсений меня выгонит? Думать сейчас смысла нет, а спрашивать у самого мужчины, тем самым подталкивая его на такую мысль, не хотелось. Время всё покажет.

***

Оксана начала получать двойки и тройки в школе. Любая отличница, как она, была бы подавлена из-за этого, но Фролова опустошена другим. Каково это знать, что твоя лучшая, единственная подруга погибла? Ходить по школе, ощущая на себе соболезнующие взгляды, ведь все знали, насколько близки были девочки. Мало кто поймёт, каково это, когда об этом говорят все в школе, особенно в классе, когда родная мать сама расследует это дело. На самом деле Оксана всегда хорошо относилась к Шастуну, каким бы странным он ни был, но после того как она узнала, что всё это и правда сделал отец парня, волна ненависти к Антону неожиданно накрыла её. Девушка не могла его видеть, это было невозможно, и облегчением было то, что он пока не ходит в школу. Но Оксана старалась смотреть на ситуацию с отцом Шаста с разных сторон. Например, она понимала, что сам Антон в этом не виноват. Не виноват, что его родитель — монстр, такое чудовище. Наверное, и Антону сейчас плохо, он опустошён. Все откуда-то знали, что его матери нет в живых, а теперь и отца посадили за решётку. И что с ним теперь будет? Фролова даже не могла этого представить. Но непонятный для Оксаны гнев к однокласснику всё равно поглощал её. Девушка стала выглядеть плохо: помятая одежда, грязные волосы, красные от многочисленных истерик глаза и в целом уставшее лицо. Теперь все ещё больше обходили её стороной, как ни жаль было Окс. Будь её воля, она бы вовсе не ходила в школу, забросив любимое дело — учёбу. «Как бы тяжело ни было, всё равно нужно встать на ноги и продолжать жить» — всё время напоминала себе Фролова, но это не помогало. В очередной раз подумав об этом, девушка сбросила всё, что лежало на парте, на пол, поймав на себе недоумевающие взгляды одноклассников и осуждающий взгляд учителя.

***

В три часа ночи я проснулся и встал, чтобы попить воды. В последнее время жажда мучила как никогда. Удивился, когда сквозь щель двери увидел включённый в квартире свет и услышал приглушённый шум телевизора. Наверное, Арсений засиделся за работой и до сих пор не спит. Даже неловко сейчас будет выходить к нему и снова ловить на себе его глубокий, часто непонятный взгляд. Подумав пару минут, я всё же открыл дверь и, не сразу поворачиваясь, вышел, вздохнул и обернулся. Я приоткрыл рот, увидев учителя, сладко спящего на диване. Я тихо, не желая его будить, попил воды, после выключил свет и телевизор, накрыв на прощание Попова пледом. Я пошёл обратно спать, но перед дверью в комнату развернулся, глядя на силуэт Арсения в темноте. Сколько же он для меня сделал. Я застыл, не отрывая от мужчины взгляд, будто если я это сделаю, он исчезнет, до сих пор ощущая себя в каком-то сне.

Моё смаянное тело среди этих трущоб себя исчерпало

Всевышний приподнёс мне подарок

Он, как солнце, освещал

Захотелось жить по-другому

Ты лучше любого дыма,

Ты лучше любых уколов*