Взрослые сказали, что виноват я

Пробуждение было резким и нежеланным. Солнце, настойчивое и бесцеремонное, било прямо в лицо, заставляя щуриться и отворачиваться. Веки слиплись, не желая размыкаться, а в пересохшем горле першило. Нащупав на прикроватной тумбочке телефон, я с трудом разглядел время: 10:22. Из зала доносился шум — судя по всему, от Арсения. И почему, интересно, он меня не разбудил? Я поднялся с кровати, пошатнулся и больно ударился ногой о край. Сдержав стон, поплелся на голоса. — Доброе утро, — произнес мужчина, едва я переступил порог. — А… доброе, — пробормотал я, ошеломлённо оглядываясь. Арсений занимался уборкой. Посреди комнаты в живописном беспорядке лежали тряпки, стоял таз с водой, валялся пылесос и перьевая метёлка. — А школа? — начал я. Но Попов понял меня с полуслова. — Тебе повезло, объявили карантин на неделю, можешь отсыпаться, — учитель говорил с подозрительно бодрой интонацией. Возможно, на него влияла музыка — в правом ухе поблёскивал белый беспроводной наушник, — но не думай, что я буду за тобой ухаживать, как домохозяйка. Загляни в холодильник и приготовь себе что-нибудь сам. Я кивнул и замер на месте, всё ещё не пришедший в себя. Чёлка лезла в глаза, и я то и дело пытался сдуть её с лица, поскольку руки были ватными и непослушными. — Арсений?.. — тихо выдохнул я. — Антон? — учитель повернулся и уставился на меня уверенным, пронзительным взглядом. Почти не соображая, я побрёл к нему, слегка пошатываясь. Глаза слезились от яркого солнца, залившего просторную квартиру и очертившего каждый предмет золотистым контуром. Мышцы ныли, словно накануне я пробежал марафон, нос был заложен, и я дышал прерывисто, с присвистом, а голова раскалывалась, отказываясь думать. Я опустил руки на плечи Арсения, на секунду задержал взгляд на его шее, усеянной «созвездиями» родинок, и припал головой к его груди, чувствуя, как та ритмично вздымается от дыхания. Попов дёрнулся, и наушник, до того едва державшийся, упал на пол, разрывая соединение с телефоном. И тут же по комнате разлилась медленная, умиротворяющая музыка. Первые же ноты заставили сердце учащённо забиться, будто лёгкая волна возбуждения парализовала тело.

When the sun goes to bed

That's the time you raise your head

That's your lot in life, Lalena

Can't blame ya, Lalena*

Сначала Арсений поднял руки, словно преступник, пойманный с поличным. Но едва прозвучали согревающие душу слова песни, он медленно, с опаской опустил ладони на мою спину. Мелодия, сладкая, как мёд, подталкивала к необдуманным поступкам. Я приподнял голову и уставился в его, казалось бы, пустые глаза. Он на мгновение опустил взгляд, и по нему можно было безошибочно прочесть, как он напряжён, как сильно себя пересиливает.

Run your hand through your hair

Paint your face with despair

That's your lot in life, Lalena

Can't blame ya

Oh, Lalena

Мужчина тихо подпевал, слегка покачивая нас в такт и проводя холодными пальцами по моему позвоночнику сквозь тонкую ткань футболки. Он уже отвёл взгляд, а я продолжал изучать то его хрустальные глаза, то чуть потрескавшиеся от холода губы. — Шастун… — едва слышно, с недовольным оттенком протянул Арсений и неожиданно сжал в кулак ткань моей футболки на спине. Мне нравилось дразнить его, наблюдать, как он злится, едва сдерживаясь. Но сейчас моё терпение было на исходе. Будь что будет. Я мягко приблизил свои губы к его, оставив между ними лишь тёплое дыхание. Я боялся, что если преодолею этот последний миллиметр, то потеряю всё и не смогу даже приблизиться вновь. Но голос вокалиста будто подначивал меня сделать то, о чём я так долго мечтал. Я отбросил все мечущиеся в голове мысли, нечаянно наступил Арсению босой ногой на тапок и прикоснулся к его тонким губам своими. Он застыл, как столб, убрал руки с моей спины и прижал их к бокам, словно солдат на параде. Попов закрыл глаза, будто не желая видеть происходящее, а я, чувствуя тепло его губ, продолжал смотреть на него в тщетном ожидании ответа. Но его губы оставались неподвижными и равнодушными. Спустя несколько секунд он отстранился, поднял наушник и выключил музыку, которую, казалось, я теперь запомню надолго. Буду днями напролёт прокручивать в голове, вспоминая этот миг стыда и унижения. Чёрт меня дёрнул пойти на такой риск. Я, как дурак, решил, что если Арсений взял на себя ответственность заботиться обо мне, значит, он что-то ко мне чувствует. Но он — биполярный баран, а я — просто одинокий и глупый школьник. У каждого свои тараканы в голове. Я хотел сказать «прости», но в горле стоял ком, режущий и давящий одновременно. Напряжённо поправляя футболку, я развернулся на пятках, оттягивая момент бегства. Хотелось убежать, но ещё больше остаться. Я ждал, что он скажет хоть слово. Но вместо слов я почувствовал крепкие руки на своих предплечьях, которые резко развернули меня обратно. Если бы не они, я бы рухнул на месте. Напряжение в его лице сменилось спокойствием, а глаза стали ярче, с лёгким блеском. — Как ты там говорил? «Кто не рискует — тот не рискует»? — только и произнёс Попов, прежде чем ошарашить меня жадным, властным поцелуем. Это были уже не робкие подростковые прикосновения, а напористый, страстный порыв. Лишние слова были ни к чему, сплетение губ говорило само за себя. Арсений нежно оттягивал мои губы, покусывая их. Я приоткрыл рот, и его язык уверенно проник внутрь, будто завладевая чужой территорией. Мы оба закрыли глаза, полностью отдавшись мурашкам бегущим по коже. Попов запустил руку под мою футболку и, словно невзначай, провёл кончиками пальцев от линии шорт до пупка, затем опустил ладони на талию, крепче прижимая моё дрожащее тело. Его губы скользнули по моим скулам, подбородку, шее, от этого ноги подкашивались. Одним резким движением он уложил меня на диван, прижался ногами и навис над моим телом, опершись на правую руку у моей головы. Я почувствовал, как он оставил лёгкий засос под ухом. От наслаждения я прогнулся, и с губ сорвался тихий, прерывистый стон. Мне казалось, это будет длиться вечно, но после того, как его пальцы тщательно, почти с одержимостью, исследовали каждую черту моего тела под футболкой, он внезапно отстранился. Несколько секунд он смотрел на меня, а затем отошёл к окну. — Арсений! — окликнул я его, словно брошенный щенок. Но он, прекрасно понимая, чего я хочу, сделал вид, что не слышит. — Ты живёшь у меня, да, мы стали ближе, чем просто ученик и учитель. Но пойми: какие бы желания ни были, некоторые границы переступать нельзя. — Из-за чего? Из-за моральных устоев? — Не ёрничай, Шастун. Заметь, я до сих пор не выгоняю тебя и даже не завёл бы этот разговор, если бы не ты. — Хорошо. Тогда скажите вслух, что вы ничего ко мне не чувствуете, и я вам не нравлюсь. Арсений развернулся, поправил чёлку и покрутил серебряное кольцо на левой руке. Я замер, затаив дыхание. Было видно, что Попов подбирает слова, взвешивает, что сказать. Но он явно думал о том, что правильно, а что он чувствует на самом деле, узнаю ли я это когда-нибудь? Он сделал шаг ко мне, аккуратно взял мою левую руку своей правой и переплел наши пальцы. Его прикосновение было таким нежным, что я едва ощущал его тепло. В его глазах читалось: «Ты многого не понимаешь, Шастун». Повисла напряжённая тишина. Я уже представлял в голове возможные ответы, произнесённые с разной интонацией: «Я не могу без тебя, Тош», «Ты мне очень нравишься» или «Ты прав, я просто не могу справиться со своими чувствами». Но я опешил, услышав его настоящий, чуть хриплый голос: — Нет, Антон, ты ошибся. Я к тебе ничего не чувствую, и ты мне даже не нравишься. Ты — школьник, ты — парень, а я взрослый учитель, к тому же пока ещё женатый мужчина. Улавливаешь связь? Слово «женатый» отдалось в висках пульсирующей болью. Не может быть.

***

16 декабря. 19:02. Дима наткнулся на Катю в торговом центре. Она сидела в кафе с компанией студентов и громко смеялась над чьей-то шуткой. Когда их взгляды встретились, Катя на секунду замерла, а затем демонстративно отвернулась, сделав вид, что не узнала его. В тот вечер Дима долго сидел у себя в комнате, перечитывая их переписку — бесконечные просьбы встретиться, занять денег, помочь с чем-то. И понимал, что за всё время Катя ни разу не спросила, как у него дела. Не поинтересовалась его жизнью, его проблемами. Он был для неё функцией, а не человеком.

***

Они казались не связанными друг с другом — эти мужчины, чьи владения и интересы простирались от московских кабинетов до воронежских задворков. Но под тонким слоем повседневности, в ледяной тьме, скрывалась единая, чудовищная гора, чьи основания упирались в самое дно реальности. Их судьбы были спаяны в пирамиду власти и грязи, где каждый винтик знал свое место и свою цену. На самой вершине, в разреженном воздухе московских кабинетов, парил Андрей Панин. Он не был бандитом. Он был тенью, стратегом. Его бизнес был бесшумным и невидимым: распилы бюджетных потоков, лоббирование выгодных законов, гигантские госконтракты, упавшие как манна небесная на подконтрольные ему фирмы. Он не пачкал рук, а решал вопросы одним звонком, смещая чиновников и запуская механизмы налоговых проверок. Его семья была разменной монетой в этой игре, а брак его дочери — способом укрепить альянс и провести в Воронеже своего человека. Угроза, исходившая от него, была стерильной и абсолютной: не пуля, а полное уничтожение через систему, превращение в ничто. Чуть ниже, на уровне воронежской земли, царил Стас Шеминов. Эволюционировавший бандит девяностых, он обернул волка в овечью шкуру корпоративного дизайна. Его компании по «юридическому сопровождению» и «безопасности» были лишь фасадом. Реальный бизнес — рейдерские захваты, банкротство неугодных, силовое давление на конкурентов, организация «заказных» забастовок. Он был криминальным технократом, грубой силой пирамиды. Его связь с Паниным была симбиозом, сделанным если не на небесах, то в самых мрачных кулуарах власти. Панину нужен был исполнитель для «неформальных» поручений; Стасу — крыша, делающая его безнаказанным. Они пользовались друг другом, презирая друг друга. Рядом с ним, опираясь на другой, легальный склон, стоял Сергей Кузнецов. Он был «хозяином» города в экономическом смысле. Его империя — торговые сети, логистические хабы, недвижимость, была у всех на виду. Он жертвовал на храмы, спонсировал школы и был столпом общества. Но фундамент его благополучия был залит в лихие девяностые, и призраки прошлого требовали своей дани. Он был «кошельком» и ресурсной базой всей системы. Панину в Москве нужны были его деньги и региональное влияние; Стасу — его легальные потоки для отмывания доходов. Смерть его дочери стала не просто личной трагедией. Это был громкий треск, грозящий обрушить всю хрупкую конструкцию. И, наконец, в самом низу, в подвале этой пирамиды, копошились исполнители. Мелкие, но жизненно важные винтики системы. И где-то здесь же, в тени, маячила фигура отца Антона, Андрея Шастуна. Человека из прошлого, чьи руки были по локоть в грязи наркотрафика, но чье время ушло. Он был «солдатом», а не «генералом», и теперь, будучи «кинутым» более крупными игроками, влачил жалкое существование, расплачиваясь по старым, кровавым долгам. Его нынешние проблемы и визиты незваных гостей — это отголоски тех времен, эхо от сделок, которые не прощают забвения. Внутри этой системы, на стыке всех уровней, существовал Арсений Попов. Его роль была двусмысленной и опасной. Человек с образованием, знанием языков и внешней респектабельностью, он был идеальным «связным» и «прикрытием». Его брак вводил его в круг Паниных, делая доверенным лицом московского «стратега» на воронежской земле. Он мог вести переговоры, работать с документами, которые боялись доверять обычным бандитам, быть белым вороном в стае шакалов. Его желание вырваться, найти простое человеческое дело, было попыткой сбежать из этой роли. Но система не отпускала своих. Она либо перемалывала их, либо втягивала обратно, глубже в трясину. Таким образом, все они были связаны в единый, жесткий механизм. Личные драмы, браки, смерти и надежды каждого были лишь отголосками большой, грязной игры, где настоящие ставки измерялись не деньгами, а властью, влиянием и самой возможностью остаться в живых.

***

Всё это время он был женат? А я, наивный дурак, строил замки из песка, пока прилив реальности был всего в паре шагов от меня. — Женат? — это слово вырвалось у меня хриплым, разбитым шёпотом, —всё это время у тебя была жена? А эти… эти поцелуи? Это что, было просто развлечением? Арсений не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к оконному стеклу, за которым безразлично светило зимнее солнце. — Это было ошибкой, — прозвучало холодно и окончательно, — ошибкой, которой не должно было случиться. Я позволил ситуации зайти слишком далеко. «Ситуация». «Ошибка». Так вот как он это называет. Каждый прикосновение, каждый взгляд, каждый стон, который я пытался подавить, всё это было просто «ситуацией». — Ты знал! — голос сорвался, в нём послышались сдавленные слёзы. — Ты знал, что у меня нет никого. Ты знал, что я к тебе привязался. И ты всё это позволил. Ты взял меня сюда, дал мне эту надежду! Я отшатнулся от него, спина больно ударилась о косяк двери. Комната, которая минуту назад казалась убежищем, превратилась в клетку. Воздух стал густым и липким, им невозможно было дышать. — Мне нужно уйти, — прошептал я, больше себе, чем ему. — И куда? — наконец повернулся ко мне Арсений. В его глазах не было ни злости, ни сожаления. Только усталая практичность. — К отцу, который в СИЗО? Или на улицу? Будь благоразумен, Антон. «Будь благоразумен». Это было последней каплей. Он разбил мне сердце, унизил меня, назвав всё, что было между нами, ошибкой, а теперь советовал быть благоразумным. — Я не могу здесь оставаться. Не после этого. Я ворвался в комнату и начал судорожно сгребать свои вещи в рюкзак. Руки дрожали, я ронял вещи, но мне было всё равно. Я должен был выбраться отсюда. Сейчас же. Он не остановил меня. Он стоял в дверном проёме и молча наблюдал, как я унижаюсь, собирая свои жалкие пожитки. — Ты понимаешь, что поступаешь глупо? — его голос был плоским. — У тебя нет плана. Нет денег. — У меня нет и выбора! — выкрикнул я, натягивая куртку. — Я не могу дышать этим воздухом. Я не могу смотреть на тебя, зная, что для тебя я всего лишь ошибка. Я закончил собираться и, не глядя на него, направился к выходу. Проходя мимо, я увидел, как его рука непроизвольно дёрнулась, будто он хотел меня остановить. Но он не сделал этого. Я распахнул входную дверь. Морозный воздух из открытого подъездного окна ударил в лицо, заставив вздрогнуть. — Антон, — его голос остановил меня на пороге. Я замер, не оборачиваясь, всё ещё надеясь… на что? На то, что он попросит остаться? Извинится? Объяснит всё? — Что? — я не повернулся. Позади повисла пауза. — Ничего. Иди. Это было хуже любого оскорбления. Последнее подтверждение того, что я для него — ничто. Я вышел на площадку, и дверь захлопнулась за моей спиной с тихим, но окончательным щелчком. Звук этот отозвался во мне пустотой, страшнее любой боли. Я стоял один в холодном подъезде, с рюкзаком за плечом и с разбитым сердцем. Морозный воздух с улицы поднимался по лестничному пролету, заставляя меня дрожать. Я сделал шаг. Потом еще один. Спустился на одну ступеньку. Мысль о том, что меня ждет на улице — бездомный, без денег, с позорным клеймом «ошибки», была невыносима. Отец в тюрьме. Дом — опостылевший и пустой. Дима… после всего, что между нами произошло, я не мог к нему пойти. Я остановился, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Уйти — значило признать его правоту. Значило сломаться. Значило дать ему последнее, чистое удовлетворение, что он избавился от проблемы. Я развернулся. Дверь была передо мной, как стена. Я поднял руку, чтобы позвонить, опустил. Снова поднял. Гордость кричала «уходи!», а инстинкт выживания, жалкий и приземленный, шептал: «Тебе некуда идти». В конце концов, я не позвонил. Я просто повернул ручку. Замок щелкнул, он не запер ее. Эта маленькая деталь, эта оставленная лазейка, добила меня окончательно. Он был так уверен в себе, что даже не подумал запереть дверь. Или он оставил ее открытой намеренно? Я толкнул дверь и переступил порог. Арсений стоял на том же месте, у окна в гостиной. Он не обернулся, услышав мой шаг. Он просто продолжал смотреть в окно, держа в руке недопитый стакан воды. Его спина была прямая и неприступная. — Забыл… телефон, — солгал я, и голос мой прозвучал хрипло и неубедительно. Он медленно обернулся. Его взгляд был тяжелым, усталым, но в нем не было ни капли удивления. Как будто он знал. Как будто он ждал. — Он на тумбочке, — тихо сказал он и снова повернулся к окну. Это было хуже любой насмешки. Он не стал добивать меня, не стал тыкать в мое унижение. Он просто принял это как данность. Как неизбежность. Я прошел в свою, нет, в его комнату, швырнул рюкзак на пол и сел на кровать, уставившись в стену. Я не плакал. Во мне не было даже злости. Только тяжелое, свинцовое чувство поражения. Я проиграл. Не ему. Себе. Своей слабости. Своему страху перед одиночеством. Я услышал, как он подошел к двери. Он не зашел, просто постоял в проеме. — На кухне есть еда, — произнес он своим обычным, учительским тоном, будто ничего и не произошло. Будто не было ни поцелуев, ни жгучего стыда, ни моего позорного возвращения. И ушел. Я остался сидеть в тишине. Я не ушел. Я сдался. И теперь мне предстояло жить здесь, под одним кровом с человеком, который видел меня насквозь, видел мою нужду, мою слабость, мою жалкую попытку быть любимым, и оттолкнул. И самым страшным было то, что он продолжал меня кормить и давать мне кров. Последняя, самая унизительная форма милостыни. Я был его вечным должником. И моим наказанием было каждое утро просыпаться и видеть его, зная, что для него я — всего лишь ошибка, за которую он, по какой-то непонятной причине, всё еще несет ответственность.

***

8 декабря. Андрей сидел на слегка шатком стуле, выставив ноги в стороны и запрокинув корпус на спинку. Поза говорила о развязной уверенности, но внутри все сжималось в ледяной комок. Каждый удар сердца отдавался неприятной болью в горле, будто он проглотил осколок стекла. Он приехал на разборки, если говорить более простым языком. Или на деловую встречу, если изъясняться более красиво. Но ни одно из определений не ложилось на ситуацию точно. Причиной его страха была не толпа головорезов, не злобный главарь и даже не менты. Его парализовала одна-единственная женщина средних лет в элегантном костюме лилового оттенка, сидевшая напротив. Она не была высокой или физически сильной. Среднего роста, с пышными, соблазнительными формами и острыми, словно выточенными резцом, чертами лица. В ней не было ни капли той грубой силы, что ценится в его мире. Ее оружием был пронзительный, буравящий взгляд и безраздельная власть слова, от которого у крепких мужчин пересыхало во рту. Неспешно, с королевским спокойствием, она обошла массивный стол из темного ореха с резными ножками и оказалась рядом с Шастуном. Пахнуло тонкими духами — холодный флер жасмина и кожи. Пальцы с безупречным маникюром вцепились в волосы на его затылке и резко оттянули голову назад, заставляя смотреть вверх. Больно не было, но унизительно, будто школьника-хулигана поставили в угол. Она молча изучала его глаза, заставляя без слов понять, кто здесь хозяин положения. Вскоре она отпустила его и, вернувшись на свое место, с небрежной грацией облокотилась о стол бедрами. Складки лилового пиджака мягко легли по форме ее тела. — Я не намерена за тобой бегать, Андрей, — начала она, и ее голос, низкий и бархатный, словно обволакивал комнату, — угрозы, подкопы… Эта детская чепуха в моём положении. Свои силы я привыкла тратить на работу, — она скрестила руки на груди, и этот жест лишь подчеркнул соблазнительную линию декольте, — но вешать мне лапшу на уши, кормить «завтраками» и прятаться по щелям я тоже не позволю, — глубокий вдох, и ее пальцы обхватили дорогую перьевую ручку, лежавшую на столе, — у меня есть люди, которые с удовольствием позаботятся о моем комфорте. И, увы, о твоем дискомфорте. Ты уже имел неосторожность с ними познакомиться. Андрей попытался было вставить слово, но она, щелкнув колпачком ручки, тут же продолжила, и ее голос начал терять бархатные нотки, становясь металлическим: — Считай это последним предупреждением. Я хочу вернуть все деньги. Свои деньги. Со стороны диалог мог показаться почти цивилизованным, но Шастун знал, что эта кажущаяся вежливость была высшей формой презрения. За ней скрывалась холодная, пассивная агрессия, готовая в любой миг перерасти в необратимое действие. Авдотья Петровна Изосимова была игроком с долгой и безупречной, с ее точки зрения, карьерой. Ее бизнес-империя разрослась до таких масштабов, что ее истинное влияние в городе не мог бы измерить никто. Фасад был кристально чист — легальные предприятия, благотворительность. Но под этой начищенной до блеска оболочкой кипела своя, отдельная жизнь, живущая по ее правилам. Недавно Шастун, зная её давно, осмелился попросить у нее крупную сумму на «темное дело». Схема была стара, как мир: угон и перепродажа автомобилей под прикрытием только что открытого автосалона, а затем план повыше — транспортировка оружия с ближнего зарубежья. Авдотья Петровна дала деньги. Но не по дружбе и не по глупости. Она знала, что Шастун — банкрот и неудачник, быстро прогорит. Ее бизнес-модель была проще и циничнее: дать утонуть в долгах, а потом выжать из тонущего человека все до последней капли. Когда-то и сам Андрей котировался в определенных кругах. Но времена изменились. То ли возраст, то ли многолетний стресс, то ли просто удача отвернулась от него — былая хватка исчезла, оставив после себя лишь пустоту и страх. — Тут есть еще один… нюанс, — Шастун кашлянул, оттягивая неизбежное. Голос его дрогнул. — Менты. Авдотья выпрямилась так резко, будто ее ударило током. Ее идеально подведенные бриллиантово-черные брови медленно поползли навстречу друг другу, образуя на переносице острую стрелку ледяного недовольства. — Они здесь при чем? — ее голос оставался ровным, но щелчки дорогой ручки стали резкими, отрывистыми, будто отсчитывали последние секунды его спокойной жизни. Это было единственное, чего она не могла допустить в своих расчетах. Единственное, что могло по-настоящему разрушить ее безупречные планы. — Вы прекрасно помните, кто является главным вашим, моим когда-то и многих других конкурентом, — Андрей говорил, с трудом подбирая слова, и нервозность его уже не была тайной. — Кузнецовы. Так вот… их дочь убита. В гробовой тишине кабинета с оглушительным хрустом раздался треск. Сперва он показался неестественно громким, а потом Андрей увидел, как из тонких пальцев Авдотьи Петровны падают на ковер обломки темно-лаковой ручки. — Ты? — прошипела она, и это было даже не слово, а выдох ярости, свист рассекаемого воздуха. Ее тонкие губы искривились, обнажив ряд идеальных, но почему-то казавшихся хищными и темными зубов. Шастун, чувствуя, что почва уходит из-под ног, на выдохе сказал: — Воля, — выпалил он, и стрелки на массивных настенных часах словно сорвались с цепи, начав тикать с бешеной скоростью, — он следил за младшей Кузнецовой, выяснил, что она имеет связь с моим сыном, и столкнул ее с крыши. С крыши моего дома. Теперь под меня роют пиздец как сильно. Он хотел отомстить Сергею, думал, что так на него давить станет проще. — Ты знал? — ее вопрос врезался в его речь, как нож. Острый и безжалостный. — Нет! — Андрей затряс головой, и в его глазах вспыхнул настоящий, животный ужас. — Я бы не позволил! У меня сын ее ровесник. Я бы не смог… — И где он сейчас? — Авдотья Петровна на мгновение прикрыла веки, будто смывая с себя усталость и отвращение, которые он в ней вызывал. — Антон? Я не в курсе… — Какой, к черту, Антон! — ее крик прозвучал как удар хлыста. Обломки ручки отлетели в угол, ударившись о стену. — Я спрашиваю, где Воля?! — Не знаю… Слинял. Испарился, залег на дно. Я не в курсе. Уголки ее губ медленно и неестественно оттянулись назад, обнажая сжатые зубы. Это не была улыбка. Это была маска ярости, скульптура холодного бешенства. Она прищурилась, и ее взгляд стал похож на прицел снайперской винтовки. — Уходи, — прошептала она, уже доставая из кармана пиджака тонкий смартфон. Ее пальцы быстро забегали по экрану. — Уходи, я сказала! — ее голос громыхнул, когда она увидела, что Андрей все еще замер на месте, парализованный страхом. Шастун, не помня себя, вылетел из кабинета. Он не побежал, не пошел — его понесло по коридору, будто током. Выбравшись на улицу, он двинулся вперед, не разбирая дороги. Он шел сквозь шум города, сквозь гул машин и потоки людей, не видя и не слыша ничего. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, сквозь дома, сквозь время. В голове не было ни мыслей, ни планов — лишь один висящий в пустоте вопрос, на который не было ответа: бросит ли ему Авдотья Петровна веревку или это та самая пропасть, из которой уже не выбраться?

***

17 декабря. Катя стояла у школьных ворот, переминаясь с ноги на ногу. В кармане болтались последние двести рублей — до стипендии ещё пять дней, а сигареты кончились утром. Она уже успела прокурить те, что стащила у отца из куртки, но «Бонд» был дерьмом, от которого першило в горле. Когда Дима наконец появился, она сразу заметила его странный вид. Он шёл, уткнувшись в телефон, и на лице у него было не привычное растерянное выражение, а что-то новое — сосредоточенная, почти взрослая озабоченность. — Ну наконец-то, — Катя шагнула ему навстречу, — деньги есть? Дима молча сунул руку в карман рюкзака, достал смятые купюры. Пятьсот, а не обещанные триста. — Ого, щедро, — ухмыльнулась она, забирая деньги, — что, премию дали? Он не ответил, продолжая смотреть на неё так, будто видел впервые. Его пальцы нервно теребили ремешок рюкзака. — Слушай, Кать — он сделал паузу, подбирая слова, — мне кажется, нам стоит сделать паузу. Катя фыркнула, засовывая деньги в карман джинсов: — Опять? В чём я провинилась на этот раз? — Не в этом дело. — Дима потёр переносицу, и она впервые заметила, как он устало выглядит. — Просто я… устал. От всего этого. От вечных просьб, от этих встреч у школы, от того, что ты исчезаешь на время, а потом появляешься как ни в чём не бывало. Мне надоело быть тем, к кому обращаются только когда что-то нужно. Он говорил это не злостью, а с какой-то странной, непривычной для него твёрдостью. Как будто эти слова он носил в себе давно и наконец решился высказать. — Ты серьёзно? — Катя смерила его взглядом. — Из-за того, что я пару раз попросила тебя занять? — Не из-за этого, — Дима покачал головой, — из-за того, что для тебя я — просто удобный вариант. Как Антон был когда-то. Как, наверное, все остальные. Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Катя застыла с полуулыбкой, сжимая в кармане деньги. Впервые за долгое время она почувствовала не раздражение, а что-то другое — холодную, неприятную пустоту.

***

Мне снилось, что я горю. Не в огне, а в чём-то липком и смоляном, что медленно пожирает кожу, обнажая кости. Проснулся я не от боли, а от тишины. В квартире Арсения была особая, гулкая тишина, которую не могла нарушить даже техника. Я лежал, уставившись в потолок, и пытался разделить реальность и сон. Отец в тюрьме. Я — беглец у своего учителя, с которым у нас… что? Я даже назвать это не мог. Из гостиной донёсся приглушённый голос Арсения. Он говорил с кем-то по телефону, и интонация была не преподавательской, а той, что я слышал лишь раз — жёсткой, отстранённой. — …понял. Спасибо, Серёж. Я привстал на локте. Шаги приблизились к двери, и она бесшумно открылась. Арсений стоял на пороге, в одной руке держа телефон, другой сжимая смятый листок бумаги. Его лицо было бледным, а взгляд… в его взгляде я увидел то, что заставило сжаться всё внутри. Не злость, не раздражение. Жалость. — Антон, — он произнёс моё имя так, словно оно было сделано из стекла, — одевайся. Тебе нужно идти домой. — Домой? — я прохрипел, мозг отказывался понимать, — какой дом? Там же… — Твой отец дома. Мир перевернулся. Я не понял. Не мог понять. Арест, убийство, причастность… Слова Анастасии Сергеевны звенели в ушах стальным колоколом. — Он… сбежал? — это было единственное, что пришло в голову. Арсений отрицательно покачал головой и протянул мне смятый листок. Это была распечатка новости с местного паблика. Чёрно-белое фото отца, выходящего из здания СИЗО. Он был в той же одежде, что и в день задержания, на лице привычная маска суровости, но в глазах читалось нечто новое — торжествующее презрение. Заголовок гласил: «Освобождён под подписку о невыезде: нехватка доказательств по делу об убийстве школьницы». — Нехватка доказательств? — я выдохнул, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Как? Они же… они же всё проверили… — Свидетель отказался от показаний, — голос Арсения был плоским, как лезвие, — материалы дела исчезли из кабинета следователя. Обычное дело. Я поднял на него глаза, ища хоть какую-то опору, но увидел лишь отражение собственного ужаса. — Кто? — я не договорил, но он понял. Арсений тяжко вздохнул и сел на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. — У твоего отца есть друзья, Антон. Друзья, которым он должен большие деньги. И мёртвый должник, тем более сидящий в тюрьме за убийство — бесполезен. Живой, находящийся на свободе и обязанный им всем — куда ценнее. Они его вытащили. Не потому, что он невиновен. А потому, что так выгоднее. В голове всё сложилось в единую, уродливую картинку. Пьяные звонки отца, его внезапные отлучки «по работе». Этот бизнес, о котором я никогда не спрашивал, но который всегда витал в нашем доме тяжким духом. — Они убили её… чтобы спасти его? — я сам испугался собственной догадки. — Нет, — Арсений резко встал и отошёл к окну, — не знаю, убил ли он её на самом деле. Причина не важна. Важно, что теперь он у них в долгу. По самую макушку. И его свобода — призрачна. Он в куда большей клетке, чем та, из которой его только что выпустили. Мне стало физически плохо. Я представил его. Отца. В нашей квартире. Ожидающего меня. Что он почувствует, когда я вернусь? Стыд? Злость? Благодарность за то, что я не сдал его, хотя мне и нечего было рассказывать? Или я просто очередная деталь в его новом, ужасном положении — сын, за которого тоже, возможно, придётся платить? — Я не могу туда идти, — прошептал я. — Ты должен, — Арсений повернулся. Его лицо снова стало твёрдым, учительски, — если ты не появишься, они начнут искать. И найдут тебя здесь. Мне не нужны такие проблемы. Ты и так наградил меня ими сверх всякой меры. Его слова ударили больнее пощёчины. Я понял. Моя сказка кончилась. Объятия, поцелуи, тепло его кровати — всё это было лишь антрактом. Занавес поднялся, и на сцене снова был мой личный ад. Я молча поднялся с кровати и начал одеваться. Руки дрожали, и я не мог застегнуть джинсы. Арсений наблюдал за мной, скрестив руки на груди. Никакой нежности, никакой поддержки. Только холодный расчёт. — Что мне делать? — спросил я, уже стоя в дверях. Отчаянная попытка выпросить у него хоть какую-то инструкцию, соломинку. Он посмотрел на меня своими бездонными голубыми глазами, в которых теперь плескалась лишь ледяная вода. — Выживать, Шастун. Как всегда. Только теперь ты понимаешь, что монстр под твоей кроватью — настоящий. И он ждёт тебя дома. Я вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. Я шёл, не чувствуя ног, к своему дому, к своему отцу. К человеку, которого вытащили из тюрьмы те, кому он должен. И я был частью этого долга. Молчаливым свидетельством. Соучастником. Дверь в подъезд была не заперта. Я поднялся по лестнице, и сердце колотилось где-то в горле. Перед своей дверью я замер. Из-за неё не доносилось ни звука. Тишина была хуже любых криков. Я вставил ключ в замок. Повернул. Щелчок прозвучал как выстрел. Моя рука на рукоятке онемела. Внутри была тишина. Та самая, густая и тяжёлая, что всегда висела в прихожей после его ухода. Только теперь она была наполнена не пустотой, а ожиданием. Он ждал. Ждал меня. И всё это из-за одного звонка. Одного сообщения. Арсений вышвырнул меня обратно в мой ад с холодной эффективностью палача. «Ты должен». Всего два слова, которые перечеркнули всё. Мысли закрутились вихрем, едкие и ядовитые. Неделя. Всего одна жалкая неделя. Я думал, это начало чего-то. Я позволил себе поверить, что его квартира — это щель, убежище. Я спал в его кровати, чувствовал его запах на подушке. А это был всего лишь пересыльный пункт. Место, куда меня определили на время, пока решалась моя судьба. И моя судьба оказалась вот за этой дверью. Я представил бабушку. Ту самую, в Норвегии. Анастасия Сергеевна говорила о ней как о формальности, последнем варианте. А что, если бы Арсений не приехал тогда в парк? Если бы он позволил мне просто исчезнуть? Сейчас бы я, наверное, уже сидел в аэропорту. Дрожал от страха, но хотя бы дышал. А не стоял тут, прижав лоб к шершавой деревянной двери, пытаясь услышать дыхание отца по ту сторону. Он просто отпустил меня. Зная. Зная всё. Зная, что вернуться туда, всё равно что войти в клетку с голодным зверем, которого только что выпустили из капкана. И этот зверь теперь зол вдвойне. И у него есть на это все права. Права отца. Права хозяина. Права человека, за которым пришли большие люди и которого вытащили, потому что он им нужен. Арсений видел мои побои. Слышал, как я задыхаюсь от паники. Сам целовал эти синяки. И теперь он отворачивается. Потому что я стал неудобен. Слишком большой риск. Его карьера, его репутация, его спокойная жизнь с внезапными поездками в Питер — всё это оказалось дороже. Он не бросил меня тогда, на улице, потому что чувствовал вину? Потому что я был его экзотической игрушкой? Глупым школьником, влюблённым в своего учителя? А теперь, когда игра пошла по-настоящему, когда на кону реальная уголовка и бандиты, он решает, что я не стою таких проблем? «Не нужны такие проблемы». Вот что я для него. Проблема. Я отпустил ручку и отшатнулся от двери. Сделал шаг назад. Ещё один. Спиной упёрся в холодную стену напротив. Он не просто отпускал меня в опасность. Он толкал меня в неё. Своими руками. Потому что так было проще. Так было правильнее с точки зрения его взрослого, выверенного мира. И самое ужасное, что я понимал, другого выхода у меня нет. Бежать некуда. Денег нет. Друзей… Дима? После его сообщения? Катя? Она уже давно меня стёрла. Это та самая земля, сквозь которую я хотел провалиться в самом начале. Только сейчас я понял, что она реальна. Это коридор моего подъезда. Это моя судьба. Я сделал глубокий, дрожащий вдох и снова шагнул к двери. Рука сама потянулась к карману, нащупывая пачку сигарет. Последняя затяжка перед казнью. Он был моим учителем. Он должен был научить меня чему-то хорошему. А вместо этого он научил меня последнему уроку: никому нельзя доверять. Даже тому, кто целует тебя в шею и говорит, что ты красивый. В конечном счёте, ты всегда остаёшься один. Наедине с монстром у себя дома. Я повернул ключ во втором замке. Громко, чтобы он услышал. Чтобы знал — я иду.