Орден Тринадцатых

***

Около семидесяти лет назад на окраинах государства N. вспыхнуло восстание против центра. Несколько тысяч глупцов взяли в руки оружие, собираясь свергнуть своих тиранов, делающих всё на благо общества, Комита и Урбуса. После подавления восстания Комит был разделён на двадцать одну Парту. В наказание за мятеж Тринадцатая парта, ставшая сердцем беспощадного бунта, была разрушена до основания. Мятежники, пытавшиеся укрыться, были найдены и преданы суду. Выживших не осталось.

***

       «ВНИМАНИЕ! ЧЕРЕЗ ПЯТНАДНАДЦАТЬ МИНУТ НАЧИНАЕТСЯ КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС! ВНИМАНИЕ! ПРОСИМ ВАС ВЕРНУТЬСЯ В СВОИ ДОМА И НЕ ПОКИДАТЬ ИХ ДО 6:00», — скандировал женский голос в громкоговорителях на улицах. Юноша, натянув капюшон посильнее, ускорил свой шаг до полу-бега. Встречаться на улицах ни с кем после комендантского часа — ни с обычными «ночными» обитателями двадцатой парты, ни с цензорами — ему совершенно не хотелось. К тому же, он сам до конца не понимал, что для него будет хуже.        На стенах полуразрушенных зданий сияли граффити. Три креста в ряд, под ними — невнятная рогатка, и всё взято в неровный круг. «Возмездие грядёт», — скандировали надписи рядом. «Возмездие», — думал про себя юноша, — «Да кому настолько будет не хватать мозгов, что он решится на возмездие! Слово-то какое нашли пафосное». Он не верил ни в какое возмездие. Никто из его друзей не верил в возмездие. Их надежда была похоронена ещё до их рождения прямо под завалами тринадцатой парты. Комит уже было не спасти — ни богу, ни дьяволу, ни новым мятежникам. Каждая пролитая капля крови Урбуса вызывала настоящий кровавый дождь в одной из парт. А у них дети, попытки выжить, голод и желание пробиться в люди. Пробиться прямо за высокие стены Урбуса.        Столица сияла неоновыми огнями. Их было видно из любой точки Комита. Точно Урбус специально сверкал, напоминая, что у них такого никогда не будет. Не будет сытости, не будет теплых кроватей и мягких подушек. Не будет рассекающих воздух, парящих над головами машин и быстрых поездов. Единственное, что грело жителей каждой парты, — это навязчивая мысль: «А может, в другой ещё хуже?».        Женский голос продолжал оглашать, сколько времени осталось до комендантского часа. Юношу он до одури нервировал! Ему казалось, что этот голос каким-то магическим способом умудрялся его замедлять, а ведь он уже бежал! До дома оставалось всё равно на пару минут больше, чем времени до комендантского часа. Он не знал ни одной молитвы, но про себя уже молил у всех высших сил, как персонажи его любимых книг, чтобы не встретиться с цензорами у дома. Убежать от них всё равно не выйдет — как бы юноша не старался, он был медленнее даже самой устарелой модели их машин, немного парящих над землей. Сенсоры тепла и движения, хватающие на прицел объект и не отпускающие его. Боже, как же это было страшно!        У него были друзья, которые силились убежать от цензоров, но те через пару мгновений уже сдавались, пораженные током. Хранители закона и порядка использовали свою излюбленную игрушку — нажмёшь кнопку и в объект летит небольшой дротик, активирующийся при соприкосновении. Счастливчик, получивший такой дротик в спину, тут же падал от разряда электрического тока. Кто-то неминуемо терял сознание. А дальше нарушителя тащили в инси, где его допрашивали и проверяли на предмет политической благонадёжности.       Если цензоры устанавливали, что общественности, Комиту и Урбусу ничего не угрожает, то нарушителя отпускали без особых последствий. Разве что делали интересную пометку на личном деле, которая отображалась в электронном паспорте — «Не уважает принципы и нормы, созданные для безопасности общественности, Урбуса и Комита со всеми его партами». Юноша был уверен, что получить подобную пометку хуже, чем лишиться всех пальцев или сразу руки. Тех, кто не уважает принципы и нормы Урбуса, в дальнейшем можно было привлечь за любой лишних чих — ведь они не уважают систему, созданную для их безопасности, а значит, способны сделать всё, что угодно, для её скорейшего и неминуемого распада.        «ДО НАЧАЛА КОМЕНДАНТСКОГО ЧАСА ОСТАЛОСЬ ТРИ МИНУТЫ, ПОЖАЛУЙСТА, УБЕДИТЕСЬ, ЧТО ВСЕ ЧЛЕНЫ СЕМЬИ НАХОДЯТСЯ ДОМА», — продолжал говорить высокий женский голос. Три минуты до момента, когда парта полностью погрузиться во тьму. Круглосуточное электричество и неоновые вывески — это для Урбуса. Им остается довольствоваться им с 6:30 и до 22:00. А до дома было ещё целых пять минут. Юноша ускорился ещё сильнее — он не понимал, что бьет по ушам сильнее: собственный пульс или голос диктора из громкоговорителей. Легкие уже жгло.        В их парте часто погибали от рака легких. В воздухе было слишком много различных вредных выбросов. В часть водоемов сливались отходы из Урбуса. Тем, кто жил на окраине парты, повезло ещё меньше — недалеко от их домов находилась масштабная свалка. Людей, приезжающих с окраин, было проще всего определить по влажным и плотным платкам, натянутым на лицо так, чтобы нос был спрятан от вредных выбросов и неприятных запахов.        Свет выключили. Юноша успокаивал себя тем, что до дома оставалось около минуты бега в таком темпе. Надо было начинать бежать раньше! Уже было слышно первые сирены — цензоры поехали на свою охоту. Он буквально влетел в свой одноэтажный покосившийся деревянный домишко. Крепко закрыл за собой дверь, спотыкаюсь об почту, закинутую почтальоном. — Вот черт, — выругался юноша.        Он устало тянется за свечой на тумбочке в коридоре. Молодой человек чиркает спичкой, поджигая фитилёк. Он подносит её аккуратно к конверту, пытаясь прочесть написанное на нём. «Вячеславу Карелину», — было аккуратно выведено на письме. Снова счета. — Я ведь уже платил в этом месяце, — тяжело выдохнул Слава, еле сдерживая приступ кашля.       Жить ему было не очень-то и легко. Для своих семнадцати лет, даже по меркам их парты, Слава не нормировано много работал. Ежемесячно ему приходили выплаты от правительства за потерю двух кормильцев на производстве — Урбус ценил тех, кто умирал на благо общества, Урбуса, Комита и всех его парт. Тех, кто жил на это самое благо, не очень-то и чтили. Но Карелину выбирать не приходилось: здесь либо жить, либо не жить.        Выделить деньги на оплату новых счетов (уже второй раз за этот месяц!) возможным не представлялось — Карелин и так третий день уже ни черта не ел. Он пытался отложить на лекарства — баллончик для купирования приступов астмы, выделенный правительством на месяц, почти закончился. Из ста двадцати вдохов осталось всего шестнадцать. И что-то Славе подсказывало, что из-за сегодняшней пробежки он потратит ещё один, если не два.        Впрочем, кому-то повезло куда меньше, чем ему: его лучший друг помимо работы жил всего на одно пособие. Ванечка тоже потерял двух родителей, только вот смерть отца идентифицировали, как последствия туберкулёза. И никого не интересовало, что он работал в условиях постоянной влажности! А штатный врач раз за разом отказывал в осмотре. А за маму выплаты поступали регулярно. Ванечка, правда, работал меньше, чем Слава: он решил учиться! Карелину, если честно, не хватило бы для этого мозгов. Он был сделан совершенно под другое… ему подходило работать руками, выполнять четко поставленные задания, а не работать головой.        Слава знал, что в их мире можно получить всё, что угодно, если работать. Ведь всё было сведено к ней — врачи были только при штате, лекарства в аптеке отдавали лишь по их рецепту! Абсолютно ничего без работы. — Надо заложить что-нибудь, — вздыхает Слава, разглядывая циферку на счетах. — Вырученное отдам на погашение счёта, отложенное — на лекарства, а есть…        Желудок пронзительно замурчал, напоминая о своём наличие и о своей пустоте. Боги! О чем можно думать, когда так сильно урчит желудок. Слава лезет в холодильник, надеясь, что там хоть что-нибудь появится. Плесневелый кусок хлеба. Если разрезать упаковку майонеза, то с внутренней стороны можно будет наскрести на кусочек. А каков шанс свалиться с отравлением? Сколько рабочих дней он проведет на больничном? Да что же делать…        Скрепя сердце, Слава всё-таки вытащил из холодильника кусочек хлеба и упаковку майонеза. Он тоненько отрезал слишком уж заплесневелые кусочки. Ладно, была не была! Антибиотики, вроде как, делали на этом самом пенициллине. А в Урбусе это вообще-то деликатес! От подобных мыслей становилось спокойнее. — Вот у нас совершенно не хуже, чем в этом самом Урбусе, — сам себя нервно и расстроенно убеждал Слава, разглядывая кусочек хлеба.        Он осторожно разрезает упаковку майонеза, собирая с упаковки остатки. На хлебе смотрелось вполне щедро. Точно он не экономил на еде! Точно не контролировал каждую капельку, которую добавлял в суп или салат, чтобы было не так пусто.        Карелин осторожно откусил маленький кусочек своего шедевра кулинарного искусства. Жевал он медленно, зажимая нос, чтобы меньше чувствовать вкус. Желудок вновь пронзительно заурчал, и Слава наконец проглотил еду. Кажется, даже не так плохо!        За окном мелькнула какая-то тень. Слава пригляделся. Он взял свечку и осторожно поднёс её к окну, но за ним уже никого не было. Точно ведь померещилось! Какой идиот будет шляться по улицам, когда по ним разъезжают цензоры? Да ещё и после комендантского часа! Там либо самоубийца, либо от голода у Славы уже начались галлюцинации. И он даже не представлял, какой вариант был более вероятным.        Комит после произошедшего семьдесят лет назад не рисковал нарушать приказы Урбуса. Тринадцатая парта была ведь стёрта с лица земли за то, что стала сердцем революции. «Нет, нет, не революции», — тут же поправил себя юноша в мыслях, — «Это был обыкновенный мятеж. Глупый и беспощадный мятеж за пустое!». Обитатели тринадцатой парты были просто глупцами, которые сами не ведали, чего хотели! Что бы началось, сумей они свергнуть власть Урбуса? Беспорядки, бесчисленные потери, разбой и грабёж… убийства! Это была бы настоящая смута! А сейчас… сейчас у всех было спокойствие и стабильность. «Да, у нас стабильно всё плохо», — проскакивает в голове.        Иногда Слава боялся даже собственных мыслей — вдруг кто-то сможет залезть к нему в голову? Но от них пришлось снова отвлечься: за окном снова мелькнула тень. Теперь уже Карелин смог разглядеть её отчетливее — там был невысокий молодой человек, скрывавший лицо за капюшоном. Слава поспешно отправил в рот ещё один кусочек своего бутерброда. Он уже не зажимал нос рукой в надежде, что это спасет от неприятного запаха и вкуса. Он надеялся, что неприятный аромат его вразумит и отрезвит настолько, насколько это было возможным. Тень ожидаемо исчезла. — Ну нет ведь у нас глупцов, которые будут шататься по ночам, когда по парте разъезжают цензоры, — успокаивал он себя вслух. — Это все из-за недоедания и недосыпа. К чертям лекарство! Как-нибудь протяну. Лучше куплю себе курицу. Сварю суп! Его надолго хватит… и сытно, и вкусно.        В окно постучали. Слава испуганно уставился на него — там действительно стоял мужчина. Или же это лишь плод его бурного воображения? Наказание от мозга за долгое отсутствие пищи. Или это плесень уже начала действовать? С опаской Слава отправил остаток своего ужина в рот целиком, продолжая активно жевать. Он не сводил глаз с мужчины за окном, тот чего-то ждал. А потом резко застучал активнее по раме.        Карелин нервно подошел ближе, распахивая окно. Мужчина без приветствия залез внутрь дома, по-хозяйски закрывая за собой оконную раму. — Извини за поздний визит, — улыбнулся он, поворачивая ручку на окне. — Я не успел добраться до дома, решил напроситься в один из домиков, пока меня не нашли цензоры. — Ты что, больной?!        Слава буквально взвыл. Не хватало ему получить пометку «неблагонадёжный» за какого-то идиота в его доме! А вдруг его ещё разыскивают. И как же Карелина поразило спокойствие незнакомца напротив! Точно ничего не случилось!        Мужчина в ответ лишь театрально приложил руку тыльной стороной ладони ко лбу. — Да нет, — пожал плечами он, — вроде бы здоровый. Не беспокойся, никто меня не ищет. Я не попался. Хотя… мигалки вдалеке я слышал, так что, скорее всего, только что ты спас мне жизнь. Прикинь, спас жизнь человеку, просто открыв окно. Мне кажется, что тебе стоит собой гордиться. — Меня из-за тебя прибьют!        Кажется, лучше всего на свете Слава научился нервно голосить. По крайней мере, это единственный вывод, который Карелин успел сделать о себе за сегодняшний день. Но незваного гостя, кажется, совершенно не смутила его реакция: он прислушивался, время от времени поглядывая в окно. — Не беспокойся, — отозвался он. — Ничего с тобой не будет. Если что, скажу, что влез в открытое окно, а ты проснулся и испугался, но выгонять не стал, чтобы никто не нарушал «нормы, созданные для безопасности общества, Урбуса и Комита со всеми его партами», — хохотнул гость.        Для большего спокойствия Славы гость задрал рукав болотного цвета толстовки, демонстрируя штрихкод на правом запястье. Штрихкод, являющийся паспортом гражданина. При сканировании аппаратом загорались все данные о человеке, чей штрихкод решили проверить. — Видишь, — улыбнулся он, — я не беспризорник. Я тоже гражданин Комита.        У граждан Урбуса тоже были такие же паспорта. Просто они выбивались на левой руке. Быстрый способ для цензора узнать, с кем он имеет дело. Ведь нельзя же будет ударить из токового пистолета гражданина Урбуса.        Когда Слава увидел штрихкод, ему правда стало спокойнее. Значит, за ним следит власть. А в их государстве невозможно быть преступником-гражданином, но оставаться на свободе. Благодаря системе штрихкодов, цензоры могли узнать абсолютно всё о человеке. Ведь именно его неповторимый штрихкод наносился на все его документы, договора, заключенные с ним, и прочее, прочее, прочее.        Скрыться и жить спокойно было практически невозможно. Благодаря штрихкоду человек попадал на работу, его пускали в крупные магазины, в аптеки, в общественный транспорт, в любые медицинские и государственные учреждения. Не было такого места, где можно было бы скрыться — цензоры видят, где ты, где ты был пять минут назад, а где и все минувших двенадцать лет. Скрыться было совершенно невозможно. — И что же ты забыл на улице в такое время, гражданин Комита? — недоверчиво переспросил Слава, разглядывая незваного гостя.        Его родители никогда не открывали дверь незнакомцам. Они никогда не пускали их домой. Сейчас же он сам открыл окно, впустил в свой дом совершенно левого мужчину. Слава сразу понял, что старше он его лет на пять минимум, а ещё явно лучше питается. Поэтому несмотря на то, что гость значительно ниже, Карелин не сомневался, что он будет значительно сильнее его. К тому же, Слава никак не мог ручаться, что спрятано у него в рюкзаке, что скрыто под толстовкой. Вдруг это начинающий маньяк? Или у него закончились деньги, и он решил обокрасть какого-нибудь доверчивого добряка? — Я ведь сказал уже, — невозмутимо отозвался гость. — Я задержался на работе, не успел домой до комендантского часа. Вдалеке послышались сирены, и я решил попроситься хоть к кому-нибудь.        Слава продолжал смотреть на гостя с осторожностью. Единственное, что его успокаивало, — к ножам и вилкам Слава был ближе, чем незнакомец напротив. При защите своего жилища можно было использовать вообще любые методы обороны, даже убийство. Главное, убедительно подать, почему это было крайне необходимо в сложившейся ситуации. Как минимум, это должно было быть сделано для защиты правил и норм, выработанных для комфортной жизни общества, граждан Комита и Урбуса. — Слушай, — обратился к нему гость. — Я не хочу доставлять тебе неудобства. Я сам впервые опоздал домой к назначенному часу. Я не хотел нарушать эти правила, но мне хотелось заработать больше. Я не мог уйти с работы, зная, что я потеряю деньги. Они вновь разослали эти дурацкие счета. А у меня сестра болеет, понимаешь? Мне нужно купить ей лекарство. Мне просто нужно накопить на гребанное лекарство.        Слава прекрасно его понимал. Он сам по этой же причине чуть было не опоздал домой. Напор спал. Осталась элементарное сочувствие. Видно, сейчас мужчина напротив него обеспечивает не только себя, но и болеющую сестру. Карелин прекрасно понимал, что и себя одного обеспечивать, работая сверхурочно, это большой труд. А тут сразу двоих! Боги, какой же кошмар. — Я… — начинает Слава, протягивая руку гостю. — Нет! — внезапно перебивает он. — Лучше, если мы не будем знать имен друг друга. В случае чего, ты так останешься в безопасности. Я вломился, а ты спал, и ты понятия не имеешь, кто я такой.        Говорили они почти шёпотом, чтобы их не могли подслушать даже стены дома. Иногда Карелин совсем слабо различал слова, которые произносил гость. Но сейчас его посыл был более, чем благородным. Он был готов за свою ошибку получить лишнюю статью — проникновение в чужое жилище. Лишь бы никак не подставить человека, который ему помог. До Славы только дошло, что для незваного гостя всё было действительно так — Карелин спас ему жизнь, просто открыв своё окно.       Тогда Слава позволил себе разглядеть гостя без излишней предосторожности. Бритый, носатый, глазастый. В огромной толстовке с капюшоном и массивным рюкзаком на плечах. Все одежда на нём была в темных оттенках, словно чтобы сливаться с местностью, — по крайней мере, с кухней незнакомец сливался хорошо. Темно-зеленая, кажется, кофта, джинсы, скорее всего, чёрные или темно-серые. Что было у него на ногах, к сожалению, разглядеть не получалось.        Славе казалось, что ему было около двадцати пяти, может, немного больше. А может, ему было и меньше, просто тяжелая работа и общая усталость неминуемо придавали возраста.        Карелин хотел сказать что-то ещё, но в дверь постучали. «Гражданин Карелин, пожалуйста, откройте», — зазвучал практически механический голос с той стороны двери. Гость испуганно вцепился взглядом в Славу — сейчас его жизнь исключительно в руках Карелина. И что же делать?        Времени думать у него не было, нужно было как можно быстрее открыть дверь. Поддаться страху или рискнуть ради человека, которого он видит впервые в жизни? А что будет с его сестрой, если он попадется? Черт, черт, черт. Слава указал гостю наверх, а затем на трухлявую лестницу полукругом. Гость кивнул, поспешно направляясь к ней. Карелин удивился — двигался он абсолютно бесшумно.        Стук повторился. Механический голос зазвучал вновь: «Господин Карелин, пожалуйста, откройте дверь или мы будем вынуждены вскрыть её во имя безопасности общества, Урбуса и Комита со всеми его партами». Карелин на ватных ногах пополз к двери, отворяя её. На пороге стояли цензоры.        Идеальная белая униформа. Золотой прямоугольный значок на груди с черными буквами «Цензор». Господи, что же им от него нужно? — Разрешите войти? — тихо спросил цензор. — Конечно, — отозвался Слава, впуская их в дом.        Два человека зашли, ритмично скрипя половицами. Они окинули взглядом комнату. Как же Слава был счастлив, что окна у двери были завешены плотными шторами. Увидеть гостя, заглянув в окно, они никак не могли. — Вы ничего подозрительного не видели? Вас никто не беспокоил? —спросил второй цензор. — Я спал, — тихо отозвался Слава, цепляясь взглядом за оружие на поясе цензора. Выстрелит — ударит током, и он никуда не убежит. — Вымотался на работе, пришёл и сразу вырубился. — Спали? — удивленно спросил другой цензор. Его голос скрипел, как старый механизм. — Спали без ужина? — Я не успел ничего купить, — подтвердил Слава. — Задержался на работе, времени хватало только на дорогу до дома.        Цензор по-хозяйски прошел к кухне, которую не ограждала ни дверь, ни стена от гостиной. Ограничителем был только стол, за которым время от времени Карелину удавалось поесть. Слава знал, что его интересует совершенно не интерьер — он смотрел на пол, он искал следы.        Потом цензор всё-таки распахнул холодильник. Там действительно не было ничего съестного. — Обязательно завтра плотно поешьте, — посоветовал он. — И не забудьте купить продукты. Комит нуждается в людях, которые способны работать, а не умирают от истощения. — Я делаю всё на благо Урбуса и Комита со всеми его партами, — уверенно говорит Слава. — Поэтому предпочёл побыть голодным, чтобы не нарушать комендантский час ни на минуту. — Это похвально, — отозвался второй цензор. — Хорошего вам вечера, отдыхайте. — Спасибо, — произнёс Слава.        Карелин закрыл за цензорами дверь и улёгся на диван. Он лежал так минут десять точно, дожидаясь, когда они уедут достаточно далеко. Цензоры время от времени заглядывали в дома, проверяя на нарушения жильцов. Не часто, только если им этого особенно хотелось. Когда миновало и пятнадцать минут, Слава заставил себя встать с кровати. Борясь с головокружением от голода, Карелин дошёл до кухни. Он взял свечу, направляясь к скрипучей лестнице. Каждый его шаг отдавался характерным скрипом. И как незваный гость преодолел её, не издав ни единого звука?       Карелин окинул второй этаж взглядом. Он прошёлся со свечой по двум комнатам, но ни в одной из них не было признаков жизни. Только открытое нараспашку окно — гость сбежал, не прихватив с собой ничего ценного. Слава выглянул наружу — темные улицы города, обесточенного до утра. Абсолютно пусто. Ничего необычного или хотя бы немного примечательного — только лишь погасшие фонари.