Орден Тринадцатых

       Слава вдыхает поглубже, разглядывая свои руки, перепачканные в черной пыли. Сейчас он выглядел не лучше, чем любой беспризорник на улицах своей родной двадцатой парты. На экране во всю стену крутились картинки из Урбуса с крупной подписью: «Вы работаете на благо столицы». Славу от этого уже тошнило. Правда, скорее всего, в большей степени его тошнило от голода. Несмотря на просьбу цензоров, Карелин так и не зашёл себе с утра за завтраком. Зато сейчас он был полон решимости расщедриться на скромный обед в их столовой. Цены здесь действительно были ниже, чем в магазинах. Да и, платить на месте было не нужно — цена обеда вычиталась из грядущей зарплаты. Так что для его кармана это будет менее ощутимо. Более того, он даже сможет сегодня погасить налог, который потребовали второй раз за месяц. Кажется, ответственный за его парту — мудрый и великодушный рекс — решил обустроить свою резиденцию. Других причин, зачем им нужно было выплачивать деньги во второй раз за месяц, Слава не видел. Хотя, возможно, он был просто глуп и слеп. Ровно также глуп и слеп, как и другие жители его любимой двадцатой парты Комита.       Уйти с работы сегодня полагалось пораньше — в городе был праздник. Семьдесят один год назад Урбус смог подавить восстание глупцов и мятежников из отдаленной, тринадцатой парты. Хотя отдалённой она была лишь для столицы. Для Славы тринадцатая парта была почти соседней, из-за того, что власть второпях во время восстания делила их на парты, называя их в совершенно хаотичном порядке. Им надо было разделить людей, построив между ними высокие заборы. Именно из-за этого территории были поделены даже на совершенно разные по размеру треугольнички. Одну из самых крупных, двадцатую парту, с тринадцатой разделяла лишь маленькая полосочка восьмой. Из-за её небольшого размера и заборчик между ними был совсем хлипенький.        Двадцатая парта была на юге. С запада она соседствовала с крошкой-восьмой, а восточнее неё сразу была вторая. Стена, отделяющая государство от всего остального мира, начиналась с шестой парты — западной соседки тринадцатой. Заканчивалась эта стена на стыке чертой и девятой парт. Четвертая была восточной соседкой второй парты. Удивительно, ведь третья и первая парты были, считай, самыми северными из двадцати одной парты Комита.        Впрочем, Слава считал, что южным партам повезло намного больше, чем всем остальным. Стена была выстроена полукругом, а это значит, что ни тринадцатую, ни восьмую, ни двадцатую, ни вторую, ни большую четвертую она на защищала. Им были доступны леса. Конечно, их отделили от них небольшим проволочным забором, но за семьдесят лет на нём появилось слишком много отверстий, через которые даже Слава со своим немалым ростом мог пролезть. Поэтому наличие этого небольшого заборчика совершенно никак не обеспечивало защиту от чего бы то ни было. Карелин вообще про него частенько забывал. Конечно, ровно за территорией двадцатой парты начиналась огромная свалка, но вот тринадцатую и восьмую, вторую и четвертую окружал красивый живописный лес.        Слава упорно отмывал руки в туалете. Полностью избавиться от грязи у него не вышло, но хоть не стыдно было появляться за столом. Он направился к пункту выдачи блюд — взял себе луковый суп и небольшой кусочек варёного мяса, чтобы организм не забывал, что такое «белок». После работы он обязательно оплатит налог, а на оставшиеся сбережения купит себе немного овощей для супа, небольшой кусочек мяса туда же, а ещё много куриных яиц. Это ведь идеальное решение! В них есть белок, и они сытные. Можно сварить, а можно пожарить.        В столовой никто не разговаривал между собой. Все медленно жевали, поглощая то, на что им хватило средств. Каждый старался не отвлекаться от приёма пищи, чтобы желудок точно запомнил, что они ели сегодня. По окончанию обеда, всех погнали на площадь — слушать приехавших из Урбуса гостей. Явка, конечно, была не обязательной, но на тебя будут подозрительно смотреть, если ты там не появился. Так сказать, добровольно-принудительное посещение.        До места назначения Карелин пришёл одним из первых. Многие всё-таки убежали по домам, чтобы привести себя в порядок. Почему-то им было стыдно появляться перед столичными не в «парадном». Слава же держал в голове мысль, что именно так он работает на благо Урбуса, а значит, в этом нет ничего постыдного. Ну и, сказать по правде, парадных вещей у него и не осталось — из всех вырос. Мама, пока ещё была жива, следила за наличием парадных вещей у Славы. Карелин же не считал целесообразным тратить на это лишние деньги. Многие оставляли парадные костюмы своих родителей, но Слава сам настоял на том, чтобы отца хоронили в том самом праздничном наряде. Иногда ему казалось, что умереть намного лучше, чем жить здесь. Во всяком случае, вспоминая измученного отца, Карелин был уверен, что оказаться где-либо «не здесь» — это уже настоящий праздник.        Цензоры замученно замазывали что-то на стене, перед которой рабочие из Урбуса установили сцену. Слава подошёл поближе, разглядывая яркие красные и черные линии, виднеющиеся из-под тонкого слоя белой краски. Три креста, под ними — рогатка, а весь рисунок взят в круг. «Возмездие грядёт», — само собой зазвучало в голове юноши. Она выглядела намного более аккуратно, чем обычные граффити в закоулках парты. И размер был намного масштабнее, казалось, что художник захотел разместить свой шедевр на всю стену. — Какому-то идиоту явно не поздоровится, — тяжело вздохнул Ваня, материализовавшийся рядом точно из воздуха.        Светло выглядел намного приличнее, чем он. Ваня выглядел даже свежим, точно не тратил день на учебу. Карелин же, по сравнению с ним, был похож на беспризорника с окраины парты. Черт, может, стоило все-таки дойти до дома? Принять душ, чтобы вновь удивляться счетам за воду, надеть что-то более «парадное», чем рабочая форма? Причесаться ещё. А сейчас же Слава даже сам себе совершенно не нравился, страшно подумать, как оценивали его окружающие. — Ты какой-то слишком бодрый сегодня, — заявил Карелин, внимательно рассматривая друга. — Есть особенный праздник? — Ага, — кивнул Светло, — победа Урбуса над чудовищами-повстанцами, — ухмыльнулся он. — В честь этого великого дня мне дали выходной на учебе, — продолжил Ваня, не скрывая радости на лице, — я выспался и хорошо позавтракал. Думаю, сегодня в честь этого дня нам снова раздадут пайки, тогда праздник будет и завтра.        О, пайки! Целый набор продуктов на семью и совершенно бесплатно — очередной способ Урбуса задобрить парты Комита. Конечно же, за умерших на производстве и «на благо общества, Урбуса и Комита со всеми его партами» полагались дополнительные позиции в списке пайка. Доставлялись они цензорами уже во время комендантского часа, когда город вновь становился обесточенным — так они могли быть уверены, что все будут дома. Славе полагалось чуть больше десятка пакетов молока, около семи банок тушёнки, банка сгущённого молока, упаковка макарон и гречки, буханка свежего белого хлеба. Если повезет, то в заветную спасительную коробочку положат лекарство, купирующее приступ астмы, и хотя бы немного кофейных зерен. Тогда Карелин сможет отложить деньги на новые «непредвиденные» налоги. Ну или на покупку новой кровати — от имеющейся уже болела спина.        Слава знал, что долголетие — это проклятье для Урбуса. Комит же таким похвастаться не мог — гибли все: кто-то раньше, а кто-то позже. И совершенно не ясно, кому из них повезло больше. Бесконечные болезни от тяжелой работы и отвратительных условий для жизни. Карелин не знал, какой приступ астмы станет последним. А может, все станет совсем тяжело, и он заболеет чем-то вроде туберкулёза?        А ещё Карелину казалось, что такие мысли посещали только его беспокойную голову. Ваня никогда не обсуждал с ним подобное, а где-то ещё и заикнуться о таком было страшно. Слава старался замазать в своей голове подобные мысли так же, как замазывали на стене за сценой три креста и рогатку, объятые в кружок. — Как думаешь, для чего их рисуют? — с интересом спрашивает Карелин, поворачиваясь к Ване. — Не знаю, — невозмутимо пожимает плечами тот. — Кому-то скучно по ночам и…        Дальше Карелин совершенно не слушал — в собирающейся толпе он заметил знакомую бритую макушку с выдающимся носом в профиль. Слава, не обращая внимания на монолог Вани, стал пробираться через появившихся на площади людей к фигуре, испортившей его вчерашний спокойный вечер. Карелину были необходимы объяснения: куда он исчез, как бесшумно поднялся по лестнице и выпрыгнул из окна, скрываясь в темноте погасших фонарей. Громкое «Эй, ты куда?» от Вани было успешно проигнорировано. Вчерашний незваный гость, заметив Карелина, приближающегося к нему, пошёл прочь из набежавшей толпы.        Слава понимал на каком-то интуитивном уровне, что тот не убегает, просто создаёт им пространство для разговора тет-а-тет. Незнакомец точно играется, увлекая Карелина прочь от площади, прочь от людей, завлекая в неизвестную игру. Иначе как объяснить азарт, вспыхнувший в его крови за считанные секунды? — Эй, — окликнул он вчерашнего гостя.        Тот на секунду обернулся, давая Славе понять, что он — именно тот, кого Карелин ищет. Портрет ярко вспыхнул в сознании юноши, заставляя его опешить. Родные развалины бежевым пятном расплывались за чертами лица вчерашнего гостя: пушистые ресницы чёткими полосами отражались на синей радужке, бросающаяся в глаза горбинка носа придавала образу законченность и целостность, а уголки припухлых губ в эту самую секунду точно растянулись в усмешке. В сознании юноши появился новый факт, оставляющий после себя множество вопросов. Слава был уверен — он видел его до вчерашнего вечера.       Поняв это, Карелин ускорил шаг, а мужчина скрылся за поворотом. Стоило вновь найти его спину в толпе, как Слава тут же перешёл на бег. Наконец он схватил вчерашнего гостя за плечо, заставляя повернуться к себе лицом. Слава ждал возможности задать все появившиеся вопросы. Казалось, что она была у него уже в руках, но перед ним стоял совершенно другой мужчина.

***

— Мне показалось, что…        «…что я увидел человека, которого впустил в дом во время комендантского часа, а он сбежал через окно второго этажа, когда пришли цензоры», — закончил Карелин мысль у себя в голове. Глупости какие! И в этом он собрался признаваться на площади, кишащей хранителями правопорядка? Нет, он, само собой, не самый мудрый человек на свете, возможно, он даже глуп во многих аспектах жизни, но не настолько. Слава лишь тяжело вздохнул, пряча лицо в ладонях. Кажется, это первый раз, когда придётся соврать Ване. — Показалось что? — спросил Светло, не в силах дождаться нормального ответа от Карелина. — Что там мой новый коллега, — отозвался Слава, наконец поднимая глаза на Ваню, но тут же уводя их на площадь. — Он одолжил мне обед, сказал, что не голоден и ушёл, а я не ел четвёртый день. Хотел его поблагодарить, но обознался. Или… или просто потерял в толпе и зацепился взглядом за другого мужчину, не знаю, — растерянно повёл плечами Карелин.        На площадь стекалось всё больше людей. Слава слышал крики детей. И среди этой разрухи заводить ребёнка! Карелин бы никогда на это не согласился. Конечно, сначала его посещали мысли, что он просто слишком молод для того, чтобы планировать семью. Но со временем стало понятно — он не собирается здесь ничего строить. Себя бы прокормить! Какая речь может идти о детях, когда у них нет даже чистого воздуха и электричества по ночам?        Карелин прекрасно чувствовал себя в одиночестве. Ему для счастья не нужно было ни жены, ни подружки. Карелин прекрасно мог получить поддержку и от Вани. Правда он, в отличии от Славы, хотел когда-нибудь найти своего человека. Карелин совсем не понимал зачем: им ведь и вдвоём общаться хорошо! Светло тогда расходился на долгие монологи, мол, «это другое». А Карелин искренне не понимал, что там могло быть такого «другого». Поддержка? У них она есть. У них есть ещё и забота, понимание, классные шутки, никакой трепки для нервов, которая мешает работе. Его папа всегда повторял, что ничего не мешает работе больше, чем бесконечные семейные конфликты.       Только вот Ваня говорил ещё и об объятиях, поцелуях, сексе. А Слава понять не мог, неужели в объятиях есть какая-то разница? Неужели он не может обнять его достаточно крепко? О поцелуях говорить было бесполезно — Слава, погруженный в работу, до сих пор ни с кем даже не пробовал целоваться. А мысли о занятиях любовью его вообще вводили в краску и немой ужас: это ж надо захотеть перед кем-то раскрыться настолько, чтобы продемонстрировать своё тело! Своё не идеальное, своё самое обычное тело.        Все возрастные потребности прекрасно устраняла его рука. И Карелин совершенно не понимал, зачем в этом интимном процессе кто-то лишний. Но Светло лишь отстраненно махал рукой — поймёшь однажды. Может, конечно, и поймёт. Но вот детей заводить точно не станет! — И зачем кто-то оставляет эти дурацкие надписи, — бурчит Слава себе под нос, разглядывая мужчину, поднимающегося на сцену. Теперь за его спиной был идеальный белый фон, а не тот самый рисунок, бросающийся в глаза на всех улицах его родной двадцатой парты.        Интересно, в других партах тоже такие кресты были? Или они придумали свой символ? А может, дух борьбы поселился только у них среди развалин, приняв их за продолжение мятежной тринадцатой парты? Что ж, и это было вполне вероятно.        Наконец приехавший из Урбуса консул появился на сцене. Карелин плохо разбирал то, что тот говорил, хотя звук был потрясающим. С каждого уголка площади можно было разобрать всё, что он говорил. Про величие, про благо народа Урбуса и Комита со всеми его партами, про общественное спокойствие и единый живой механизм. Урбус — мозг, позволяющий организму существовать. Цензоры — кости, не дающие ему расползаться. Комит — сердце, качающее кровь. Звучало что-то про пожертвования семьям всех тех, кто погиб на благо народа на производстве. Значит, и Славе дадут деньги. Он механически хлопал вместе со всей толпой, не желая вслушиваться в слова. Карелин глазами бегал по толпе в поисках мужчины, посетившего вчера его дом через окно. Не мог же он просто раствориться в воздухе! Или мог?        Голос консула стал жёстче. — Но не все ценят спокойствие, подаренное Урбусом Комиту и всем его партам, — холодно произнёс он. — Некоторые хотят вернуть время насилия, голода и смертей, во имя неизвестной цели. Они хотят разрушить систему, дающуюся каждому всё, в чём он нуждается.        Консул продолжал говорить о преступниках, желающих задушить народ Комита. Идеальный чёрный костюм сильно выбивался на фоне развалин двадцатой парты. Белые пушистые соцветия гипсофилы становились ярче на фоне аспидно-черной атласной ткани. Даже костюм смотрелся более живым и настоящим, чем консул с его бледной кожей. — Надо же, они испугались пары надписей, — послышался испуганный шепот в толпе. — Тише ты, — одернул мужчину женский голос. — Если боятся, значит, есть чего. Может, всё это… правда?        Слава обернулся. Там стояла семья — муж с двухгодовалым ребёнком на руках, жена, крепко сжимающая ладонь своего супруга и две маленькие девочки немного впереди них. — Извините, — тихо уточнил Слава. — Правда что? — О выжившем из тринадцатой парты, — тихо прошептала женщина. — Что он вернётся с возмездием.        Муж женщины дёрнул её за руку, заставляя замолчать. Она испуганно прикрыла рот ладонью. В уголках глаз стали собираться блестящие слезинки.        Карелин обернулся вновь на голос консула. Выживший. Бред! Какой же это несусветный бред! Они верят в какого-то выжившего после того, что произошло в тринадцатой парте. В школе это показывали на самом первом уроке в первом классе. А дальше каждый первый день учебного года. Тринадцатая парта захлебнулась в собственной крови. Став сердцем бунта, она получила в подарок звездопад из бомб, превративших её целиком в горстку пепла. Никто бы не успел сбежать. Никто бы не успел выжить.        Бомбы на родные просторы превращают толпу в стаю разъярённых собак. Никто в нынешнем Урбусе тогда бы не отпустил ни одного выжившего. Каждого, кто имел хоть какое-то отношение к мятежникам, замучили бы до смерти — будь он хоть родственником, хоть другом, хоть соратником.        Но всматриваясь в рисунки среди родных развалин, Слава испытывал надежду. Почему-то хотелось в это верить. Может, это правда? Может, хоть кто-то сумеет противостоять Урбусу? Может, хоть кто-то спасёт парты от неминуемой гибели на производстве?        Слава тяжело вздохнул. Конечно, верить в это было соблазнительно, никто и не спорит. Только вот и тяжело осознавать, что всё это не больше, чем слухи, рождённые людьми ради надежды на лучшее. Пока есть надежда, жизнь не кажется такой невыносимой. Появляется ощущение, что кто-то да вытянет из непроглядной тьмы, а тогда уже и можно будет надеяться на пресловутое и заезженное «всё хорошо». Пока что ничего не хорошо, но вот потом-то обязательно станет!        Консул продолжал говорить, только с каждой его фразой к горлу Славы всё сильнее подкатывал рвотный рефлекс. Интересно, какое наказание будет уготовлено для него, если его стошнит прямо на этой вычищенной площади? Как быстро они поймут, что дело не в питании, а в речи приглашённого из Урбуса человека? Настолько зазубренный текст, что тошно. Но его надо вынести. Вынести так же, как и остальные речи — на новый год, на день единства, на день рождения Урбуса. Ведь если он выносил эти, то, без сомнения, сможет и другие, верно? И это может продолжаться до бесконечности.        Когда речь заканчивается, цензоры выводят консула со сцены, беспокоясь, кажется, что слишком много детей захотят посмотреть на важного дядю. В детстве Слава тоже этого хотел. Его привлекала чистая одежда с иголочки, сделанная ровно под него. Не на вырост, не с чужого плеча, а именно по его фигуре. Его привлекала бледная кожа, которой не обладал ни один мужчина из его парты. Конечно, именно загорелых людей он тоже не знал. Зато видел множество мужчин, перепачканных в золе и в пыли, с запёкшейся кровью из-за ран на производстве. Он видел инвалидов, он видел астматиков, он видел умирающих от голода, а не людей с приятной худобой, придающей утонченности. Он видел щеки, перемазанные в крови, а не милый румянец. И в каждом из них было больше человеческого и настоящего, чем в приезжающих белоручках из Урбуса. Они для них были развлечением, куда приезжали поглазеть, точно здесь был зоопарк, а не жили живые люди. Дикари, облачившиеся в дорогую одежду и мнящие о себе, что именно они короли.        Толпа стала расходиться по домам, а Карелин побрёл в магазин. Надо было наконец купить продуктов. Ванечка увязался следом за ним, явно недовольный задумчивостью друга. Обычно тот был повеселее. Отсутствие привычных шуток и колкостей не на шутку перепугало Светло. Тот ведь ещё и унёсся за непонятным мужиком непонятно куда!        Слава шёл, цепляясь взглядом за рисунки на стенах. Возмездие, возмездие, кресты, рогатки и кружочки. И что всё это значит. Почему именно этот символ? — Как думаешь, почему именно рогатка? — спросил Карелин у друга, кивая на рисунок на стене. — Это «Y», а не рогатка, — поправил Ванечка, цепляясь взглядом за рисунок. — Всё из-за слухов этих. — И что за слухи?        Погруженный в работу и выживание Слава совершенно не слушал никаких разговоров вокруг себя. Ему элементарно было некогда. Фундаментальные потребности вытесняли даже желание общаться с людьми. — О выжившем из тринадцатой парты, — пожал плечами Ваня, нервно оглядываясь: мало ли, их подслушивают цензоры или видео-дроны? — А, — протянул Карелин. — Я слышал сегодня на площади. — Его называют «Окси», — продолжил Светло. — У нас в университете много теорий, почему именно так, но официальной версии, так сказать, у нас нет. Так что кружок — это «О», кресты — это «кс», а рогатка — это «Y» или «И». Они просто пишут «Окси», как фанаты. — Типа ждём? Спасай нас? — Скорее, они говорят, что они знают, что он есть, что он прячется прямо здесь, прямо в нашей двадцатой парте.        Слава удивлённо оглядывается. И этот новоиспечённый спаситель Комита, несущий возмездие Урбусу, прячется прямо здесь? — Знаешь, если честно, то это звучит, как бред, — устало тянет Карелин. — Ему ведь тогда было бы уже больше семидесяти.