Закрой за мной дверь, я ухожу

      — Джисон-а, Джсион-а, Джисон-а, — лепечет Минхо где-то над макушкой невысокого и пухлощёкого Хан Джисона: его маленького, очаровательного Хана, от которого всегда пахло свежим кофе из уютной забегаловки напротив и ароматными, пряными булочками — определённо с корицей или мягкой ванильной начинкой. И пускай Ли никогда не был склонен к какой-то излишней сентиментальности или чувствительности, почему-то именно с «Ханни» — так он в шутку называл своего друга — парень мог позволить себе подобную слабость. А слабость эта сейчас очень серьёзно и сосредоточенно смотрела в экран офисного компьютера и уже как несколько часов подряд не отрывалась от работы. — Можешь сегодня сделать за меня отчёт, пожалуйста? Я так вымотался. — Ли чуть ли не мурлычет, кладя голову прямо на плечо сидящего за бумагами коллеги.       — Слушай… у меня работы ещё до жопы, скорее всего допоздна сегодня задержусь. Так что давай как-нибудь сам. — Джисон закрывает глаза и крепко-крепко жмурится, давя себя на виски. — Извини, ладно? — Минхо понимающе кивает, задерживается ещё на несколько секунд на плече Хана, снова кивает и уходит к себе. Уходит к разбросанным папкам с делами, графикам, к полупустой кружке чая и недоеденному сэндвичу — его единственному приёму пищи за сегодня. Он, в общем-то, тоже безбожно, сильно устал. Хоть волком вой, если честно. Дни проходили слишком одинаково, муторно, просто ужасно невыносимо — вот они, прелести взрослой и осознанной жизни без возможности даже полноценно поесть. Всё такое серое и гнетущее, а радует лишь маячивший где-то спереди родной затылок. Человек, что скрашивал будни своим присутствием, человек, что раз за разом прояснял мысли и сознание Минхо, когда ему становилось тяжело.       Ли нравилась какая-то детскость, лёгкая невинность во внешности Джисона: беличьи щёчки, милая, до одури притягательная широкая улыбка дёснами, большие, будто бы удивлённые всему на свете, глаза. Блестящие, весёлые, живые, искрящиеся. Рядом с ним он и сам чувствовал себя чуточку живее. Его каждый раз уносило холодным прибоем в самое сердце океана, словно все насущные проблемы исчезали, улетали куда-то далеко-далеко, — неважно, куда, лишь бы улетали — а ты возвращался в беззаботное детство, где как ни в чём не бывало носился с друзьями по двору, гоняя грязный от песка и дорожной пыли мяч. Джисон собирает Минхо по кусочкам. Он тот, кто делает его более полноценным, тот, кто помогает ему становиться лучше, помогает жить и не сдаваться даже в самые трудные времена.       Ли никогда не забудет, как он, совсем потерянный и разочарованный в жизни, уже почти что отчаявшийся, встретил весёлого восемнадцатилетнего парнишку в их академии. Парнишку, для которого всё было настолько страшно и в новинку, что он и не общался ни с кем, боясь абсолютно всего и вся вокруг него. Стеснительный, неловкий, вечно опаздывающий и теряющийся в витиевато-длиннющих коридорах их корпуса. И до того он казался со стороны забавным, что хотелось только одного: потрепать этого невысокого и нескладного ребёнка по голове, по-доброму смеясь.       — Кофе будешь? — протянув руку с горячим пластиковым стаканчиком, спрашивает Минхо и подсаживается к тогда ещё совсем зелёному первокурснику. — Ли Минхо.       — О… я… спасибо. — Хан как-то неловко улыбается, поджимает плечи, после чего забирает из чужих рук предложенный напиток. — Я… ну… Хан Джисон. Да... вроде это всё ещё моё имя       «Подумать только… уже как шесть лет знакомы».       Конечно, Джисон больше не тот маленький, смешной первокурсник, а вполне себе ответственный и серьёзный сотрудник с крепким телом, разительно отличающимся от его немного детского лица, но в глазах Минхо он всё ещё видится восемнадцатилетним ребёнком, каждый раз при обиде надувающим щёки.       И всё-таки, да, с Ханом было тепло чуть ли не до бабочек в животе.       Парень считал, что на двадцать шестом году жизни в нём уж точно не должно было быть места для каких-то подростковых глупостей и чувств, но именно они все пролетевшие года не позволяли ему окончательно потонуть в своих проблемах, в своей голове: мысли в ней пугают, вызывают мурашки, а оставаться с ними наедине не хотелось от слова совсем. Поэтому у него есть его маленький, хорошенький Хан Джисон, его Ханни, к которому он, возможно, уже много лет испытывает совсем не дружеские чувства, но всё-таки чувства — чувства нежные, глубокие, необъятные. Хан сильный и даёт надежду. Она ощущается как что-то, что приятно и вязко обжигает рассыпанную на части душу. Странно, наверное, когда подобный спектр эмоций у тебя вызывает коллега и друг из академии, но почему-то Минхо казалось, что это всё правильно, так и должно быть. И никак иначе.       — Ханни, — голос тихий, немного замученный, но всё ещё со сладкой ноткой затаившегося внутри озорства.       — М?       — Останься сегодня у меня, пожалуйста.       В офисе, ярко освещённом холодным светом, было пусто и совсем уж тихо — можно даже услышать трепыхание пушистых ресниц Джисона — поэтому Минхо без какого-либо неудобства и лишних глаз с ушами мог с нежностью в голосе попросить своего друга о таком маленьком, как будто бы интимном одолжении.       — Да, конечно. — Хан хлопает глазами и устало вздыхает. — Попросим Криса подвезти нас, он не ушёл ещё.       — Угу.       Он устал, ужасно, отвратительно устал, но зато окончание дня вполне ничего себе. Скоро всё пройдёт. Как только он обнимет Хана. Всё пройдёт.       — Добрый вечер, малышня, — небольшой офис тут же наполняется ароматом дорогого сладко-древесного мужского парфюма: его запах обволакивает, щекочет нос, проникает куда-то под лёгкие и наполняет тебя странным чувством нежности, одновременно заставляя ощутить непозволительно жгучее влечение.       — Привет! — Джисон наигранно дует щёки и бросает недовольный взгляд на широкоплечую фигуру, разрушившую их с Минхо интимную атмосферу. — Если я младше тебя на четыре года, это не значит, что я малышня.       — Малышня~ — подтверждает Ли, улыбаясь уголком губ. — Чан, а ты чего сегодня пораньше не ушёл?       — Кхм… ну… там с девочкой трудный случай. Изнасилование, — их штатный психолог, Крис, непроизвольно дёргается. — Совсем ещё ребёнок, смотрела на меня такими испуганными глазами. Умоляюще. Я её только что спать уложил в своём кабинете, до утра здесь останется.       — Чёрт… он сейчас плакать начнёт. — Минхо встаёт со своего места, медленно подходит к Чану и кладёт свои руки ему на плечи. — Бан Кристофер Чан, ты психолог или как?       — Да, но... — Бан оступается. — Ладно, ничего. Просто стресс сильный, вот и разнервничался. Случается иногда.       — Иди сюда, — теперь в разговор подключается Джисон, возникая перед растрогавшимся мужчиной и заключая того в свои тёплые-тёплые объятия.       Их психолог, несмотря на весь свой серьёзный внешний вид и фактурное, атлетичное тело, был очень сентиментальным. Он словно поздняя весна, всем своим видом кричащая о скором наступление лета: тёплая, цветущая, пропитанная ярким ароматом полевых цветов и только-только созревшей вишни. Чан — это уют, это потрескивающий холодным зимним вечером камин, это весёлый перезвон колокольчиков, это то самое до боли приятное воспоминание из детства, в котором мама бережно целовала тебя в лоб, чтобы успокоить. Всегда придёт на помощь, поддержит и никогда не заставит усомниться в том, что ты важен и нужен, ни на секунду не разрешит подумать иначе.       «Ты ценен для этого мира и ни в коем случае не должен себя изводить», — вот, чем он всегда руководствовался.       Крис, конечно, может не любить себя, ему позволительно, а вот людям рядом с ним такого нельзя, не разрешено нисколечко. Это недопустимо и под строгим запретом, потому что он сильно, чересчур трепетно переживает за своё окружение, стараясь по максимуму отдавать всю ту заботу, на которую только был способен. Вот и сейчас Чан зажимает между двумя пальцами пухлую щёку Джисона, аккуратно треплет её и заставляет Хана в очередной раз надуться.       — Мне двадцать четыре года, ей богу. Я не ребёнок.       — Не возмущайся. Мы же любя. — Минхо щупает своего коллегу за бицепс. — Мышцы вон какие накачал. К слову, нашему взрослому мальчику нужно отдыхать. А ещё переночевать у меня.       — Кстати! Отдыхать-то когда будете? Уже поздно.       — Мне... мне ещё кучу всего нужно делать, и я не закончил с работой, — глаза-искорки тут же фокусируются на рабочем столе с кипой бумаг, точно такой же, как и у Ли. — Надо со всем этим хотя бы до утра разобраться... Извините, пожалуйста. — Парень виновато ёжится и вздыхает.       Он совершенно точно ненавидел свою отвратительную правильность.       Джисон не переносил её, не переваривал всей душой, всем сердцем. Эту свою странную, раздражающую дотошность, что неимоверно сильно мешала функционировать в обществе. Буквально пару минут назад он уже был готов с горящим сердцем и неподдельным энтузиазмом бросить работу, перестать разбирать и ворошить тревожащее его дело, а теперь боялся даже выйти за порог офиса: пока не закончит то, что начал — не отдохнёт. «И будь оно всё сто раз проклято», — вот, что он думал, всё чаще оставаясь в участке до утра.       Беспардонно, хитро, с нежностью — по-кошачьи даже — Минхо обнимает Хана со спины и тихо, вплотную прижимаясь к уху (чтобы Чан не услышал), произносит будто бы любовное: «Завтра, дорогой, завтра».       — Мне уйти? — Крис смотрит на развернувшуюся перед ним сцену и вопросительно наклоняет голову на бок. — Забавные вы, конечно. Сколько раз я уже советовал вам сходить на свидание?