Fortuna major

Ищите — и обрящете;

стучите — и отворят вам.

Евангелие от Матфея, 7:7

      Следующие дни я торчала в библиотеке как одержимая: ящики, карточки, сноски, книги. Учёба добавляла головной боли: запоминать приходилось и своё, и чужое. Спасибо хотя бы за то, что попав сюда, я поистине волшебным образом понимала всё, о чём тут говорят и пишут. А вот колдовать, по понятным причинам, получалось просто ужасно.       В воскресенье большая половина школы рассосалась в Хогсмид. И это облегчало: меньше глаз — меньше проблем. Внимания ко мне, впрочем, стало больше с тех пор, как Эттвуд записала себя в мои благородные защитницы. Меня никто, конечно, не спрашивал. Поначалу бесило, потом стало некогда отвлекаться.       Октябрьская погода не радовала, зато помогала сосредоточиться. По высоким окнам косо бил дождь, по коридорам тянуло сыростью и холодом старого камня. Я постояла у лестницы, посмотрела, как внизу, у входных гигантских дверей, толпятся радостные студенты под плащами. Поежившись, свернула в сторону библиотеки.       Внутри — почти мёртвая тишина: только редкий треск фитилей да шелест страниц. У окна двое когтевранцев шептались над пергаментами, какой-то паренёк спал лицом в учебниках, девчонка судорожно переписывала эссе, пыхтя. Собрались лишь те, у кого явно нет друзей — или те, кто от них прячется.       Я направилась к Пинс, старой, неприятной тётке, приросшей к своему нагретому месту. Казалось, она впитывает пыль из воздуха и плюется ею на каждого, кто дышит слишком громко или, ещё хуже, разговаривает. Заведующая подняла на меня мутноватые глаза, и библиотека будто стала ещё на полтона тише. — Снова вы? — прошипела она, едва я подошла. — Сначала отметьтесь.       Пинс развернула к себе пухлый журнал посещений, подтолкнула его ко мне вместе с пером и оглядела меня с прищуром. — Имя, Фамилия, курс, подпись. Как в формуляре. И не ошибитесь, как в прошлый раз.       Я подняла перо и опустила взгляд на журнал: в списке сегодня не было никого знакомого. И прекрасно.       Перо неприятно скрипнуло. Рука по старой привычке дёрнулась вывести свои буквы — я замерла на секунду и, кратко выдохнув, продолжила медленно переписывать правильно. Эстель Граймс. — Пожалуйста, — отбросила перо назад. — Аккуратнее с книгами, — сказала она, просмотрев запись, и сухо кивнула, забирая журнал.       Я нырнула в зал к каталогам. Деревянные ящики с потемневшими латунными ручками шуршали, когда вытягиваешь их до упора; карточки пахли клеем и старой бумагой, пальцы цеплялись за шероховатые края алфавитных разделителей. Всё по новой. Я нашла нужные шифры, набросала на клочке пергамента номера полок и двинулась в проходы.       Ряды шли стеной — высокие, с лестницами на колёсиках и табличками «Тишина», «Не есть». В глубине висел канат Запретной секции с грозной табличкой, а на стеллажах тускло поблёскивали скобы на особенно опасных томах.       За это воскресенье отобралось немало — но всё лишь рядом с тем, что нужно. На стол я принесла сегодняшнюю рабочую стопку; остальное за эти дни уже пролистала и пометила закладками на потом. Выбрала место у окна, далеко от входа, Пинс и чужих глаз. Лампа дала плотное пятно света, и мой мир в миг сузился до бумаги и полей. Пачка трактатов про сдвиги, щиты, одержимость и пограничные состояния. Я собралась с мыслями и открыла первую книгу.       Полчаса ушли на распутывание оглавлений. Без интернета всё вдвое медленней: пометки — правки — зачёркивания — снова пометки. Часы отмеряли секунды ровно и бесстрастно; пером писать было совершенно неудобно. А заколдовать его у меня возможности не было.       Надо будет найти себе обычную ручку. Я возвращалась к формулировкам, перечёркивала, писала снова. Один раз встала — донести ещё два тома из соседнего ряда. Второй — вернулась к каталогам, потому что ссылка уводила в другой раздел.       Стало тише — не потому что зал опустел, а потому, что я слишком сосредоточилась. В «Трансвременных сдвигах» и смежных томах — формулы и предупреждения, очередные ссылки-отсылки. По итогу ничего, что могло быть полезным, а наоборот то, чего мне не надо видеть. Я, яростно подчёркивая, отметила на черновике: сдвиг «я» без явного воздействия — редкость.       Устало выдохнув от непривычной работы, я откинула книгу и перешла к «Ментальным щитам». Здесь задержалась дольше: упражнения-якоря, которые можно делать прямо сейчас. Прописывание имени, повтор знакомого маршрута, родные запахи и ощущения. Близко, но опять не то. Чёрт.       Сделав несколько пометок, я потянулась за «Одержимостью». К этому времени плечи ныли, и я машинально размяла затёкшую шею. Там всё сводилось к внешней воле: чужой голос, навязчивые импульсы, провокационные тесты. Я листала и морщилась — всё опять мимо. На полях поставила жирную точку: не мой случай.       Следом — «Пограничные состояния личности у ведьм и волшебников». Наконец ближе: расщепления после проклятий и травм, ошибки в анкетных данных, «чужие воспоминания без эмоций». Рекомендации — наблюдение, мягкая стабилизация привычками, консультация специалиста. Я выпрямилась, увидев на полях полезную сноску: Св. Мунго, отдел повреждений от заклятий; архив клинических случаев частично открыт для исследователей. Подчеркнула дважды.       Часы успели пройти ещё один круг, пока я вчитывалась в каждое предложение, казавшееся мне бессмысленным набором букв. Пару раз Пинс проплыла мимо, щёлкнула по табличке и не удостоила меня словом.       За окнами дождь сдуло до мокрой мороси, лампа стала светить намного холоднее. Несколько часов распались на одно длинное бесформенное нечто. Голова гудела от количества информации, но к этому моменту у меня уже был, в принципе, рабочий черновик: — Термины: «перепривязка души», «сдвиг идентичности», «чужая воля», «личностная декорреляция», «хроноякорь». Религия? — Проверить: хроники/газеты/периодику на сюжеты «внезапная смена поведения» без следов проклятий. — Практика: ежедневные якоря из «Ментальных щитов» (полное имя, знакомый маршрут, три родных запаха/ощущения)??? есть ли смысл??? — Доступы: как оформить исследовательский запрос, не являясь исследователем. Узнать. Важно! см. Больницу Св. Мунго, отдел повреждений от заклятий (клинические случаи с подменами/расщеплениями; возможен исследовательский доступ?).       Под монотонное тиканье часов, я медленно закрыла последнюю книгу. Опустила тяжёлую голову на руки, выдохнула. Пока нога сама забила нервную дробь.       Сколько ещё мне придется искать? Как? Как долго? А если ничего не найду? Если ответов не будет? Что если я — первая? Закусив губу, я подняла голову. Из раздумий меня вывел скрип дубовой двери. Пинс снова завела свою шарманку, журнал отдаленно зашуршал и по камню послышались уверенные шаги.       Краем глаза зацепила платиновую макушку. Высокий, собранный, статный. Светлые до серебра волосы, чистые линии лица. Белая рубашка: верхняя пуговица демонстративно расстёгнута, рукава «случайно» закатаны.       Каждое движение расслабленное, точное, как у человека, который уверен, что за ним всегда смотрят. Тёмные брюки подчёркивают длинные ноги, крепкие плечи поставлены безупречно. Руки — спокойные, с длинными пальцами. На среднем блеснула печатка из белого золота, и он коснулся её большим пальцем.       Малфой прошёл вдоль верёвки Запретной секции, взглядом отметил табличку и повернул к каталогам. Латунные ручки заскрипели; парень выписал шифры, взял тонкий журнал и один увесистый том и вернулся в зал.       По пути к столам его взгляд равнодушно скользнул по моему столу. Я опустила глаза и невозмутимо перевернула черновик, прикрыв список. Он прошел дальше и сел через ряд, ближе к часам. Листал ровно и бесшумно. И я отметила сухо: в этой собранности и профиле было что-то неприятно красивое.       Я бесстрастно усмехнулась. Неужели один? Удивительно. За этим слизеринским принцем обычно тянулся шлейф из коротких юбок, приторных духов и томных девичьих вздохов. Гриффиндорки, пуффендуйки, когтевранки и, естественно, слизеринки. В общем, девушки с каждого курса и факультета захлёбывались слюнями при его виде, а он этим прекрасно пользовался. Перетрахал пол Хогвартса и с такой репутацией все равно умудрялся оставаться самым лакомым кусочком. Бред сивой кобылы. Я непроизвольно хмыкнула, и только потом осознала, каким громким был звук.       Впрочем, ясно, почему половина школы стоит в очереди, чтобы залезть ему в штаны. Красив, богат, умен, в каждом движении породистая выучка. Была бы я плоско написанной влюбчивой героиней, совсем не разборчивой и тупой, как пробка, уже потекла бы — так же, как и Граймс.       Я перекатывала перо между пальцами и всматривалась в его черты слишком прямо, пока он был погружен в чтение. Всё внутри отталкивало: идеал для сраного фанфика, не для жизни. Он же даже не настоящий человек. Здесь всё такое. Картонное и пустое.       Я вернулась к своим мыслям. Граймс. Эстель Вероника Граймс. Блик на чужой печатке коротко напомнил тиснёную кожу — обложку чёрного дневника. То, что сохраняло ей жизнь, и то, что, в итоге, погубило её. За всё это время я так и не прикоснулась к нему. Поначалу хотела выкинуть, а потом зачем-то швырнула на дно деревянного ящика, завалила кучей ненужного хлама и запихнула под кровать.       Помню, как перед глазами быстро пролетела вся её жизнь, а потом… Я начала замечать, как мои собственные мысли размыли все её воспоминания. Осталось три константы: любила Малфоя, ненавидела Эттвуд, являлась дочерью древнего рода Граймс. Всё остальное растворялось словно густой туман, что было очень странно. Я совершенно не знала, что она чувствовала и ощущала, а это грозило серьёзными нестыковками в поведении. Особенно с семьей. Про их близость — ни малейшего представления.       Однако совиная почта говорила лучше любых слов: ответы редкие, но мгновенные. Конверты приходили одинаковые, безликие. Белые, без герба и без сургучной печати — ни видного тиснения, ни маркировки. Будто от кого угодно, только не от Граймсов. Адрес лишь аккуратные печатные буквы, просто имя и спальня. Внутри — пол-листа, три строки, чернила обычные. Однако почерк уже другой. Ровный, идеальный наклон, узкие петли и едва заметная дрожь.       Одно пришло сразу, как только я наконец написала из Больничного крыла. Текст от «беспокоющихся» родителей был слишком сухим: «Рады, что всё в порядке. Не подвергай себя опасности. Отец и Мать». Остальное — почти ничего. Если и были письма, то скупые, на два-три предложения, чаще всего с одним и тем же вопросом: «Нужно ли что-то?»       И это всё чертовски настораживало. Какие отношения у неё с семьей? Как по итогу она относилась к людям? Почему я так ясно всё о ней помнила и так же внезапно почти всё забыла?       Если я хочу знать ответы, то могу надеяться лишь на дневник. Я недовольно фыркнула и поднялась из-за стола. Сгребла стопку книг, небрежно накрыла заметки и двинулась к полкам. Наводя порядок в мыслях, совершенно не заметила, как с дальнего стола на мне в ответ задержался стальной взгляд.       Расставив книги по полкам, я решила сильно не заваливать вечер. Взяла лишь одну тонкую брошюру о хроноякорях. То, что надо: небольшие тесты и практики. Вернувшись, я собрала вещи в сумку и быстро направилась к выходу.       Отметилась у Пинс: она кивнула на мой список и, как всегда, слишком внимательно проследила за моими движениями. Озабоченная. Встретив в дверях разговаривающих между собой Нотта и Забини, я сунула книгу и черновик поглубже в сумку и направилась в башню.       Портретная дама, недовольно запищав, соизволила пропустить после пароля. Гостиная встретила мягкой тишиной. Я проскользнула к лестнице и слабо улыбнулась, когда зашла в комнату. Слава Богу, никого.       За неделю я успела выучить своих раздражающих соседок. Лаванда Браун и Парвати Патил — аромат едкой ванили и навязчивого ландыша, смешки на пол-этажа до середины ночи, постоянное обсуждение парней, колода для Прорицаний раскинутая на подушке и груды модных журналов. Однако, несмотря на все обстоятельства, они меня не доставали. Спасибо и на этом.       Окно было распахнуто. Дождь уже едва накрапывал, а на небе проступило позднее солнце. Свежесть обдала лицо, и, глубоко вздохнув, я распахнула шторы шире. Вытащила деревянный ящик, отодвинула накиданные вещи и выудила оттуда дневник. Вернув ящик на место, села, подложив под спину подушку, и раскрыла блокнот.       Страницы плотные, на сгибах чуть посеревшие. Эттвуд мелькала очень часто. Злость и ненависть, аж не знает куда деваться. Малфой — полная противоположность. Одно имя, и словно сама бумага тает. Сердечки, вздохи, оды, хлеще, чем в романах. Я уткнулась взглядом в абзац про вечер на званом ужине и, нахмурившись, сжала губы.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Эттвуд смеётся, играет с мерзкими локонами и не спускает с него глаз. Он отвечает ей, поддевает её словами и так красиво наклоняет голову. Она ещё и дерзит ему! А он улыбается. Почему эта дрянь везде? Почему она всё время лезет к нему?

Эти отвратительно зелёные глаза, эта улыбка, эти грязные блондинистые волосы — как у последней тупой шлюхи. Что в ней находят? Фигура у неё ужасная! Эти худющие бедра, а вместо груди два прыща. Она постоянно ведёт себя так, будто самая умная! Плюет на правила чистокровных, презирает их в Хогвартсе, но каждый раз появляется на званом вечере. И почему-то это всем нравится. Мерзкая лицемерка! Я стискиваю зубы до скрипа. Меня здесь даже не видят. Это из-за неё. Почему он смотрит на неё? Она наглая, самодовольная, да она совершенно никакущая!

Дальше было хуже.

Драко. Он… идеальный. Когда он проходит рядом, буквально в шаге, я теряюсь. Его парфюм остаётся в воздухе, и я невольно вдыхаю глубже. Из-за чего так приятно тянет низ живота. Он меня не замечает. Идет дальше и садится на кресло рядом с друзьями. Так вальяжно. Так красиво. Разваливается, ставя на колено граненый стакан с напитком. И мне кажется, что туда я опять смотрю слишком долго.

Он заговорил так тихо и бархатно, и меня бросило в жар. Я стою, а мысли рассыпаются. Закусываю губу, чтобы унять дрожь, и опускаю голову. Он на меня никогда не посмотрит. Ему нравятся красивые, сексуальные, яркие.

Я не такая. Я… никакая. Страшная, скучная, глупая. Я тогда вся сжалась и убежала оттуда в слезах. Во мне нет ничего интересного. Почему так несправедливо?

Я помню, как он однажды на Зельеварении случайно произнес мою фамилию. Так, так… безразлично. Будто в первый раз услышал. Мне в тот же момент захотелось стереть свое имя с кожи.

Я постоянно оказываюсь рядом. Ради случайной секунды. И так глупо надеюсь, что он меня заметит. Он настолько красивый, что даже ноги подкашиваются. Его лицо, шея, плечи, руки, спина… А то, что ниже… Мне даже писать стыдно. Сердце не слушается, а во рту становится сухо. Он просто стоит, а мне ужасно хочется броситься в его объятия. И…и поцеловать.

Я так… люблю его…

      Не дочитав до конца, я накрыла страницу ладонью. Провела пальцем по полям. Слова были выцарапаны на бумаге, а чернила на «ненавижу» темнели и расползались.       Мне на секунду стало её жаль. А потом я скривилась. Она сама обесценила себя, сама принизила. Так чего её жалеть? Стало тошно — от неё. Или же от себя.       Я небрежно перелистнула пару страниц вперёд, пропуская кривые строчки. Теперь мне нужны записи о семье. Фразы стали короткими, рваными. Будто она торопилась написать самое больное или же боялась собственных мыслей.

Почему именно они? Почему мне так не повезло? Постоянно мы, мы, мы, да меня там никогда и не было! Они пишут всегда одинаково, правильно, коротко. Будто не дочери, а очередному тупому магглу. Раздражает.

Это из-за них у меня такая жизнь. Это они виноваты. Они меня совсем не понимают. А я не хочу быть их частью.

Мама постоянно лезет со своими советами. Выпрями спину, улыбнись, ты такая красивая, почему стесняешься. Почему? Почему? Я не красивая. Если бы я была таковой, то меня бы замечали. Делали бы комплименты. Драко обратил бы на меня внимание. Она просто нагло мне врёт. Она всегда так делает! Она не любит никого больше себя.

Папа постоянно работает и занят. Всегда решает любой вопрос, соглашается с матерью, пытается поддержать. Говорит, что я прекрасна и гордится мной. А я знаю: и он мерзкий самовлюблённый лжец!

Брат не пишет, он далеко, в своём отвратительном Дурмстранге. Хорошо, что его туда отправили. Тупой придурок. Меня тошнит от него и его пафосной рожи. Он всегда пытается показать, что лучше меня.

Мерлин, они так мне надоели! Да, они выполнили мою просьбу, чтобы конверты были без герба и печатей. Выполнили! И даже не спросили ни о чём! Почему? Им просто плевать на меня! Пусть все вокруг думают, что я однофамилица. Так будет лучше.

Наш род древний, связи крепкие, но я считаю не там где надо! У нас много денег, но мы не входим в Священные Двадцать Восемь, как Эттвуд, и половина дел — у мерзких маглов и грязнокровок! Это грязная работа, а не блеск, как у той же сучки Эттвуд! Её папа работает в Министерстве вместе с отцом Драко, они видятся чаще, чем можно представить! Почему мой отец не такой? Почему у меня так? Почему они всегда всё портят?

Я спрашивала папу, почему мы никогда не приходим на вечера все вместе. Он говорил, что в этом нет смысла, что нашей семье не нужно быть частью «лицемерных сборищ кучки недалеких». Недалеких? Да я лучше была бы с ними, чем со своей семьей!

Мне ведь позволяли ходить. Доставали приглашения. Мама лезла со своими платьями и костюмами, пыталась подобрать украшения. А я не хочу так! Поэтому я требовала другое. Драко никогда бы не понравилось то, что выбрала бы моя мать. Потому… Потому что это отличается от Эттвуд.

Они явно позволяли, не потому что любят, а потому что им нет до меня дела. Лжецы! Просто хотели потом посмеяться. Им плевать на все эти традиции, на меня, на то, что скажут остальные. Я постоянно смотрела на то, как приходили целые семьи. Такие статные. Такие красивые. А я стояла одна. Всегда одна. Я ненавижу их и за это. Домой вернулась со слезами. Мать стучалась в комнату, спрашивала, просила рассказать, что случилось. А мне не нужна её фальшивая поддержка. Я хочу быть одна.

      В горле стоял привкус тёмных чернил. Строки тяжелели, местами бумага стала шершавой, буквы поплыли от старых слёз. Чернила там выцвели в бурый, и перо, видно, цепляло взъерошенные волокна.       Брови сами сошлись. Я прикрыла глаза и отвернулась. Сущий кошмар. Во всех её словах полно желчи, хоть у неё, казалось, было всё, чего пожелал бы любой другой. Теперь ясно, что их отношения держались на соплях.       Мне-то лучше. На одну проблему меньше: не придется общаться словно семья — не придётся притворяться и перед ними.       Я зажевала губу, поддавшись эмоциям. А потом резко захлопнула дневник. Чёртова эгоистка. Возможно, не покончи она с собой, я бы не попала в этот блядский мир. Возможно, я бы тоже не умерла! Она просто находила кучу причин казаться жалкой и ещё больше оправданий.       Воспоминания о её жизни, вдолбившиеся мне той ночью в голову, расходятся с тем, что написано в этом дневнике. Чему тут верить? Семья, оказывается, вовсе не считалась частью аристократических кругов. Да, денег куча, но никаких связей в Магической Англии. Откуда-то ещё взялся неназванный брат, мыслей о котором в принципе не было. Что за чертовщина? Я стиснула зубы. Этот дневник даже меня умудрился выбить из равновесия.       Я отшвырнула его на кровать и потерла переносицу. Устало коснулась пальцами губ и посмотрела на мягкое солнце в синих тучах. Желания читать не было. Там всё крутилось вокруг одного и заканчивалось тем же.       Ветерок потянул в лицо, расправляя волосы. Воздух пах мокрым лесом. Послышался шелест страниц, тесёмка соскользнула, и дневник сам распахнулся на середине. Я перевела взгляд на разворот — почерк резкий. Секунду просто смотрела, не читая. А потом наклонилась ближе и перечитала строку, проверяя, не показалось ли.

На нашем гербе — отвратительный нарцисс. Для меня он отдает холодным золотом, грязным блеском, авторитарностью и надменностью. Цветок для самовлюблённых ублюдков. Для мерзких гоблинов, для нарциссических выродков — прям как моя семейка. Ужасный!

      Я замерла. Предсказание в туманной сфере резко щёлкнуло в висках. Герб Граймсов — нарцисс? Какой? Как он выглядит? Я перелистала дрожащими пальцами несколько страниц в поисках знака — ничего. Даже нет рисунка.       Я нервно сглотнула. Это лишь совпадение. Обычное, бессмысленное совпадение. Помотав головой, я медленно переложила дневник в тумбочку и закрыла её на ключ. Хватит на сегодня.       К ужину всё-таки спустилась. В коридоре всё ещё пахло мокрым камнем и какой-то псиной. Большой зал был непривычно пуст, лишь некоторые ужинали внутри. Большинство всё ещё тусовалось в Хогсмиде.       Я прошла ближе к центру, заметила Эттвуд с её подружками и, хмыкнув, уселась за стол. Налив стакан воды, я сделала большой глоток. — Смотри не подавись, Граймс, — бросила проходившая мимо слизеринка. — Ничего, тут есть её подружка-героиня, — хихикнула вторая. — Обязательно прибежит. — Гринграсс, ты и твоя сестренка, заткнётесь когда-нибудь? — обернулась на них Эттвуд. — Безмозглые. — Ну вот, — протянула одна из сестер. — Как Драко и говорил. Эта тут как тут.       Девушка с огненно-рыжими волосами фыркнула и заговорила с Грейнджер. Эттвуд закатила глаза, повернулась обратно и заметила мой взгляд. Она махнула мне рукой и заулыбалась.       Чего тебе надо? Чего же ты такая добрая, а? Я едва повела уголками губ и отвернулась. Мазнув взглядом по слизеринскому столу, я зацепилась за сидящих дальше Нотта и Забини. Они поприветствовали слизеринок, отметили гриффиндорок и переглянулись. Кучерявый шатен медленно отстучал пальцем по столу, лукаво улыбаясь друзьям.       Малфой лениво передал Забини графин и наклонился ближе к столу, опершись на локти, что-то тихо бросив друзьям. Те усмехнулись. Потом поднял голову, скользнул взглядом по Эттвуд — и вдруг посмотрел на меня. Нотт и Забини почти сразу повернули головы следом.       Блеск. Спасибо Эттвуд, для полного счастья мне не хватало как раз этого. Внимания трёх заноз в заднице. Я устало выдохнула и откусила кусок сухого тоста, совершенно не чувствуя вкуса.       Следующие дни потянулись ещё медленней. Я дышала библиотечной пылью, обошла все открытые полки до скрипа в пальцах и тупой головной боли. Сноски дружно уводили в архивы Св. Мунго, Запретная секция на строках мелькала чаще.       Всё поначалу раздражало, потом разочаровывало, а в конце — давало пинок под зад. Пару раз делала упражнения из той книжки — не дало ровным счётом ничего. Я даже начала думать, что стоит сходить к Помфри за успокоительными. А лучше седативными, чтобы окончательно забыться.       Эттвуд тем временем продолжала корчить из себя великодушную спасительницу. На переменах она пыталась пресекать сплетни парочкой колких фраз — что привлекало ко мне ещё больше глаз. Особое внимание гриффиндорка, конечно же, уделяла платиновому слизеринцу. Я пару раз замечала, как Малфой смотрел на неё, а потом на меня, словно проверяя, как она отреагирует. Казалось, что я в дешевом сериале. На деле лишь Трансфигурация. — Эттвуд, ты со своей подружкой вместе дневник читаешь? — прошептал он, не отрываясь от записей. — И как? Горло от удовольствия не сводит? Там много повторов моего имени.       По рядам послышались липкие смешки. Он криво усмехнулся, когда Эттвуд посмотрела на него. Я сдержала мат и с большим усилием не дала себе снова взглянуть на блондина. Сраный цирк. Клише на клише и клише погоняет.       А чему я, собственно, удивляюсь? Забыла куда попала? Вцепившись в палочку, которая за пару дней устала от меня ещё сильнее, я продолжила безрезультатно повторять одно и то же заклинание под косые взгляды сокурсников.       К концу недели я поняла самое очевидное: ответы не на обычных полках. Всё. Здесь я, блять, ничего больше не найду. Выяснив, что статус исследователя в свободный архив Св. Мунго мне не получить, а соваться в Запретную — невероятная глупость. Только дай повод, и меня тут ещё сильнее заметят. Значит, осталось пока самое чистое: газеты, журналы и периодика.       Я утонула в старых, скучных и бесконечных подшивках. «Ежедневный пророк», «Арканистический вестник», «Практикум по охране чар» — грубые швы ниток, запах пыли и клея. Заголовки кричали: «Ученик из Йоркшира внезапно «сменил» характер после простого Сглаза», «Случай забывчивости без следов чар — Мунго опровергает».       Остальное дало мало — «внезапная перемена поведения», «семейный инцидент», «без комментариев Министерства». Всё опять упиралось в закрытые фонды Св. Мунго и архивы Министерства. Иногда встречалась фраза «по частным материалам». Я яростно подчёркивала её, будто это могло мне помочь.       В выходные я снова засела в библиотеке и битый час листала обтрепанные газеты начала семидесятых. Сплошь крикливые заголовки для зевак. С каждым словом я понимала, что единственные материалы, способные дать хоть какой-то конкретный намёк, хранились в другой секции.       Я пару дней назад даже не хотела туда соваться. Теперь мысль казалась странно заманчивой. Как туда попасть? Прийти ночью и перелезть через ограждение? Первое: я не идиотка. Второе: а у меня есть другой выбор?       Остальное отпало сразу. Поттер даже под дулом пистолета не одолжил бы свою накидку-невидимку или как её там. Преподаватели не стали бы выписывать пропуск. Известные мне старосты на вопрос о помощи послали бы куда подальше. Идей — ноль. — Возврат. И… — устало сказала я, сгрузив на стойку кипу подшивок. — Оформите газеты за семьдесят первый. — Сначала сдайте за семидесятый, Мисс Граймс, — загнусавила Пинс, подняв на меня глаза, и подтянула к себе книгу учёта. — А потом просите за семьдесят первый.       Я молча уставилась на неё и, приподняв бровь, подтолкнула ей газеты. Эта кляча успела ослепнуть? Пинс лениво сощурилась, черкнула пером в книге учёта и поставила штамп. Потом пододвинула мне узкий реестр, ткнув пальцем в строку для подписи. Короткий, раздражённо-точный взмах палочки, и из бокового шкафа выскользнула, покачиваясь, перевязанная бечёвкой подшивка «1971». Газеты бесшумно легли на край стойки. — Надеюсь, вы помните, что периодика не выдаётся. Только читальный зал. Вынос запрещён, — отрезала она. — Подпись в формуляре. Журнал посещений отметите на выходе.       Чёрт. Я выдохнула и кратко кивнула, поддев ладонью подшивку и оставляя подпись в формуляре. Краем глаза зацепилась за аккуратную стопку карточек, лежащих в небольшой деревянной коробке — плотный серый картон, печати, на некоторых — маленький зелёный уголок. Пока заведующая отвлеклась на первокурсника, шуршавшего какими-то фантиками около шкафа, я, выпрямив шею, любопытно скользнула взглядом по верхней карточке. «Запретная секция. Основание: исследовательская работа. Курс: VIII. Преподаватель-куратор: М. Макгонагалл. Подпись: М. Макгонагалл. Тема: «Пограничные состояния личности при трансфигурационных воздействиях»       И меня как огрело. У восьмикурсников есть доступ в Запретную. Я обернулась, проверив Пинс, и нетерпеливо скользнула пальцами, чуть отодвигая карту. На следующей — буквы стремительные и острые: «Запретная секция. Основание: исследовательская работа. Курс: VIII. Преподаватель-куратор: Л. Морвен. Подпись: Л. Морвен. Тема: «Одержимость и подмена личности. Тёмные воздействия на волю. Распознавание и противодействие».       Я сглотнула, ещё раз перечитав тему исследовательской работы по ЗОТИ. Это может дать мне ответы. Вернув всё в изначальное состояние, я прижала локтем формуляр и быстро перелистнула на предыдущие дни. Л. Пемброук — 18:05–19:35 — ЗС (М. Макгонагалл) Р. Селвин — 18:10–19:40 — ЗС (М. Макгонагалл) М. Фарлоу — 18:15–19:45 — ЗС (Л. Морвен)       Дверь вдруг скрипнула, я резко обернулась, к стойке подошли двое. Девушка впереди, высокий парень полшага позади. Пинс, не отрываясь от первокурсника с конфетой, цыкнула, щёлкнув пальцами. — Вон из читального зала со сладостями. Второй раз повторять не стану, — она развернулась обратно к стойке. — Вам чего? — Исследовательская работа. Розетта Селвин, — девушка кивнула. — Когтевран, восьмой курс. — Лайонел Пемброук, — чуть глуховато произнес парень. — Слизерин, восьмой.       Пинс сощурилась, нашарила нужные карточки в середине и скользнула взглядом по строкам. — Запретная секция. Макгонагалл… Значит так. Пемброук до девятнадцати тридцати пяти, Селвин — девятнадцати сорока. Книги — только по теме, читать в пределах зала, верёвку не трогать, страницы не загибать, — она подняла глаза. — Поняли? — Да, мадам, — синхронно отозвались они.       Я машинально двинулась ближе к столу, рассматривая чужие имена. Пинс вытянула руку и её взгляд уткнулся в меня. Я всё ещё держала раскрытый журнал посещений и цепочное перо. — Журнал верните, Мисс Граймс, — процедила она. — И перо на место. Подшивки забирайте.       Восьмикурсники задумчиво осмотрели меня. Я прижала ладонью страницу и подвинула к ней пухлый реестр. Перо бросила рядом, цепочка звякнула. — Спасибо, — сухо сказала Пинс, уже ставя штамп на карточках восьмикурсников. — Итак, проходите. Верёвку приподниму сама.       Я пододвинула к себе кипу газет и сделала вид, что бегло просматриваю её. Студенты двинулись дальше к Запретной. Пинс щёлкнула палочкой, верёвка аккуратно приподнялась и также опустилась.       Дверь снова тихо скрипнула. Я не обернулась, и дальше продолжала наблюдать за восьмикурсниками. Рядом, загораживая вид, встала девушка — сутулая, волосы убраны в тугую косу, манжеты у запястий посеревшие. Я недовольно фыркнула и подхватила кипу газет. — Имя, фамилия, курс, — бросила Пинс. — М…Мойра Фарлоу. Когтевран, — она ответила тихо, глотая окончания. — Восьмой.       Сердце у меня коротко толкнулось, и я остановилась. Это та, которая пишет работу о подмене личности? Она, не поднимая взгляда, сжала лямку сумки тонкими пальцами и закусила губу. — ЗС по куратору Лайсандер Морвен, Мисс Фарлоу, — Пинс вытянула из середины стопки нужную карточку. — До девятнадцати сорока пяти. Правила знаете? — Да, мадам. Знаю. — Тогда идите, — Пинс поддела верёвку. — Мисс Граймс, вам ещё что-то надо?       Я качнула головой, провожая взглядом когтевранку. Она аккуратно взяла разрешение за самый уголок и зашагала к Запретной. Я отправилась за ней и устроилась за соседним столом, где она оставила сумку, прямо у границы секции.       Раскрыв «Пророк» и сделав вид, что читаю первую передовицу, я косила глазом на вход в секцию и ожидала появление когтевранки. Если не ошибаюсь, а я надеюсь, что не ошибаюсь, то она должна появиться с какой-нибудь книгой о подменах личности. Прошу, Господи, пусть будет так.       Через пару минут Фарлоу вернулась в обнимку с серым томом и села у окна, оглядываясь по сторонам. Я вгляделась в корешок, сузив глаза: «Limen. О пороге между мирами: клинические наблюдения и ритуальные риски». И моя жизнь будто снова заиграла красками. Это она. Мне кровь из носа нужна именно она.       Я нервно втянула воздух носом и закусила губу, продолжив наблюдать. Восьмикурсница аккуратно вытаскивала вещи из сумки, как из незастёгнутого кармана едва высунулась тонкая ярко сиреневая книжка. Она мгновенно прикрыла её ладонью, но я успела прочесть тиснёные буквы: «Лилии под дождём. 1968». Я приподняла бровь. Больше похоже на название любовного романа, нежели учебника.       Раскладывая пергаменты, Фарлоу спрятала сиреневую обложку между конспектами так, будто тот был чем-то постыдным, а не обычным человеческим увлечением. Страницы заветной мне книги она переворачивала медленно и скромно. У меня быстро сложилось впечатление, что она тихоня. Значит мы с ней сойдемся.       Вернувшись к газетам, я застучала пальцем по столу. Как втереться к ней в доверие? Как завести разговор с такой как она? Если я подойду с просьбой помочь с книгой или домашкой, она явно испугается и слова мне не скажет. Надо найти что-то общее. Что-то… личное, что я смогу использовать.       Я опять перевела на неё взгляд. Она зашуршала бумагой, выудила конфету из кармана, а потом легко придвинула к себе роман. Фарлоу плавно раскрыла его и, посмотрев по сторонам, принялась читать. Робкая улыбка расплылась на её лице, и в моей голове план начал складываться простым, как дважды два. Мне надо найти эту книгу. Я довольно подняла уголки губ и встала.       Небрежно сгребла газеты в стопку и опять вернулась к стойке. У Пинс уточнила про «Лилии под дождём» из художественной литературы — где это стоит и числится ли вообще. Она отрезала, что в фонде такого нет: Хогвартс не ведёт беллетристику, только учебный и справочный разделы. Я быстро поставила подпись и двинулась к дверям. Отлично. И не сказать, чтобы я ожидала лёгкого пути.       Если книги нет здесь, её придётся добывать снаружи. В Хогсмид я не собиралась, лишь только зря потеряю свое драгоценное время. Единственный способ упростить поиск — сразу написать семье Граймс и, надеется, что они помогут. В чём я была уверена.       Влетев в спальню, я вытащила из тумбочки чистый пергамент и села боком к окну. Браун и Патил резко смолкли, едва я вошла.

Дорогая семья,

Нужен роман «Лилии под дождём». Автор, к сожалению, мне не известен. Желательно издание 1968 года. Если нет — любое. Срочно. Спасибо.

С уважением, Э.Г.

      Покрутила перо в пальцах и добавила на полях: сиреневый цвет корешка. Быстро сложила лист пополам и убрала в белый конверт без герба и сургуча.       Вышла наружу без мантии: осенний холод моментально обжёг руки. Я передёрнулась от ветра и до совятни добралась быстрым шагом. Внутри было тепло, пахло грязью, перьями и дичью. Под ногами хрустела солома.       Я огляделась, внутри сидели совы разных видов и размеров. Одни дремали, втянув головы в плечи, другие нетерпеливо перебирали когтями, похлопывая крыльями. Наверху глухо ухнул полностью белоснежный филин и впился в меня своими чёрными глазами.       На верхней жерди, как всегда, дремала семейная сова Граймсов — большая неясыть. Вся спинка рыжая, по крыльям тонкие тёмные штрихи, горло и брюхо почти кремовые. Она встрепенулась, заметив меня, и наклонила голову почти на девяносто градусов. Терпеливо протянула лапу с тонким кожаным ремешком без клейма.       Я аккуратно привязала бечёвку, распахнула окно. Её крылья резанули сырое небо, в воздух взвились несколько золотисто-рыжих перьев. Господи, пожалуйста, пусть мне повезет. Согревая ладони дыханием, я спустилась вниз по невысокой деревянной стремянке.       На выходе, прям в проёме, я едва не врезалась в чужую крепкую грудь. В нос ударил дорогой мужской парфюм, смесь холодного бергамота, влажного камня и чего-то остро-чистого. Я отпрянула на полшага и подняла голову. Платина и серые надменные глаза. — Хватит пялится. И отойди с дороги, — он бросил резко, сузив глаза, но не двинулся. Холодный взгляд скользнул, задержался на лице, и его бровь лениво поднялась. — Оглохла?       Белобрысый слизеринец стоял слишком близко, чем хотелось бы. Я закусила внутреннюю часть щеки и промолчала. Отступила, прижалась плечом к камню и скользнула в сторону. Он усмехнулся и прошёл так, что рукав его мантии тихо шуршнул по моему запястью, а шлейф парфюма засел в носу. Я поморщилась. Сердце неприятно бухнуло от ненужной близости. — По этикету, вообще-то, сначала выходят, а потом заходят. Особенно мужчины, — я зашипела под нос и, заметив на рукаве золотисто-рыжую пушинку, небрежно смахнула её. — Не обучили что-ли?       Ветер жестко закрыл дверь в совятню. Я сошла с каменного порожка и на секунду задержалась, взглянув на замок. Башни снова тонули в серой дымке, редкие окна горели медовым светом. Где-то над крышей тонко звякнули часы, на флагштоках едва шевелились потемневшие знамёна. Красиво. Если бы не было так тошно.       Не оборачиваясь, я двинулась по влажным плитам. Плечи свело от холода. Я сунула озябшие руки в рукава и ускорила шаг — мокрый камень глухо ответил под подошвами туфель.       Как и все последние недели, ночь снова пришла рвано. Бессонница и липкие кошмары стали обыденностью, а сон — редким коротким сбоем.       К рассвету я поняла, что больше не усну. Разбитая, поплелась на завтрак ещё до семи. В зале уже сидели несколько сонных студентов. Все клевали носом над кашей. Кухонные эльфы только выставляли первые чайники и закуски. Зевнув, я взяла горячую кружку чая, села посередине и смотрела, как зал медленно заливается солнцем.       Аккуратно сделала небольшой глоток. Почему тут не подают кофе? Волшебники не используют зёрна?       По столу резанула тень. Над головой прошёл шелест крыльев, и я вздрогнула, чуть расплескав чай. Плоская пачка в чёрной бумаге глухо шлёпнулась прямо рядом со мной.       Золотистая сова осталась стоять на краю, перетаптываясь и впиваясь чёрными когтями в стол. Я, улыбнувшись, придвинула ей полоску бекона. Удовлетворительно щёлкнув клювом, она приняла угощение и осталась на месте.       Я потянула за свёрток. Разорвав бумагу, увидела тот самый сиреневый корешок и твёрдую обложку. Ничего себе. Как быстро выполнили просьбу. Я довольно улыбнулась и раскрыла книгу. Внутри оказался белоснежный конверт.

«Дорогая Эстель,

как ты и просила — экземпляр 1968 года.

Если ещё что-то потребуется, обязательно пиши нам.

Отец и Мать.»

      Я невольно усмехнулась: в этот раз ответ был непривычно развернутым. Уже складывая письмо, я заметила, как косой луч из-под сводов скользнул по бумаге. На гладкой поверхности в миг проступило едва заметное тиснение.       У меня помутнело в глазах. На листе переливался грёбаный нарцисс. Точь-в-точь, как в чёртовом предсказании, только без чернильных трещин и блика. Лишь слепой оттиск, словно шрам на бумаге.       Во рту пересохло. Это совпадение. Просто ещё одно совпадение. Всего лишь их чёртов герб, который ко мне не имеет отношения. И её чёртова семья ко мне не имеет отношения.       Я судорожно сглотнула, глядя на нарцисс, и рьяно скомкала письмо. Сжимая бумагу в руке, я потянулась в чаю. Кипяток обжёг язык и нёбо. Я сморщилась — то ли от боли, то ли от мысли о её родственниках — и машинально раскрыла роман, лишь бы отвлечься.       Тонкая закладка застряла на сцене в оранжерее. Я бегло прочитала главу, отметив пару важных эпизодов. Две детали достаточно, чтобы начать разговор.       В тот же день, после пар сокурсники снова разошлись по коридорам, а я, скрываясь от Эттвуд и других полоумных, ускользнула к библиотеке. Подсмотрев заранее в журнале время прихода восьмикурсницы, облокотилась на подоконник напротив дубовых дверей и стала рассматривать проходящих студентов, ожидая Фарлоу.       Из-за поворота вышел Малфой, за ним Нотт, чуть позади Забини. Я повела плечом и прикрыла лицо волосами, надеясь, что парни меня не заметят. Сегодня они, да и прочие прихвостни, успели поиздеваться над Граймс больше, чем за всю прошлую неделю. Да чего уж, за всю её жалкую жизнь. А Эттвуд встревала везде и всюду, как хренова пробка. — Ждёшь свою благодетельницу? — протянул Малфой, замедлив шаг у дверей.       Я сжала челюсть и коротко подняла глаза. Буду реагировать как дурочка, и они быстрее потеряют интерес. — М, — неуверенно кивнула и теребнула манжеты. — Жду.       На губах блондина вспыхнула короткая, едкая усмешка. — Миленько. Образцовая гриффиндорская шавка, — он щёлкнул печаткой по дубу и небрежно толкнул дверь, входя внутрь. Забини с Ноттом, обменявшись короткими насмешливыми взглядами, скользнули следом.       У меня свело скулы. Какой умник. Я раздраженно выдохнула через нос и развернулась к окну лицом. Когда вся эта чушь оставит меня в покое? Что мне сделать, чтобы весь этот плоский книжный сброд от меня отвалил?       Сзади послышался тихий чих, и я обернулась. С противоположного конца коридора показалась Фарлоу. Шла почти бесшумно — иначе я бы её и не заметила. На миг замерла, поправила синий галстук, затем, не поднимая взгляда, скользнула в библиотеку. Я помедлила, проверив, на месте ли роман в сумке. — Ну, — прошептала себе, прикрыв глаза. — С Богом.       Пинс лишь ткнула пальцем в журнал. Фарлоу не было возле стойки. Я прошла ближе к канату Запретной, задержалась у стеллажа, делая вид, что ищу книгу.       Спустя пару минут когтевранка вышла из секции, прижимая серый том к груди. Не поднимая головы, она скользнула за шкафы и устроилась у окна. Я выдернула с полки первую попавшуюся книгу и двинулась вдоль рядов.       Читательский зал был забит полностью. Свободных мест минимум. Пара гриффиндорок и пуффендуек заметили меня, синхронно сложили губы трубочкой и зашептались. Придушенно посмеивались и косились то на меня, то на другой стол.       Их причина смеха сидела дальше, за соседним столом и важно листала тонкий журнал. Его шоколадный друг лениво щурился за книгой, а тёмный шатен отбивал пальцем ровный ритм тиканья часов. Рядом с ними, накручивая короткий локон на палец, сидела Паркинсон и рассматривала глянец. Я сдержала порыв закатить глаза и, обходя чужие сумки, которые так и хотелось пнуть подальше с прохода, протиснулась дальше. — Привет, — тихо прошептала я и, улыбнувшись, устроилась напротив.       Когтевранка не отозвалась, но немного вздрогнула, переворачивая страницу. Как назло, мой взгляд упирался поверх её плеча аккурат в стол слизеринской шайки. Я сузила глаза и положила на край роман, чтобы сиреневый корешок и лента-закладка попадались девушке на глаза. — Тесно сегодня, да? — слабо усмехнулась, обращаясь к Фарлоу.       Та подняла на меня какой-то запуганный взгляд и быстро стушевалась. Я невозмутимо прикусила губу и только тут глянула на то, что ухватила со стеллажа впопыхах. На обложке зубастая улыбка и цыганский росчерк: Златопуст Локонс. «Моя жизнь и чарующая улыбка». Я едва фыркнула. Книги этого идиота до сих пор в этой школе?       Провертев блестящий том в руках, я недовольно поджала губы и раскрыла его. Оглавление было таким же вычурным, как и все содержимое. Поддавшись внезапному любопытству, принялась за первую главу. Я едва слышно хмыкнула — и Фарлоу подняла на меня глаза. Взгляд короткий, осторожный. Её бровь едва заметно поползла вверх. Отлично. — Он благословит себя уже во втором абзаце, — я ткнула пальцем в текст. — А книга только началась.       Фарлоу не улыбнулась, но уголок губ дрогнул. Взгляд скользнул к сиреневому корешку на краю моего стола — она заметила роман, выпрямилась, но снова опустила ресницы к своей книге. — Дальше хуже, — прошептала в ответ.       Я быстро перевернула страницу. «Глава вторая: Как правильно входить в комнату, чтобы все ахнули». Закусила губу от короткого смеха и пробежалась глазами по жирным, самодовольным формулам. Сразу видно: мужчина со здоровым эго. Как и все местные, впрочем. — Н-да, — шепнула я и прикрыла бульварное чтиво. — Всё таки, книги личностного роста не моё.       Восьмикурсница снова взглянула на меня, и я, мило улыбнувшись, покрутила сиреневым корешком. — Я больше по романам, — перелистнула несколько страниц и нарочито мечтательно выдохнула. — Они такие классные. — Тебе нравится «Лилии под дождем»?       Я внутренне заликовала и всё же споткнулась на вдохе. Неужели Господь меня услышал? — Честно, он мой любимый. Неужели… — я облокотилась на стол, — ты тоже его знаешь? — Я… конечно, — едва слышно ответила она, не поднимая глаз. Большим пальцем теребила угол страницы, а затем коротко посмотрела через плечо на стол слизеринцев. — Только тут такое не очень… любят… Маггловские романы волшебники не воспринимают. — А что такого? — я тихо фыркнула. — История же прекрасная. Какая разница кто написал.       Фарлоу подняла на меня взгляд. — Ты тоже так считаешь? — она сцепила пальцы и наклонилась ближе. — По-моему… магглы пишут ярче и изящнее, и так… чувственно. — Ага, — я провела пальцами по строкам романа, всматриваясь в мимику восьмикурсницы. — Там всё держится не на каких-нибудь чарах, а на честности, что ли. Настоящая любовь — она без… без волшебства. — Именно! Я тоже так думаю.       Она на секунду замялась, большим пальцем перетёрла костяшку указательного и снова посмотрела на меня. — Какая сцена твоя любимая? — Наверное… в оранжерее. Там ещё дождь так лил, — я осторожно подняла уголки губ, скрывая порыв едко ухмыльнуться. — Ой, и ещё когда они прячутся между кустами. А он её спрашивает не боится ли она и смеётся. Так романтично. — Да, очень! — Фарлоу прикрикнула, а потом ссутулившись, робко улыбнулась. — Она тоже мне очень нравится. А как тебе та, что после бала?       Я внутренне споткнулась. Я вежливо улыбнулась, глядя ей прямо в глаза. Милая, дальше даже смотреть не собиралась.       Пинс громко шикнула на весь читательский зал. Хоть на этом спасибо. — Согласись, совсем не то место, чтобы обсуждать роман. Пинс не отстанет… — покосившись на библиотекаршу, прошептала я, — то есть, не успокоится, пока не проверит всех. Такая внимательная. Поражает, да? — Да… верно. Мне иногда кажется, что она видит спиной, — Фарлоу нервно подняла уголки губ. — Я Мойра, кстати… А ты? — Ой, Эстель, вот ты где! Я тебя обыскалась.       Эттвуд положила ладонь мне на плечо. Я едва заметно скривилась. Блондиночка, ты наконец-то не бесполезна. Мне не пришлось называть чужое имя вслух. — Я тут, — глянув на её ладонь на своём плече, я натянуто улыбнулась. — Почему ты меня искала? Что-то случилось? — А, да ничего такого, — Эттвуд махнула рукой. — Ты же свободна сейчас? — А что? — я нахмурилась. — Макгонагалл сказала, что у тебя неважно получаются некоторые заклинания по Трансфигурации, поэтому попросила нас с тобой потренироваться, — гриффиндорка оглядела зал.       Неважно? Я бы назвала это изрядно плохо. Покосившись на Фарлоу, которая затихла и обратно уткнулась в свои материалы, я недовольно поджала губы. Обязательно нужно было объявится сейчас, да, Эттвуд? — Как мило, — изобразив лёгкое удивление, я захлопнула роман. — Да, я свободна. Тогда я соберу вещи и пойдём? — А? — гриффиндорка уже прожигала взглядом слизеринскую компанию, большим пальцем постукивая по локтю. — Да, да, давай. Я жду.       Я поднялась, закатывая глаза, и запихнула в сумку сиреневый корешок. Скользнула взглядом по Фарлоу и наклонилась, попутно забирая вычурный том Локонса. — Эй, Мойра. Было приятно пообщаться, — шепнула я. — Встретимся позже, если ты не против? — Да, нет, конечно, Эстель! — она удивленно подняла голову и тихо затараторила. — То есть, мне тоже очень приятно. Может увидимся за пределами библиотеки? Я думаю, закончу через полтора часа. — Увидимся, — повторила я, едва заметно кивнув.       Она попалась. Спасибо, Господи, и на этом. Внутренне ликуя от своей маленькой победы, я усмехнулась и шумно задвинула стул. Ножки жалобно скрипнули по камню.       Пинс возмущенно уставилась на меня, явно теряя терпение. Со стола слизеринцев донёсся сдавленный смешок, и кто-то поучающе защелкал языком. — Пойдем, Эстель, — Эттвуд подхватила меня под локоть и, фыркнув, уверенно зашагала вперед.       Мы протиснулись между рядами. Я высвободила руку, остановилась около стеллажей и натянуто улыбнулась, скрывая раздражение. Блондинка обернулась и изумленно уставилась на меня. — Мне надо книгу поставить. — Только не говори мне, что это Локонс?       Плечи у неё едва дрогнули. Она прикусила губу, одной фалангой постучала по корешку и, прикрыв рот тыльной стороной ладони, почти беззвучно хихикнула. — Это Локонс, — безучастно произнесла я, уже направляясь к стеллажу, и сунула том в первый попавшийся просвет между какими-то справочниками. — Ты странная, — Эттвуд, не скрывая улыбки, перекинула золотистый локон через плечо и направилась к выходу. — Честно, не думала, что его ещё кто-то читает. — Стало любопытно, — я лишь слабо хмыкнула в ответ. — Так где мы будем тренироваться? — А, в классе Трансфигурации. Гермиона уже там. Идём скорее.       Эттвуд пропустила меня первой и закрыла дверь. За первым рядом парт стояла Грейнджер: рукава закатаны, на столе аккуратная стопка пергамента и книг, поставленных словно по линейке. — Привет, Герми, — пропела блондинка. — Вот вы где, — она улыбнулась и оглядела меня. — Что ж… за дело! Думаю, надо начать с базы. Ты понимаешь, что именно у тебя выходит плохо?       Эттвуд вскинула бровь и встала рядом с подругой. — Всё, — я устало выдохнула, доставая приевшуюся палочку из сумки. — Вы же видели, нет? — Ага, видели, — Эттвуд закусила губу, переглядываясь с Грейнджер. — Ну… у тебя же и раньше не очень получалось, да?       Я едва заметно усмехнулась. — Именно так. — Ничего, не переживай. Мы с Герми тебя подтянем. Если Рон научился, то ты точно справишься! — В его защиту хочу сказать, что он был на первом курсе, — Гермиона чуть покраснела. — Но его всё равно никто не переплюнет. — Да, да, — Эттвуд хлопнула в ладоши. — Давайте начнем!       Я фыркнула. Только между мной и Уизли есть серьезная разница. Я — не волшебница. А это тело — было когда-то и то, не отличалось выдающимися способностями.       Древесина казалась ещё холоднее и отталкивала сильнее, чем раньше. С каждым разом становилось только хуже. Скоро она в моих руках станет лишь обычной палкой, которой можно будет глаз выколоть. И это, на мой взгляд, куда полезнее.       Гриффиндорки дружно произносили по слогам заклинания и показывали движения рукой, но толку — ноль. Я в это время пыталась понять их настоящую мотивацию помогать Граймс. С каждым разом взмах давался тяжелее, чем предыдущий. У меня медленно сводило пальцы, пока запястье окончательно не задеревенело. — Lumos, — я выплюнула заклинание и резко оборвалась. — Это пустая трата времени. — Не говори так! В том, что у тебя не получается, нет ничего страшного, — Грейнджер задумалась, а потом подбадривающе улыбнулась. — Просто у меня такое чувство… что контакт слабый. Тебе надо больше практиковаться. — Да? — я разминала кисть и усмехнулась. — А стоит ли?       Грейнджер закивала головой и опустилась на парту, отодвигая книги. — Конечно! Что за вопрос такой? — Эттвуд закачалась на стуле. — Честно… мне кажется, она плохо на тебя откликается, — Гермиона пожала плечами. — Но палочка же твоя, так что не переживай. Я читала об этом — у меня есть пара книг, могу дать. — Герми, она с этой палочкой с первого курса, — добавила Эттвуд. — Твоё предположение звучит как бред пикси. — Адель! Я просто хочу помочь, — Грейнджер обернулась на подругу, надувшись. — Смотри, не навернись. — Хорошо, допустим, проблема в палочке, — Эттвуд облокотилась на стол. — Но что Эстель дадут твои книги? Она их прочитает и сразу станет лучшей ведьмой? — Не сразу. Так не бывает, — фыркнула Грейнджер. — Короче, я считаю, надо больше тренироваться! Прямо как в квиддиче, — Эттвуд посмотрела на меня. — Типа каждый день, Эстель. Если ты хочешь результата, конечно.       Грейнджер закивала. Я сдержала язвительный хмык, глядя в лицо блондинке. Ты считаешь? Ты кто вообще? Кем вы себя возомнили, две картонные оборванки? Кто вы такие, чтобы лезть со своими непрошеными советами ко мне?       Я широко улыбнулась и специально опустила голову, раздражённо проводя языком по верхним зубам. — Да… конечно.       Фильтровать слова давалось мне очень тяжело. Я громко вдохнула, чтобы успокоиться и нервно завертела палочкой. — Ладно, Эстель, не расстраивайся так, — блондинка встала. — Я уверена у тебя всё получится. Только давайте отдохнем, у меня уже руки затекли.       Мне показалось, что у меня задергался глаз. Клянусь, если она ещё раз заговорит со мной в таком тоне, я взорвусь. — Да, можно сделать перерыв, — Грейнджер проверила наручные часы.       Эттвуд зевнула, разминая плечи, и уселась на край стола. — А, кстати, Герми, ты слышала, кем хотят нарядиться эти придурки на Хеллоуин? — Ты о слизеринцах? — фыркнула Грейнджер. — Лаванда об этом весь день талдычит. Но это пока лишь слухи, нет? — Как же, — Эттвуд цокнула. — Уверена, так и будет. — Если они реально так заявятся, то это просто отвратительно! — вспыхнула Грейнджер. — Вот-вот. — Вы о чём? — я нахмурилась. — А? — Эттвуд подняла бровь. — Ты реально не слышала?       Думаешь, я хочу с тобой поболтать? Если я спрашиваю, значит я не знаю. Я отрицательно мотнула головой. — В общем, это пока не точно, — гриффиндорка показала кавычки пальцами, выходя на середину класса. — Но, Мерлин! Шайка слизеринцев хочет появиться на вечеринке в виде Пожирателей. — Кто вообще до такого мог додуматься? — бросила Грейнджер. — Сто процентов это идея Малфоя. Я не понимаю, как можно быть такими… такими идиотами?       И всё? Я вымученно вздохнула и отвернула голову к окну. Господи, как же я могла пропустить такую сенсацию. Никакого оправдания моей грешной душе. — Да уж, — сухо добавила староста. — Мне больше интересно, что на это скажет преподавательский состав и Дамблдор. — Мне тоже, — буркнула Эттвуд. — Я бы наложила на них заклинание, чтобы маски прилипли намертво и чтобы больше не видеть их надменных рож.       Пока гриффиндорки громко возмущались, я провела взглядом по классу и зацепилась за стопку книг. Чёрт, Фарлоу! — Сколько времени прошло? — резко вмешалась я. — От слухов или…? — обернулась Эттвуд. — От того как мы начали. — Час двадцать, плюс-минус, — Грейнджер скосила взгляд на руку.       Эттвуд неумело присвистнула. Фарлоу ведь говорила полтора. Осталось совсем ничего! Я подхватила сумку и сунула палочку в карман. — Может, пойдем? У меня еще есть пару дел. — Да, идея супер. Времени прошло куча, — блондинка подхватила книги подруги. — Нам же тоже пора, помнишь? — А, точно, — Грейнджер кивнула на многозначительный взгляд подруги и начала собирать вещи. — Тогда продолжим как-нибудь потом. — Да, спасибо, — насколько приторно могла, протянула я и улыбнулась. — До встречи!       Я выскочила за дверь. К счастью, успела. Фарлоу как раз выходила из библиотеки, и я буквально влетела в неё. Дальше всё завертелось. Всю ночь пришлось вчитываться в каждое слово романа, чтобы выглядеть убедительной.       В итоге стали пересекаться после пар во внутреннем дворе. Выяснилось, её родители — обычные люди. Она много говорила о литературе и своей жизни, но умела слушать. Я воодушевлённо поддакивала, растягивая на лице фальшивую заинтересованную улыбку.       Я не собиралась тянуть это бесконечно: когтевранка нужна мне не для дружбы. И играть в неё надоедало всё сильнее. К тому же это грозило ненужной привязанностью с её стороны.       Через пару дней, я села рядом с ней в библиотеке. Будто между прочим, кивнула на серый том. — Такое красивое название. Это о чём? — Исследовательская работа. По ЗОТИ, у профессора Морвена, — Фарлоу робко закусила губу и выдохнула. — Он такой красивый… и имя красивое… — Пишешь о чём? — я подавила желание цокнуть. — А, ну… Пишу под его кураторством о подмене личности и одержимости. Сама книга из Запретной секции. — Звучит серьёзно, — я покрутила перо, скользнула взглядом по раскрытому тому и подняла бровь. — И что там? Как это вообще… подмена личности, верно? — Да, верно. Но мне нельзя говорить, — она замялась. — Запрещено рассказывать о материалах и своей исследовательской работе. — Ну пожалуйста, Мойра, — искренняя мольба появилась в моих глазах. — Я никому, честно. — Нет, Эстель, правда не могу, — она неловко теребила манжеты. — Прости, пожалуйста. — Ладно, — я вернулась к учебнику. — Я понимаю.       Я сжала перо сильнее, зачеркивая выписанные для эссе по истории магии предложения. Мне хотелось разорвать эти чертовы страницы и учебник. — Кстати, Эстель… — прошептала Фарлоу, наклоняясь ко мне. — Ты слышала про Малфоя?       Я поджала губы и чуть повернула к ней голову. Я слышу о нём из каждой дырки. Что ещё? Когтевранка выжидающе смотрела на меня, и я коротко кивнула в ответ. — Говорят, — она скользнула взглядом к двери и оживилась, — он со своей компанией на Хэллоуин придёт в масках Пожирателей. Что думаешь?       Я глубоко вдохнула и отложила перо. Я итак вынуждена слушать обсуждение этого сраного Хэллоуина благодаря своим соседкам. Тебе заняться нечем, Фарлоу? Мне плевать с высокой колокольни, с кем, кто, как, когда и зачем будет на этой чёртовой вечеринке. — Ага, — уклончиво ответила я. — Не знаю. Ничего не думаю. — Мне вот кажется, это уже слишком… А кем ты будешь? Скажи! Там же костюмированная вечеринка, найдем друг друга. Ты же пойдешь, да? — Фарлоу заверещала, засияв глазами. — Я вот буду лилией, как в романе! Классно, да? — Милый костюм, но нет, меня там не будет, — я дернула уголком рта. — Не люблю такое. — Как так, Эстель? Пожалуйста, пойдем вместе! — Нет, спасибо, — я натянула улыбку. — Стесняюсь. — Почему? Можно же надеть маску… Если я буду лилией, то ты, может… — она задумалась, заламывая пальцы. — нарциссом? Это было бы так красиво… как в продолжении романа.       Я дёрнулась и впилась взглядом в её глаза. Кем? Кем, блять? — Если тебе не нравится… можно… розой, — Фарлоу растерянно моргнула, неловко поёрзала на стуле и поспешно прикрыла книгу. — Сейчас вернусь, ладно? Я… в туалет. Присмотришь, пожалуйста, за книгами, пока Пинс не видит?       Я безмолвно кивнула и проводила её взглядом, пока она не скрылась за стеллажами. «Limen» лежал рядом и остался приоткрыт ровно на ширину пальца. Это может быть мой единственный шанс. Нельзя его упустить!       Я рвано вдохнула, вытянула шею и быстро огляделась. Осторожно раскрыв оглавление, бегло, почти скачками, пробежалась по строкам. Краем глаза следила за залом — никого нет.              Увидев единственную подходящую тему, я нахмурилась, быстро поддела страницу и раскрыла её дрожащими пальцами. Господи, пожалуйста, пусть это будет то, что я ищу.       На развороте плотный текст и узкие поля. «Пороговые расщепления души без следов проклятий». Дальше мини список: «асинхрон палочки», «сдвиг речевых и моторных привычек», «эмоциональная немота к прежним триггерам», «эффект имени-эха». Потом рекомендации — та же информация, ничего нового!       Я яростно округлила глаза, шумно сглатывая. Тут нихрена нет! Одни общие формулы и стрелки в архив; ни одной важной детали! Внизу, прижатая к нумерации, крошечная сноска: см. Архив Священных Двадцати Восьми, фонд IX, дело 317. Доступ — по родовому запросу. Заебись. Сердце гулко шарахнулось в рёбра.       Я захлопнула книгу, приглушив звук ладонью, и уставилась в одну точку. В горле резко пересохло от осознания, что на это дерьмо я потратила кучу своего времени. И ради чего? Чтобы увидеть всю эту ересь? Спасибо, Господи, что ты меня услышал! Пальцы вспотели и прилипли к обложке. — Эстель? Всё хорошо? На тебе лица нет, — Фарлоу беспокойно зашептала. — Что ты делаешь? Почему трогаешь мою книгу?       Нахрена, блять, я вообще с тобой подружилась? Зачем я вообще здесь торчу? Я медленно подняла взгляд, она невольно от него вздрогнула и неуверенно села за стол. — Эстель?.. — Закладка съехала, — я натянула улыбку. — Я её поправила, чтобы угол не загнулся. — П-поняла. Спасибо… Пойми, я просто нервничаю из-за этой книги. Отнесу её Пинс и быстро вернусь, — она моргнула. — Слушай, а-а у тебя всё хорошо? — Нет, — всё ещё улыбаясь, сказала я. — Знаешь, я пойду. — Но… л-ладно… увидимся позже, обсудим вечеринку?       Я кивнула той же фальшивой улыбкой, поднялась, нетерпеливо подтолкнула стул и направилась к выходу. Коридор встретил подростковым гулом. Я шла быстро, будто можно было уйти от липкой злости.       В комнате едва не разорвала дневник Эстель, с треском убеждаясь в том, что Граймсы не входят в Священные Двадцать Восемь, и чуть не завыла, разбрасывая рядом белоснежные листы для писем, на каждом из которых под блеском солнца виднелся блядский нарцисс.