недолюбленность и её побочные эффекты

      Кабинет располагался окна в окна с соседним зданием, таким уходящим далеко ввысь, что солнечный свет отражался в его целиком застеклённых стенах и только таким путём попадал внутрь, падая косо и наполняя воздух прозрачно-лимонной дымкой — сплошное призрачное подобие солнца, но никак не само оно. Взгляд скользил и ни за что не цеплялся: тонкие тёмные рамки дипломов, ровными рядами увешивающие однотонные голубино-серые стены, строгое чередование чёрных и белых ромбов на ковре, проваливающие в себя кресла в графитовой обивке — обстановка отдавала стерильностью, разве что не воняло лекарствами или кондиционером для стирки, а звуки не отдавались гулко от стен, а моментально затухали, едва повиснув в воздухе, точно проглоченные. Скарамучча поджал пальцы на ногах и тесно свёл колени, зажимая между них ладони, затем ссутулился, сверля застывшим взглядом солнечный блик, скользящий по соседнему зданию. Ещё до того, как переступил порог кабинета, он успел пожалеть о решении прийти, хотя никто насильно за руку не приводил и не подпихивал в спину, но советовали и уговаривали, вплоть до почти требования, позволительного для дружеских отношений, настолько настойчиво, что мысль попробовать возникала в голове всё чаще и чаще, пока не стала казаться навязчивой, в буквальности преследующей изо дня в день вопросительным знаком над самой макушкой.       Теперь Скарамучча сидел в этом насквозь мягком и участливом кабинете и физически чувствовал, как вместе с каждой минутой, что он молча таращился в окно с ощущением в голове всепоглощающего звенящего отсутствия мыслей, капали в пустоту деньги.       — Почему вы решили обратиться ко мне? — нарушил молчание мужчина, сидящий в кресле напротив, и зашуршал — краем зрения было уловимо, как он закинул ногу за ногу и поправил очки. С ответом Скарамучча не спешил: сперва шумно выдохнул, расправив затёкшие плечи, прикусил губу и, пожевав её, перевёл, наконец, взгляд с окна на мужчину, без стеснения разглядывая его, но не поднимаясь при этом взглядом выше подбородка — смотреть другим людям в глаза было для него слишком про позволение вторгаться в своё личное пространство. Когда он только пришёл, то лишь мазнул взглядом по чужому лицу и тут же переметнулся за спину, оценивая кабинет, в который предстояло шагнуть со стойким ощущением, что входит в клетку.       Теперь Скарамучча мог рассмотреть рельефные руки, открытые закатанными рукавами рубашки, с красивыми кистями и длинными пальцами, сжимающими карандаш и до жути раздражающе постукивающими им по планшету с бумагой, словно мужчине не терпелось приступить к заметкам.       Скарамучча дёрнул уголком рта, усмехаясь — пожалуй, отчасти он понял, почему Розалина рекомендовала ему именно этого психолога.       — Потому что две мои подруги считают, что у меня не разрешены какие-то глубокие внутренние конфликты, — откинувшись на спинку кресла и скопировав позу собеседника, когда перекинул ногу через другую, а руки уложил на подлокотники, пожал плечами Скарамучча и, не сдержавшись, закатил глаза на последних словах, потому что все эти вычурные фразы, регулярно выцепливаемые каждым обывателем из распочковавшихся с космической скоростью психологических блогов, каждый раз заставляли его скрипнуть зубами, стискивая их, лишь бы удержаться от едкого комментария.       Желание людей, чтобы посторонний залез им в голову и покопался там, оставалось для него абсолютно непонятным.       — А сами вы как считаете? — невозмутимо уточнил мужчина, склонив голову и подперев её рукой. Им было не обязательно встречаться взглядами, чтобы знать, что его сейчас был направлен прямиком на Скарамуччу и вовсю изучал его, точь-в-точь экзотический подопытный образец, и от этого под кожей начинало зудеть и дрожать от желания передёрнуться всем телом, стряхивая с себя чужой взгляд.       Невольно сглотнув, Скарамучча прищурился и скакнул глазами в сторону, силясь рассмотреть на дипломах имя — вслушаться в начале встречи и запомнить не удосужился, заранее не рассчитывая на последующие сеансы. Он по-прежнему на них не рассчитывал, но теперь стало любопытно узнать — иногда имена до невероятного точно подходят тем, кто их носит, и что-то о них говорят.       — Чжун Ли, — учтиво подсказали, заставив Скарамуччу всё же передёрнуться от этой внимательности. Судорожно втянув носом воздух, что в переносице засвербело, он уставился на собеседника с почти агрессивной пристальностью, просверливая в нём невидимую дыру и, вместе с тем, по-прежнему не поднимаясь глазами выше уровня его рта, после чего медленно, с расстановкой слов и пауз, произнёс:       — Я считаю, Чжун Ли, — имя прозвучало с прогибающим сталь нажимом, — что психотерапия — это просто трата денег, потому что разговоры о моём трудном детстве ничего не сделают для того, чтобы решить мои проблемы в настоящем.       — А вы считаете, что ваше детство было трудным? — мгновенно переспросил тот, выгнув бровь, и от этого у Скарамуччи перехватило дыхание и выбило землю из-под ног. Он ожидал возражений и пылких убеждений в обратном — мол, психотерапия — это крайне полезная вещь, которая помогает многим людям преисполниться в самопознании или что-то в этом духе, но никак не этот встречный вопрос. Учащённо проморгавшись, он закряхтел, прочищая горло, и растянул губы в широкой, обнажающей зубы улыбке, от которой заныли щёки, и пожал плечами, собираясь с разбежавшимися было мыслями:       — Обычное детство, как и у всех. Никаких домогательств от родственников или избиений.       Вопреки ожиданию увидеть на лице Чжун Ли профессиональное разочарование, тот тихо хмыкнул и опустил взгляд, быстрым росчерком делая пометку на планшете. Улыбка стала застывать на лице — сглотнув и сжав пальцами подлокотники с такой силой, что костяшки свело, Скарамучча приподнял подбородок и вытянул шею в тщетной попытке рассмотреть хотя бы кусочек пометки. Закономерно ничего не вышло, зато мысли сразу забегали, перебирая предположения, будто ему уже расписались в диагнозе, а теперь ждут малейшей оговорки, которая его подтвердит. Мысленно Скарамучча заверил себя, что всего лишь параноит, но сердце успело ускорить ритм своего биения и ни в какую не желало успокаиваться — только громче стучало, гоня кровь по венам с такой скоростью, что её шум отдавался в ушах, вызывая головокружение.       — И всё-таки: как вы думаете, почему ваши подруги считают, что вам стоит обратиться к психологу? — всё таким же ровным тоном спросил Чжун Ли и глянул на него поверх очков — это был первый раз, когда их глаза встретились, и Скарамуччу прошибло холодным потом от того, как пристально смотрели по-змеиному янтарно-жёлтые глаза Чжун Ли, словно гипнотизировали, чтобы пробраться затем в самые глубины сознания и проскользить по ним, выуживая необходимые сведения. Его рука, держащая карандаш, заметно расслабилась, выдавая, что новых пометок пока не планируется, и Скарамучча выдохнул, остановившись на мысли, что и правда чересчур параноит, в то время как Чжун Ли мог со скуки начать рисовать незамысловатый узор — наверняка у него клиентов, вроде Скарамуччи, неподсчётное множество, так что происходящее — давно и неоднократно проигранный сценарий.       Если быть откровенным, для начала с самим собой, то Скарамучча всё равно не смог бы толково сформулировать, почему Розалина и Мона, никогда не видевшие друг друга и при этом заочно знакомые через него, регулярно вбрасывали в воздух — якобы безликое рассуждение вслух, а не намёк прямо в лоб навылет — предложение попробовать посетить психолога. Скарамучча же не находил ничего по-настоящему катастрофического в том, что бóльшую часть времени проводил в одиночестве дома — побочный эффект удалённой работы — или что у него уже около двух лет не было никаких близких отношений — и осознанное отгораживание от любых попыток пригласить его на свидание или выпросить номер телефона представляло всего лишь оптимальную организацию своих времени и сил. Или что шутки про выход в окно стали неотъемлемой частью его речи, заменив собой любые другие. И уж тем более он не видел никакого тревожного звоночка в том, чтобы называть себя реалистом и отказываться закрывать глаза розовыми очками вечных надежд на лучший исход, потому что просчитать наихудшие варианты развития событий и сразу настроиться на них было самым рациональным подходом к жизни, чтобы уберечь себя от лишней нервотрёпки и разочарований.       — Думаю, они драматизируют, — проведя языком по зубам и задумчиво причмокнув, наконец, ответил Скарамучча. Лёгкая улыбка, мигом нарисовавшаяся на губах Чжун Ли, заставила нахмуриться и поёрзать в кресле, вдруг показавшимся жестковатым и не самым удобным — каким бы скептическим не было его отношение к психотерапии, а улыбка психолога интуитивно считывалась как недобрый знак.       — Значит, вы пришли, чтобы их успокоить? У самого никогда не мелькала мысль, что вы хотели бы попросить о помощи или что хотите разобраться в каких-то своих переживаниях, но не можете сами? — уточнил Чжун Ли и упёрся остриём карандаша в планшет, точь-в-точь готовился резким росчерком внести очередную пометку. Становилось всё более очевидным, что он отнюдь не закорючки по углам рисовал, и взгляд Скарамуччи мигом приклеился к карандашу — сердце на секунду замерло, а потом подпрыгнуло и упёрлось в горло, перехватывая дыхание в ожидании, когда тот задвигается.       Сколько пунктов с характеристиками нужно, чтобы поставить диагноз?       Или психологи этим не занимаются?       — Все люди как минимум раз в жизни задаются таким вопросом. Но мне кажется, что повальное увлечение психотерапией — это всего лишь инфантильная культура оправдывать всё в своей жизни проблемами с менталкой, как будто это — кто-то или что-то постороннее, а не часть их самих, и не подлежит собственной ответственности.       До этого Скарамучча прикрывался сарказмом и не скрывал этого — теперь же его слова, пускай и были по-прежнему нарочито резкими и насмешливыми, в то же время были и до прозрачности искренними, потому что он действительно считал, что проблемы, находящиеся внутри человека, будь это буквальный гастрит или насилие над самим собой, когда заставляешь себя быть юристом, в то время как всем сердцем хочешь отливать свечи, это личная ответственность каждого, с которой только тот справиться и может — и нет ни малейшего смысла в том, чтобы тратить деньги, лишь бы другой человек об этом сказал и тем самым условно взял ответственность на себя.       — Конечно, вы правы, что наши проблемы — это часть нас, а не что-то инородное, но разве желание откорректировать то, что причиняет неудобства в жизни, не является проявлением как раз зрелости и взрослости? — расслабленная улыбка, не сходящая с лица Чжун Ли, заставляла Скарамуччу прилагать концентрированные усилия, не поддаваясь на зуд поёрзать и сжаться, уходя от пристального взгляда на себе. Эта улыбка словно бы говорила о том, что он понимает о Скарамучче гораздо больше него самого, а чужая снисходительность — иначе и не назвать — всегда вызывала сопротивление и вспышечную злость. И прежде, чем он собрался, чтобы ответить, Чжун Ли продолжил: — К сожалению, я никак не смогу вам помочь, если вы сами не видите или не ощущаете необходимости в этом. Здорово, что вы хотите успокоить своих подруг, но они не могут лучше вас самого знать, нуждаетесь ли вы в помощи, так что мы можем либо закончить сеанс прямо сейчас, если вам не терпится уйти, либо продолжить и попытаться разобраться. Вы производите впечатление человека, которого нельзя заставить сделать что-то против его желания — значит, вы всё же в чём-то согласны со своими подругами, раз собрались и пришли сюда. Я прав?       Впритык до этого момента Скарамучча прогонял и прогонял по кругу в голове, как в каждый следующий момент встанет и уйдёт с гордым видом, однако теперь, когда Чжун Ли сам это предложил, внутри поднялась та самая волна сопротивления — и это было совершенно по-дурацки, как детское упрямство ради самого упрямства, но ноги разом налились тяжестью, приковывая к креслу, а в горле собрался тугой, мешающий сглатывать и дышать ком.       В конце концов, утверждая, что самого Скарамуччу всё в его жизни устраивало, он определённо покривил бы душой. Не то чтобы он не чувствовал апатичную увесистость в каждом сантиметре тела, вставая по утрам, точно ночи и сна не было вовсе, и не то чтобы он знал, куда двигается и двигается ли вообще. Тяжесть наполняла всего его до самых кончиков пальцев и сердцевины всех органов каждый день, и, наверное, её максимальная концентрация, когда даже открыть глаза утром стало невыносимо сложно, обозначилась жирной, как вкрученное концом ручки чернильное пятно, отправной точкой решения попробовать психотерапию, даже если внутри всё ворчливо протестующе скрипело.       В конце концов, попробовать — не равно подписаться.       Скарамучча переплёл пальцы, сцепив руки в замок, и приглушённо хрустнул запястьями, разминая их. Взгляд упёрся в тесно прижатые друг ко другу кисти — мышцы напряглись, проступили косточки и обозначились вены, а натянутая на костяшках кожа побелела. Вздохнув, он снова посмотрел в окно, стараясь проглотить ком, мешающий выдавить из себя что-либо, хотя точно также мешала пустота в голове, не позволяющая собрать свои чувство в оформленность мыслей и тем более — слов.       Невозможность подобрать слова для него была точь-в-точь болезнь, настолько была нетипична.       — Как вы себя чувствуете сейчас? — выдержав паузу, коротко тихо цокнул языком Чжун Ли прежде, чем Скарамучча собрался с духом, но он и не был уверен, что сможет собраться, поэтому вопрос, пускай и вызывающий собой желание вывернуться прочь из своего же тела, оказался кстати.       — Как будто меня посадили в чашку Петри и изучают, а деться некуда.       Громкий выдох в совокупности с широкой улыбкой, открывшей зубы, обозначал, должно быть, смешок со стороны Чжун Ли.       — Хорошо, а как вы чувствовали себя в начале дня? Например, когда проснулись? — его голос заметно потеплел, и после этого Скарамучча, неожиданно для самого себя, выдохнул, а сцепленные между собой руки расслабились, обмякая и укладываясь хилым разболтанным замком на колени. Его давно не спрашивали о том, как он себя чувствует, настолько прямо, вне обыкновенного дружеского «как дела», которое всё равно не подразумевает под собой глубоких рефлексивных ответов — по крайней мере, всякий раз, когда Скарамучча слышал этот вопрос, то отводил под него несколько долгих мгновений, кропотливо отбирая варианты ответа и взвешивая каждый из них перед тем, как решить, что озвучить.       Это превращало каждый дружеский диалог в напряжённую работу, и по окончании его наполняла такая усталость, что хотелось упасть на постель, вжавшись до боли затылком в матрас, и таращиться в потолок, пока тот не начнёт распадаться на цветастую зернистость старого телевизионного экрана.       — С чувством, словно меня переехал грузовик. Снова, снова и снова, — сдавленно прокашлявшись, выдавил он. Произнёс — и завис, прикидывая, достаточно ли ёмко эта фраза описывает его состояние — накладываются ли два листа с одинаковыми рисунками друг на друга, в точности совпадая контурами между собой. На ум стали сразу же одно за другим приходить дополнения, точно прорвало долго сдерживаемую плотину, а горло по привычке перехватывало и пережимало, не давая потоком вывалить всё с языка. — Я как-то тяжело сплю. Вроде сплю, сплю крепко и достаточное количество часов, но никогда не чувствую, что выспался. Думаю, с этим связано то, какой я разбитый — ничего необычного, — дёрнув уголком губ в кривой усмешке, пожал плечами Скарамучча, а в середине живота, прямо под рёбрами, засосало раскаянием за всё то, что успело сорваться с языка. Говорить о своих ощущениях в смысле описания своего ежедневного — или ежесекундного — жизненного состояния было похоже на мучительное выдавливание крови во время сдачи анализа: ты добровольно или по добровольному признанию необходимости вверяешь себя в чужие руки, которые прокалывают кожу и капля по капле вытягивают всё скрытое и болящее.       Чжун Ли с мычанием потёр подбородок, посмотрев в сторону, а у Скарамуччи затянуло под рёбрами ещё сильнее, и холодок прокатился вниз по позвоночнику, собравшись в пояснице и подрагивая в ней, заставляя держать спину прямой — настолько, что начала гудеть уже спустя несколько мгновений. Втянув щёки, он закусил их и откинул голову, упираясь затылком в кресло и утопая в нём — и это было гораздо лучше, чем ощущать себя со всех сторон рассматриваемым и вскрываемым по всем имеющимся швам заводской упаковки тела, любезно подаренной с момента зачатия.       Если быть откровенным с самим собой, то Скарамучча на постоянной основе ощущал себя законсервированным: тело двигалось каждый день по проложенным и тщательно смазанным рельсам, исправно выполняя ежедневную рутину, и никогда с них не сходило, напрочь теряя гибкость и натужно скрипя при любой попытке сместиться, пока чувства прокипали на тлеющем огне глубоко внутри, засунутые туда со всей озлобленной остервенелостью, а мысли — витали вдалеке, едва обозначенные и никогда не подпускаемые близко, потому что он знал себя достаточно давно и подробно, чтобы понимать, что стоит позволить себе задуматься — и мысли моментально среагируют с чувствами, превращаясь во всеразрывающую бомбу.       И сейчас, когда в его тщательную, отточенную годами законсервированность впивались острым лезвием вопросов, пропарывая насквозь, пропиливая борозду и пытаясь поддеть, заглядывая внутрь, то начинало подташнивать, и холодели кончики пальцев.       — Чем вы занимаетесь? — карандаш очертил в воздухе круг и остановился, вновь уперевшись кончиком в планшет — мягко и тихонько, словно старался избежать чересчур сильного нажатия, оставляющего в бумаге выемку. — Учитесь? Работаете? — ощущение чужого взгляда на себе каждый раз обжигало и запускало россыпь мурашек с обратной стороны кожи — и хотелось расчесать себя до кровоточивости. Скарамучча шумно втянул носом воздух, сведя друг ко другу стопы с такой силой, что столкнувшиеся между собой косточки у лодыжек больно зазвенели.       Это был нейтральный вопрос — самый обыкновенный, естественный и ожидаемый при знакомстве, и Скарамучча привыдохнул, натягивая рукава свитера на замёрзшие пальцы. Для отключения батарей было слишком рано — едва конец зимы, снег ещё не успел полностью стаять, да и вряд ли собирался, судя по волнообразным прогнозам погоды, а Чжун Ли сидел в рубашке, без пиджака или другой накидки поверх, и ни один волосок на его руках не стоял дыбом, выдавая, что и он мёрз — значит, дело было исключительно в Скарамучче, и эта уязвимость заставляла поджимать ноги, упираясь пятками в основание кресла и подтягивая колени, из-за чего в голенях и бёдрах начинало собираться подрагивающее напряжение.       Отвечать на этот нейтральный и обыкновенный вопрос для него всегда было мукой: немел язык, воздух застревал в груди, а голос проседал, так что приходилось с усилием выдавливать из себя:       — Я литературный агент, — на выдохе, не чувствуя горлом вибрации звука, а губами — артикуляции, слова воздушно прокатились по языку и вылетели. Мысли уже встали в пазы, крутясь, точь-в-точь шестерни, по привычным и давно знакомым сценариям из уточняющих вопросов про то, что это за профессия, где именно и над чем он работает и далее, далее, далее — машинальная вереница из мыслей, которую он проходил столько раз, что не предполагает иного.       — Вам нравится работать с историями или помогать людям? — улыбка была отчётливо различима в самих интонациях Чжун Ли, так что не нужно было смотреть на него, чтобы знать об этом. Вопрос моментально оборвал все размышления и заново воцарил в голове пустоту — гудящая оглушительность. Скарамучча беззвучно шевельнул губами и вздрогнул грудью и животом в попытке ответить, но нельзя выдавить из себя пустоту, так что он продолжил молчать, по-рыбьи хватая ртом воздух, сводя брови и учащённо моргая.       Прежде никто не спрашивал о таком — и потому он никогда не задумывался, а теперь смотрел перед собой, теряя чёткость очертаний собственных коленей на фоне пёстрого ковра, и с возмущающей его самого заторможенностью копался в собственной голове, заглядывая в каждый уголок и стараясь выковырять ответ, словно тот мог спрятаться в сознании и оказаться удивительной археологической находкой и для самого Скарамуччи. Он привык рассказывать о том, что закончил журналистский факультет со специальностью редактора, и что прогулялся по всем возможным должностям, начиная от преподавателя языка и заканчивая вычиткой фирменной документации на грамотность, пока не застрял — по счастливой случайности — на пару лет в крупном издательстве, нащупав дело, где мог любить книги в полную силу. С громким вздохом и старательно выглаженным тоном рассказывать о том, почему ушёл, променяв стабильность прописанной в договоре обязательной зарплаты и весомую запись в трудовой книжке на корабельные мотания в бесконечном пространстве бирж, сайтов и форумов в поиске работы с нуля, было тоже привычно. Разъяснять с намертво приклеенной к лицу нисколько не дружелюбной улыбкой, как от своего дипломного «редактор» дошёл до «литературный агент» и в чём разница было также обыкновенно до мозолей на языке и подёргивании глаза при звучании вопроса.       Но рассказать о том, что ему нравится в его работе?       В голове начали всплывать картинки, разрозненные полупрозрачные образы из воспоминаний: ведение пометок в лежащем рядом блокноте по мере чтения присланного файла с текстом и сводящее судорогой пальцы волнение перед его первым открытием, звонки по видеосвязи посреди ночи из-за внезапно озарившей автора идеи о новом эпизоде, кропотливый отбор издательств и переписка с ними, от официального стиля которой каждый раз сладко сжимало в груди, потому что обмен деловыми письмами — это про подтверждение своей взрослости, самостоятельности и зрелости, признанности кем-то как равного и достойного такого строгого общения, в то время как Скарамучча на дух не переносил фамильярность и чрезмерную близость в рабочих отношениях.       — Мне, ам… — набрав полную грудь воздуха, пробормотал он, и горло тут же перехватило, сдавив и не выпуская слова. Осознаниям всегда требовалось время отлежаться в голове, утрамбоваться и прочно прилечь ко всем извилинам перед тем, как Скарамучча произнесёт их вслух, а сейчас он только дошёл до формулировки ответа на вопрос, о котором никогда прежде не задумывался, и сразу же должен был его озвучить — и всё внутри поднималось сопротивлением, упираясь до поднятой пыли и вскопанной земли. — Мне нравится… мне нравится помогать авторам заботиться об их историях и растить их правильно, — пальцы снова переплелись в крепкий замок, от сжатости которого кости затрещали.       Карандаш пришёл в движение, делая новую пометку, и на миг Скарамучча поймал себя на ощущении, словно тот ведёт кончиком прямиком по его коже, выписывая каждую букву на ней как клеймо — и не имело никакого значения, что вряд ли по сказанному можно отыскать в перечне диагнозов подходящий, или что психологи их в принципе не ставят, разве что предполагают — рукава, закрывающие кисти, не согревали, а холод из конечностей растёкся по всему телу, распространив оцепенение. Шуршащий звук того, как писал карандаш, врезался в уши и продолжил эхом звучать в них, даже когда тот остановился.       Во рту стало горько и закололо по краям языка от досады на самого себя за то, что сболтнул, позволив вырваться из самой глубины себя тому, что не был готов и попросту не хотел выпускать наружу.       — А когда кто-нибудь заботится о вас, то вам нравится?       Для того, чтобы ответить, надо было вспомнить, когда последний раз и кто о нём заботился. Воспоминания стали карточками, которые Скарамучча перебирал, поспешно отбрасывая их в сторону одну за другой — и это длилось считанные секунды, на самом деле, так что повисшая пауза не успела стать перетянутой и предупреждающе позвякивающей, но мозг раскипятился и разогнался с такой силой, что в висках и во лбу собралась вязкая тяжесть.       — Я сам о себе забочусь, — фыркнул Скарамучча, дёрнув плечом, и отвернулся к окну, следя за тем, как солнечные блики поднялись выше, уже не отражая свой яркий свет и не отбрасывая его в кабинет, где стала сгущаться синева теней. В памяти всплыл момент, когда Розалина скинула ему номер Чжун Ли, приписав, что однажды ходила к нему и находит толковым специалистом, а Скарамучча вцепился взглядом в экран и завис, собравшись всем собой вокруг гулко отстукивающейся о стенки черепа мысли, что он исчерпал лимит её терпения, и этот номер — затекстовое признание, что он надоел и перегрузил, что он чересчур тяжёлый и сложный, тяготящий — по слогам, болезненно вздрагивая на каждом.       Наверное, это был акт заботы.       Скарамучча не уловил.       — А хотели бы, чтобы было иначе? — ничуть не растерявшись, отвёл голову назад Чжун Ли, уперевшись затылком в изголовье кресла, и взглянул на него из-за полуопущенных ресниц — их взгляды снова пересеклись, и жар ударил Скарамучче в лицо, так что он поспешно отдёрнул свой в сторону и повторно фыркнул — без слов.       Он также отчётливо помнил, как тело переполняла удушающая тяжесть, вес которой не могли вынести его мышцы и кости, и пальцы с трудом передвигались, пока он писал, назначая сеанс, а в самом основании горла, где начинается корень языка, билось лихорадочное повторение без продолжения: «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста».       «Пожалуйста, я больше не могу».       «Пожалуйста, я задыхаюсь».       «Пожалуйста, мне больно».       Зубы придавили верхнюю губу, оттянули, прихватив надорванную чешуйку кожи, и оторвали её — губа защипала. В груди откликалось на слова Чжун Ли — вздрагивало, булькало и ускоряло сердцебиение, однако задумываться над тем, что именно откликается, Скарамучча отказывался, прикрыв глаза и поведя головой из стороны в сторону, как сухой лиственный мусор по осени из волос стряхивал. Позаботиться — при одном примеривании этого слова к себе мерещилось, что кожа встопорщивается и идёт волной, отторгая, и всему ему хотелось отклониться или отпрыгнуть в сторону, уворачиваясь, потому что Скарамучча физически был не способен представить, чтобы о нём заботились — это была практически дикость, вырвиглазная фантазия, при мысли о которой хотелось срочно умыться, надавив подушечками пальцев на глаза до вспыхивания звёздочек в темноте перед ними, а затем отряхнуться.       То, как Чжун Ли хмыкнул в ответ на молчание, заставило Скарамуччу оторваться от спинки кресла, садясь отточенной натянутой прямотой в спине, а ладони — улечься на бёдра, собираясь в кулаки и оцарапывая через ткань джинсов.       — Я просто хочу почувствовать себя лучше — и другие люди здесь не при чём, — отрезал он. Между бровей проклюнулась мигрень от того, как много за прошедший час приходилось хмуриться. Уголок рта Чжун Ли дрогнул, приподнимаясь в несимметричной усмешке, а сам он кивнул и отложил планшет на подлокотник кресла — неожиданно этот жест накатил на Скарамуччу волну облегчения, так что он опустил, присутулив, плечи и задышал глубже, восхитительно чувствуя каждый вздох всей грудью. Подавшись корпусом вперёд, Чжун Ли упёр локти в разведённые колени и переплёл пальцы, упираясь в них подбородком. Взгляд его опустился, замерев на ковре, а глаза расширились, округляясь, будто он уплыл мыслями, но насторожиться Скарамучча не успел, потому что спустя мгновение тот пробормотал, с заминкой подняв взгляд:       — Значит, вы пришли всё-таки потому, что хотите, чтобы вам помогли, так?       Скарамучча ни разу в жизни не хотел настолько сильно ударить другого человека. У него не было никакой инициативы — все ответы из него вытаскивали, цепляясь к каждому высказыванию с хваткостью натасканной охотничьей собаки, а ещё вопросов о том, чего он хочет или как считает, было слишком много — и не то чтобы Скарамучча не имел своего мнения или не любил его озвучивать, но разница между тем, чтобы делать это по собственной воле, и тем, чтобы быть прижатым к стене — колоссальная.       Дышать ровно выходило с трудом, и он то и дело сбивался, то прерывисто выдыхая, то чересчур резко втягивая воздух и закашливаясь от того, как начинало сушить горло. Кости ломило, как при высокой температуре, и мерещилось, словно всего Скарамуччу перекручивало и переламывало перед ответом, потому что попросту задумываться над ним было мучительно, и всё внутри восставало настолько громко и отчаянно, что откусить и проглотить собственный язык представлялось более реальной перспективой, чем ответить, особенно, когда на него внимательно и неотрывно — взаправду по-змеиному — смотрели, не моргая.       Так что Скарамучча громко сглотнул и порывисто кивнул.       Улыбка на лице Чжун Ли стала шире.       — Хорошо, — вернувшись в прежнюю позу, он снова взял в руки планшет, чем практически заставил Скарамуччу скрипнуть зубами. — Тогда мне нужно понимать, что для вас «лучше», чем сейчас, и как вы можете охарактеризовать своё самоощущение именно сейчас.       Первое, что приходило ему на ум, если повесить обязательную отфильтровывающую галочку напротив «честность», было: «Меня хуёвит». Двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, как хроническая астма, только никакого ингалятора не было никогда и в помине, и тот факт, что Скарамучча до сих пор не задохнулся — результат невероятного везучего стечения обстоятельств, хотя временами — слишком часто, чтобы это в действительности были лишь времена — у него проскакивала мысль, что без этой удачи было бы лучше.       В том смысле, что лучше было бы задохнуться.       — Я не знаю, — и опять на выдохе, сам с трудом расслышав, как сказал, Скарамучча приподнял взгляд, проверяя, услышал ли Чжун Ли, и сразу опустил, подёргивая рукав, как только наткнулся на его прищуренные глаза. Во рту стало сухо, а язык прилип к нёбу и кое-как оторвался, когда Скарамучча повторил на несколько тонов громче: — Я не знаю. Я не могу ответить на эти вопросы, — рука сама собой взметнулась, и холодные кончики пальцев до блаженного восхитительно легли на глаза — занывшие и горячие, как после долгой работы за ноутбуком.       Признавать собственное незнание или неправоту Скарамучча терпеть не мог, предпочитая до последнего выкручиваться и отвечая абстрактно или вовсе переводя тему, лишь бы только не признаваться, но в этот момент, когда его всесторонне рассматривали и в буквальности планировали залезть внутрь головы, болящей и налившейся чугуном, не нашёл в себе сил даже попытаться.       — Я понимаю, — выдохнул Чжун Ли и, отвернувшись, поднял голову на часы, висящие над дверью, и этот жест резанул — приоткрывшиеся было створки в груди Скарамуччи резко захлопнулись, вплотную сомкнувшись. — Это действительно сложный вопрос, если раньше вы никогда им не задавались. Может, тогда это будет поводом, чтобы дать шанс второй встрече? И я дам вам домашнее задание попытаться сформулировать ответы на эти вопросы, чтобы в следующий раз мы продолжили с того же места.       — А на сегодня всё? — вырвалось само собой. В этих стенах из него многое рвалось само собой, вопреки здравому смыслу, и приходилось в буквальности мысленно повторять себе, что это всего лишь пробный сеанс, обрамлённый скептицизмом. Скарамучча одёрнул себя, что его присутствие — работа для Чжун Ли, не будь оплаты — и вряд ли бы он сидел здесь, терпеливо вытягивая из него ответы и раскручивая их со своими участливыми мягкими интонациями и постоянными кивками, будто на самом деле понимал и сочувствовал.       — А на сегодня всё, — эхом отозвался тот и отложил, на этот раз окончательно, планшет, поднимаясь с кресла — следом за ним поднялся и Скарамучча, вслух охнув, когда по ногам разбежалось пронзительное многократное покалывание. Ему казалось, что всё время сеанса он был достаточно подвижным, даже суетливым, хотя на деле только прыгал взглядом и ёрзал, и тело затекло, теперь ощущаясь ещё более чужеродным в своей неповоротливости и плохоуправляемости. — Если вам нужно время подумать, хотите ли вы продолжить, то напишите мне до конца этой недели, чтобы спланировать новую встречу, — предупредил Чжун Ли, проводив его до двери, и прислонился к стене, сложив руки на груди и следя за тем, как Скарамучча зашнуровывал ботинки, путаясь негнущимися пальцами в шнурках и шумно сопя, чтобы не зарычать — останавливало исключительно присутствие Чжун Ли.       В рукава пальто он попал не с первого раза, чертыхнувшись и сдавленно ругнувшись себе под нос, и не стал его застёгивать, спеша захлестнуть вокруг шеи шарф и выскочить, буркнув полуразборчивые слова прощания.       Кабинет был в офисном центре, где рядом друг с другом могли арендовать помещения практикующий психолог, компания грузоперевозок, швейное ателье и много кто другой, а ещё здесь были низкие потолки и узкие коридоры, разойтись в которых можно было только поворотом плеч наискось, чтобы не задеть, и Скарамучча, выскакивающий из кабинета вполоборота со своими «спасибо» и «до свидания», почти влетел в парня, стоящего у стены напротив двери в вальяжной развалистой позе того, кто пришёл к назначенному времени за полчаса и скучает в ожидании. Возможно, следующий клиент — прошаркнув ступнями по скользкой плитке, Скарамучча взмахнул одной рукой, а другой схватился за лямку сумки, удерживая её на плече, и сердце успело сигануть в середину груди, врезаясь в неё с выбивающей дух тупой болью, а парень — вскинуть руки, словно собирался поймать Скарамуччу. Тот удержался на ногах, лишь покачнувшись, а потом выпрямился и резко выдохнул, прижав руку к груди и вслушиваясь в то, как собственное сердце выколачивалось в ладонь и пропустило удар, прервав свою свистопляску, лишь в тот момент, когда Скарамучча поднял взгляд на парня перед ним, замершего с протянутыми руками.       Он был таким высоким, что взгляд пришлось всамделишно поднять — ещё и голову запрокинуть.       И до ослепительности рыжим.       С густой россыпью веснушек по лицу.       И с васильково-синющими глазами, распахнутыми и округлёнными, как нарисованными. Спустя секунду веки вздрогнули, сузившись, и парень выпрямился, запустив пятерню себе в волосы — беспощадно полыхающий под ярким светом ламп пожар — и выдохнув с широкой до ослепительности улыбкой:       — Аккуратнее.       Одно слово, произнесённое таким по-кошачьи мурлычущим и тёплым тоном, что его с лёгкостью можно было принять за флирт, хотя флиртующего в ситуации и в слове — округлый до идеальности ровный ноль, однако это нисколько не помешало сердцу Скарамуччи снова ёкнуть, пропуская удар и затем компенсируя его с удвоенной силой следующего, после которого он, как проснувшись, моргнул и метнулся в сторону выхода, прошипев: «Извините».       Выход — это площадка с лифтами, и когда, после мягкого хлопка двери, отрезающей от коридора, Скарамучча остался с ними наедине, то прикрыл глаза и выдохнул, вслепую находя пальцами пуговицы пальто и застёгивая его, а потом заматывая в несколько обхватов шарф вокруг шеи — по самый подбородок, чтобы утыкаться в него носом. Сердцебиение мало-помалу выровнялось, а вместе с ним и мысли успокоились, протягиваясь дальше, чем нелепый эпизод с тем парнем, в которого Скарамучча едва не врезался — неуклюжая поспешность не являлась его типичной чертой, и заставить мозг перестать воспроизводить по кругу воспоминание, задыхаясь в горячей стыдливой досаде на себя, — то ещё испытание, однако у него вышло справиться, сосредоточившись на разговоре с Чжун Ли, осадок после которого было гораздо более мутный и со странным послевкусием.       Договариваясь о сеансе и добираясь до места его проведения, он представлял себе всё совсем по-другому: стерильный кабинет — да, но сам разговор — отнюдь не таким скомканным и скачущим, с плохо улавливаемой причинно-следственной связью между вопросами. Шарф насквозь пропитался запахом собственного парфюма, успокаивая и выравнивая перевёрнутую вверх тормашками внутренность вдвойне, потому что с самого начала на второй сеанс Скарамучча не рассчитывал, придя исключительно из-за того, что писать и отменять встречу категорически не хотел, опасаясь последующего вопроса о причине от самого Чжун Ли или осады со стороны Розалины, которая не отстала бы, пока не услышала, что он всё же воспользовался её наводкой.       Теперь Скарамучча, ткнув в кнопку вызова лифта, перекатывался с пяток на носки и прокручивал в памяти всё от первой до последней секунды — за грудиной каждый раз вздрагивало и ворочалось, а челюсти сами собой стискивались до натужного гула, но вместе с тем в каждом сантиметре тела ощущалась пружинистость и воздушность, словно вкрадчивый голос, настойчивые вопросы, кивки и расслабленные улыбки оказались действительно достаточно острым лезвием, чтобы пропороть в его несгибаемой и толстослойной законсервированности дыру, которая теперь со свистом сквозила.       Телефон пронзительно завибрировал, высветив на экране «Розалина», словно она караулила, пока задрожат нити космических паутин, оповещая о его выходе из кабинета, хотя подобное было больше по части Моны. Скарамучча не выносил звонки, начиная от того, что они всегда были невпопад, и заканчивая тем, что временами приходилось сидеть и таращиться на экран в ожидании момента, когда человеку по ту сторону надоест ждать, и он сам сбросит звонок. Впрочем, это была Розалина — с ней дышалось размеренно, не приходилось задумываться, подбирая слова, и она не обижалась даже на самые грубые шутки, и именно поэтому Скарамучча, посверлив экран взглядом всего несколько секунд, ответил на звонок, не успев ни поприветствовать, ни поворчать, потому что ему сразу выпалили в ухо:       — Как всё прошло?       — А ты ждала, когда я схожу и выдам рецензию? — фыркнул он, закатив глаза, и шагнул в открывшиеся двери лифта, вслепую ткнув кнопку первого этажа. — Скажи честно: твоя психотерапия заключалась в том, чтобы просто таращиться на психолога-красавчика? — усмехнулся он, рассеянно следя за тем, как сомкнулись двери, а тусклое окошко над ними принялось друг за другом сменять цифры этажей.       — То, что я впервые за последние пару лет слышу, как ты называешь кого-то красавчиком, говорит о том, что оно действенно, — с проскальзывающей в самом голосе усмешкой хмыкнула Розалина, и Скарамучча в красках представил, как она крутилась из стороны в стороны на офисном кресле и покусывала кончик ручки, как делала всегда, когда предвкушала занимательную сплетню.       — То, что я не обсуждаю с тобой каждого, кого считаю красавчиком, не значит, что я вовсе никого им не считаю или не обращаю внимания. Его другой пациент тоже красавчик, например, — скорчил рожицу Скарамучча, пользуясь тем, что его не видят и не могут ущипнуть за щёку или передразнить, и вышел из лифта, ныряя между людей, бесцеремонно не дождавшихся, пока он выйдет, и хлынувших потоком навстречу.       — Муччи, — при этой форме своего имени его аж передёрнуло, — не называй тех, кто ходит к психологу, пациентами — он же не врач, — прищёлкнула языком Розалина, и через паузу, за которую Скарамучча повторно фыркнул и открыл рот, чтобы потребовать извиниться за то, что назвала его ненавистным сокращением, переспросила: — Погоди-ка, что за пациент-красавчик?       Ноги сами замерли, остановив его посреди улицы. Погода была не лучшая для того, чтобы стоять: сильный ветер, бросающий в лицо комья колючего мокрого снега и пробирающийся к коже через слои одежды, но заставить себя сдвинуться с места не получалось. Скарамучча соврал, сказав, что попросту не обсуждает свои симпатии с Розалиной — он в действительности не обращал внимание на других людей, держа взгляд строго перед собой каждый раз, когда выбирался из дома, а ещё категорически не желал вляпываться во взаимоотношения с людьми, строить которые само по себе трудно, когда за двадцать с хвостом, а не хвостиком, а вдобавок — чрезмерно высокая планка требований к другим людям.       Это всё ещё не мешало ему суметь отметить то, насколько красивым и горячим может быть кто-то.       Прикрыв глаза и ругнувшись себе под нос, Скарамучча с усилием выдавил из себя, зная Розалину достаточное количество лет и в достаточной близости, чтобы понимать, что она вцепится в эту вырвавшуюся реплику и будет трясти за неё, пока не получит ответ:        — Я почти врезался в какого-то парня, пока сбегал от твоего обожаемого психолога.       — И он тебе понравился? — предсказуемо уточнила Розалина. В этот момент ручка должна была выскользнуть из хватки её зубов и описать в воздухе круг, после замирая наподобие обвинительно выставленной указки, пускай они и находились на разных концах телефонной связи. Не став дожидаться ответа, который не получила бы ни в коем случае — и знала об этом, — она на подскочивших интонациях спросила: — Вы обменялись номерами?       Насквозь промёрзнув, Скарамучча с трудом оторвал ноги от асфальта и спешно направился в сторону метро, щурясь, когда снег полетел ему в лицо, мешая смотреть перед собой. Держащая телефон рука затекла и задеревенела, покалывая при каждом движении ею, однако завершать звонок он не спешил, пробормотав:       — Я же сыч, который из дома носа не сунет — я не знакомлюсь с людьми на улице, — отрезал Скарамучча. Карточка проездного мельком прижалась к турникету — он не затормозил, в ожидании, пока тот одобрительно запищит, и на той же скорости пошёл дальше, на станцию. — И тем более не знакомлюсь в приёмной психолога, который, возможно, будет меня вести, — прибавил немного тише, скрипнув зубами, потому что мысль о новом сеансе через силу укладывалась даже в его собственной голове, не говоря уже о том, чтобы сообщать её другим.       — Ой, какая там приёмная, Муччи? Коридор, — настала очередь Розалины фыркать. По слуху проехалось тихое постукивание, свидетельствующее о том, что она опять принялась грызть ручку.       — Если ещё раз меня так назовёшь, то я вырву тебе гланды при встрече, — прикрыв глаза и шумно выдохнув, прорычал Скарамучча. В метро было жарко, и он посекундно чувствовал, как влажнеет, покрываясь испариной, кожа, а свитер стал прилипать и колоться с той самой омерзительной типичностью шерсти, что всё тело начинало подёргивать остервенелым импульсом стащить его с себя сейчас же — и ни мгновением позже. Это подзуживало раздражение, мало-помалу закипающее в груди и поднимающееся клокотанием в горло; прикрыв глаза и шумно выдохнув, Скарамучча оттянул шарф, расслабляя его, и следом поспешно вытолкнул из петель две верхние пуговицы пальто в надежде, что прикосновение воздуха к шее немного облегчит состояние.       — Ты же сыч и из дома носу не сунешь, так как мы встретимся? — не помедлила ехидно напомнить Розалина, которая и понятия не имела о том, насколько сильно ему хотелось стащить с себя одежду вместе с кожей.       И это было резонно.       День ощущался катастрофично незадавшимся.       — В любом случае, знакомиться с этим парнем я не собираюсь! — не сдержавшись и топнув ногой, что ботинок громко прошаркнул по полу, отрезал Скарамучча. Стоящая рядом женщина бросила на него косой взгляд и затем закатила глаза, а он в ответ только цыкнул и торопливо добавил: — У меня уже поезд подъезжает, так что напишу тебе позже, — и отключился, не дожидаясь, чтобы Розалина попрощалась или возмутилась, оттягивая завершение разговора — второе было вероятнее, поскольку заниматься на рабочем месте непосредственно работой она не любила, пускай и знала своё дело на зубок, что позволяло ей безукоризненно сдавать всё срок в срок с дедлайнами и даже заслуживать похвалу на ежемесячных итоговых собраниях.       Свет подъезжающего поезда забрезжил в туннеле лишь спустя пару минут после того, как Скарамучча сбросил звонок и долгожданно спрятал телефон в карман, оставаясь наедине с самим собой — людей на станции было немного, и никто из них не планировал самоубийство, стоя к краю достаточно близко, чтобы спровоцировать обращение по громкоговорителю, так что было тихо. И тепло — тишина в тёплом воздухе ощущалась совершенно иначе, чем на холоде, словно бы окутывая и поглощая собой, и если закрыть глаза, выровняв дыхание, то с течением времени может показаться, что границы собственного тела начинают плыть и размываться.       Грохот поезда по рельсам вырвал из этого состояния. Резко втянув носом воздух и покрутив головой, Скарамучча шагнул в раскрывшиеся двери вагона и привалился спиной к противоположной от них стенке — излюбленный уголок, где не нужно постоянно перешагивать и вертеться, пропуская мимо себя людей и изнывая от мучительного ощущения, что стоишь на пути и всем мешаешь, то и дело задеваемый плечами и ошпариваемый тихими чертыханиями.       «Меня хуёвит», — беззвучно шевеля губами, повторил про себя Скарамучча, заново прогоняя по рельсам внутри головы встречу с Чжун Ли. Сформулировать свои ощущения в буквы делало их — ощущения — гораздо реальнее, словно витающая вокруг головы эфемерность, прежде уловимая только в тончайших нотках полупрозрачного аромата, набухала и тяжелела, опускаясь и прилипая к коже. Закрыв глаза и уперевшись затылком в стенку, Скарамучча мог представить, как каждая буква приклеивалась к нему, стягивая волоски на коже своей плёночностью и вынуждая двигаться как можно меньше, чтобы лишний раз не ощущать приставшие к телу буквы.       Ху-ё-вит.       Психологам стоило бы вывешивать на дверях своих кабинетов перечень того, что на их сеансах допустимо, а что — нет, как в памятках о подготовке к узи или по уходу за свежей татуировкой, чтобы люди вроде Скарамуччи сразу знали, могут ли выматерить всё происходящее внутри них после вопроса о том, как они себя чувствуют, а не мялись и тянули молчание в старании подобрать другие слова, промаркированные социально приемлемыми, но нисколько не передающими суть.       Вспомнился тот рыжий парень — он не выглядел как человек, испытывающий ту же каждодневную апатию, придавливающую к постели, что и Скарамучча. Возможно, он и вовсе не к Чжун Ли пришёл, а стоял по диагонали от соседствующих с его кабинетом дверей.       Как должен выглядеть человек, нуждающийся в подобной помощи?       Скарамучча до сих пор не был уверен, что и он нуждался в ней, раз уж изо дня в день находил в себе силы на то, чтобы вымыть посуду, принять душ и посидеть за работой, даже если каждое дело растягивалось на часы, прерываемое тем, чтобы сверлить взглядом точку пространства перед собой и вслушиваться в ворочающуюся в груди тёмную густоту, напоминающую никак не отхаркивающуюся слизь.       Название станции, произнесённое бесстрастным голосом из динамика, заставило вздрогнуть и резко открыть глаза, тут же щурясь и морщась от ударившего по ним света — голова обнаружилась тяжёлой, и ему понадобилась сила воли, чтобы оторваться от стенки и в пару широких шагов пересечь вагон, выскакивая из него. Скользя взглядом по знакомой узорчатой плитке на колоннах в тусклом жёлтом освещении, точно гигантские светильники не мыли годами, если не десятилетиями, Скарамучча поймал себя на ощущении, словно оказался вне пространства и времени: закончившийся всего полчаса назад сеанс вдруг показался далёким-предалёким и выдуманным, будто он попросту прокатился на метро туда и обратно, потеряв из памяти кусок времени, проведённый в той стороне.       Когда его впервые — кажется, это была всё-таки Розалина — спросили о том, не задумывался ли обратиться к психологу, то, вопреки собственному громкому фырканью и едким отбривающим замечаниям, этот вопрос расплылся по телу тёплой дрожью ощущения разрешения, о котором он никогда не просил, но в котором нуждался до ломоты в костях и которого неосознанно ждал — понял, что ждал, лишь когда пальцы на ногах поджались, а в горле защекотало в тех нескольких секундах молчания перед тем, как Скарамучча растянул губы и издал смешок, обозначая, что не принимает слова Розалины всерьёз.       А она всё равно скинула номер Чжун Ли — и пускай выбила этим почву у него из-под ног, заставив почувствовать себя всамделишно слишком сложным и неперевариваемым, это всё ещё было про ощущение разрешения ему не уговаривать себя, что всё в порядке, когда этого чувства не было и в помине.       Из оцепенения вывело то, что его в который раз задели плечом, буркнув неразборчивое извинение, и Скарамучча прихватил едва не соскользнувшую с плеча сумку, покачнувшись, а потом бросил вслед горящий взгляд и шикнул в чью попало спину. Пользоваться общественным транспортом было похоже на пытку, поэтому обыкновенно он выбирал пройтись пешком или вызвать такси, а временами задавался вопросом, почему бы не дать метро и автобусам второй шанс — и заново оказывался в имеющейся точке передёргивания всем телом от нестерпимого желания вырваться поскорее на свободу, только бы перестать соприкасаться даже краешком одежды с другими людьми и слышать какофонию звуков и запахов в чрезмерной тесноте.       Погода — по-прежнему мерзость из мороси, в которую окончательно превратился снег, и беззастенчиво пробирающейся под одежду стылости, но дышалось определённо легче, и Скарамучча, едва выйдя из метро, замер и прикрыл глаза, сделав несколько глубоких вздохов и лишь затем двинувшись в сторону дома. На знакомых, многократно истоптанных маршрутах можно не задумываться над ними, так что остаток пути преодолелся незаметно — ноги сами принесли к двери подъезда и остановились, пока он копался в поисках ключей. Чем ближе он был к квартире, тем быстрее нарастало звенящим под кожей зудом нетерпение: волосы потяжелели от влаги и казались грязными, так что коробило всякий раз, когда они соприкасались с лицом, а плечо начинало ныть, оттягиваемое сумкой, да и вся одежда уже казалась тяжёлой и мешающей — последний пролёт Скарамучча преодолел в несколько широких шагов, переступая через ступеньку и на ходу разматывая шарф и расстёгивая пальто, чтобы скинуть их сразу же, как переступил порог квартиры.       Наступила тотальная непроницаемая тишина — ему невероятно повезло с соседями, которые существовали также обособленно и тихо, как и он сам, никогда не устраивая вечеринок и совсем редко приглашая гостей, но и в тех случаях Скарамучча едва различал их присутствие по тихо играющей музыке или прокатывающемуся смеху, что, впрочем, было настолько нечасто и вместе с тем вкрадчиво, что он прощал эти моменты — тем более, они нисколько не мешали и только напоминали, что соседние квартиры и их жильцы в принципе существуют.       Сумка соскользнула, наконец, с плеча, и глухой тяжестью упала на пол, а Скарамучча выпутался из ботинок и свалил пальто с шарфом на банкетку — если вне стен дома у него вскрывался кое-какой запас сил, позволяющий преодолевать себя и функционировать, то стоило вернуться — и он захлопывался, сберегая оставшиеся крупицы, а каждый закоулок тела моментально заново заполняла апатия, замедляющая движения и превращая обыкновенные бытовые дела в целые подвиги.       Зарывшись пальцами в волосы и взъерошив их, Скарамучча скривился — тяжёлая холодная влага никуда не делась, так что прикосновение к ним вызывало содрогание всем телом, и он поспешно заправил волосы за уши, лишь бы не лезли в лицо, и переместился в ванную, подставляя руки под обжигающую струю воды и вымывая их — от фантомного ощущения грязных волос, от прикосновений к многочисленным дверям и поручням, от чрезмерной мягкости кресла в кабинете Чжун Ли…       При очередном возвращении мыслей к сеансу Скарамучча замедлился, прочувствывая каждое движение собственных рук, взмыленно потирающих ладони со всех сторон и каждый палец — в отдельности.       Нравится ли ему, когда заботятся о нём?       Язык прошёлся по губам, задев пощипливающую ранку на верхней, где оторвался кусочек кожи. Представляя ситуацию, где кто-нибудь вешает за него вещи, разогревает обед и помогает переодеться, он словил себя на том, что вдох вышел особенно глубоким, а по груди разлилась лёгкость, гелиевая воздушность, от ощущения которой, померещилось, каждый шаг выйдет пружинистым. И тут же, щелчком переключения, накатила злость на самого себя, перцовым жжением растекающаяся по всему телу и охватывающая пламенем горло, потому что Скарамучча мог сколько угодно думать о том, как было бы здорово, будь рядом тот, кто возьмёт на себя решение мелких бытовых дел, позволяя ему отлежаться в своей разбитости, но никакие мысли и представления не меняли факта, что такой человек отсутствовал, или что Скарамучча не позволит ему появиться вовсе, потому что такой человек — это огромный вклад сил и долгий путь к той степени веры в него, чтобы не ломаться каждый раз от ощущения собственной никчёмной балластности.       Пока закипал чайник, Скарамучча проскользнул в спальню, откидывая крышку ноутбука и включая его — прямиком на экране висел оранжевый стикер с прописанным большими буквами: «Вычитка».       Редактура обыкновенно не входила в список обязательств литературных агентов, но книги и истории внутри он любил больше, чем торговать ими, рекомендуя авторов и их тексты издательствам и добиваясь успешного подписания договоров о сотрудничестве, и не колебался ни секунды, когда вместе с вещами с рабочего места забрал из издательства и должность редактора.       Зависнув взглядом на стикере, пока экран загудевшего и приветственно пискнувшего ноутбука загорался, Скарамучча забарабанил пальцами по столу и сглотнул — за прошедшую неделю он едва сдвинулся в работе, тратя на вычитывание присланного романа гораздо больше времени, чем это занимало раньше, потому что рано или поздно Скарамучча неизбежно находил себя улетевшим и застывшим взглядом на одной строчке, не продвинувшись по ней ни на букву вперёд, хотя поначалу был в предвкушении — этот текст был тем, что впервые за долгое время взбудоражил его и заставил всю внутренность всколыхнуться чувствами, искрящимися и шипучими, как шампанское, и такими же до головокружения восторженными.       Потом Син Цю, автор, написал, что нацелен попасть в «Издательский дом Яэ», что нисколько не портило его роман в качестве, но на корню душило всяческий энтузиазм читать, потому что стоит Скарамучче прочесть, внести замечания и правки и утвердить их с Син Цю — и придётся садиться за составления письма и подготовки рукописи для запроса в издательство.       А Скарамучча цепенел при мысли ввязаться с одной из своих матерей ещё и в деловые отношения.       Отвлёкшись на щелчок выключившегося чайника, он вернулся на кухню и всё то время, что заваривался чай, смотрел застывшим взглядом в окно, не фокусируясь ни на пролетающих мимо птицах, ни на колыхающихся голых ветвях деревьев — только на медленно закручивающейся за рёбрами спирали из смутной смеси противоречивых ощущений. Ему хотелось трудиться — это желание распирало изнутри и подпружинивало в области живота, но поверх него сразу же накладывалась удушливость — мутная, липкая и тонкослойная, так что её едва удавалось поймать за хвост и раскрутить до первопричины. Хвостик чайного пакетика пропитался водой и прилип к боку кружки, и Скарамучча зашикал, пока подцепливал его, обжигая подушечки о моментально нагревшуюся керамику, а потом закусил губу, дыша множеством кратких вдохов и выдохов, пока обхватывал кружку за ручку со всей старательностью, чтобы костяшки не задевали бок, и самыми кончиками пальцев касался края, страхуя покачивающуюся гладь чая.       Несколько капель всё равно прочертили за собой мокрые дорожки, когда он поставил кружку на стол — чай чрезмерно качнулся и выплеснулся через край.       Шумно выдохнув и цыкнув, Скарамучча не стал идти за тряпкой и упал на стул, подперев щёку ладонью и уставившись в экран, где текстовый редактор услужливо выбросил сбоку страницы язычок закладки, предлагая переместиться к точке последней остановки — на мгновение зависнув над ним курсором, Скарамучча щёлкнул и облизнул губы, когда текст промотался до нужного абзаца. В прошлый раз он остановился на середине и сейчас был вынужден отмотать ещё немного назад, чтобы вникнуть в происходящее в сюжете. Губы зашевелились, вполголоса зачитывая, и пару раз Скарамучча морщился, тёр глаза и встряхивал головой, возвращаясь взглядом на предыдущее предложение и буквально принуждая себя сосредотачиваться на каждом слове, а не уплывать. Бока кружки уже не были горячими — скорее, едва тёплыми, когда он потянулся к ней, прихлебнув чай, но сильного продвижения не произошло за это время: преодолев страницы три, Скарамучча откинул голову и закрыл глаза, проведя ладонями по лицу, растерев щёки, а затем надавив подушечками пальцев на глаза.       Мысли не склеивались.       Телефон скользнул в ладонь сам собой — и сам же собой, чистой машинальностью, раскрылся диалог с Моной, в последний раз обновлявшийся вчера, когда они перекидывались ссылками на интернет-магазины, подбирая ей вещи для фотосета.       Всего несколько секунд Скарамучча смотрел на окошко ввода текста, где требовательно мигал курсор, а потом с профессионально наработанной скоростью напечатал, без колебаний отправляя сообщение в полёт:       Ты сегодня занята? Нам осталось всего две серии «Мины», можно было бы досмотреть.       Мона ответила моментально, словно бы сегодня был день, когда в буквальности все сидели и ждали от него вестей:       окей, приезжай. мне заказать еду?       Губы дёрнулись в усмешке — их многолетняя, ещё со школы, дружба с Моной была восхитительна хотя бы такими моментами, когда она по одним сообщениям, не выспрашивая никаких пояснений, понимала, что любые вопросы и шутки будут не к месту, и говорила ровно то, что он хотел от неё услышать.       Не надо. Я по дороге заеду в «Симуру» и возьму как обычно.       Когда после этого ему прилетело короткое утвердительное сообщение, то Скарамучча только хмыкнул, потому что иного и не ожидал — сам он редко загорался желанием попробовать что-нибудь новое и предпочитал из раза в раза проходить один и тот же круг из пары-тройки предпочитаемых блюд, и то, что Мона этот подход к еде разделяла, было их дружбе только на руку, потому что та же Розалина, когда они ещё работали вместе, любила вдогонку попросить Скарамуччу захватить и ей что-нибудь из кафе на первом этаже офиса издательства, но никогда не могла сказать, что именно хочет, и в итоге выводила его из себя задумчивыми сообщениями, на ходу принимая решение.       В следующие пару минут он уже выходил из дома, с отчётливым — и виноватым — облегчением выключив ноутбук.       Мона жила достаточно далеко, но дорога к ней была настолько истоптана и изъезжена, что таковой не казалась даже с учётом необходимости сделать крюк, заглядывая в «Симуру» — настолько часто он становился неотъемлемой частью этого маршрута, что давнишние работники запомнили и узнавали в лицо, с порога спрашивая, какая именно комбинация «как обычно» подразумевается сегодня. Перетерпев закономерную вечернюю, когда все спешили с работы, толкотню в метро и успешно проскочив вне очереди к знакомой работнице «Симуры», Скарамучча вскоре уже стоял под дверьми квартиры Моны, одной рукой безжалостно вдавливая кнопку звонка и слыша по ту сторону приглушённую непрерывную трель, а другой сжимая бумажный пакет, от которого вились сумасводящие запахи еды — желудок так и подводило, чего и стоило ожидать после того, как он пропустил обед, а завтрак был до смешного символическим, если таковым можно считать батончик с кофе.       — Тебе руку оторвать? — с порога поинтересовалась Мона, распахнув дверь — вокруг головы было обмотано полотенце, а сама она куталась в халат, сжатый пальцами на груди — из подъезда тянуло стылостью. Отступив в сторону, она мотнула головой, поторапливая Скарамуччу, чтобы тот зашёл и перестал простужать квартиру.       — Тогда сначала выбери, какая твоя любимая, чтобы случайно не оторвать её, — хмыкнул тот, шагнув внутрь, и Мона, протиснувшись мимо него, захлопнула дверь и шустро провернула дважды замок, а потом выхватила пакет из «Симуры» и сунулась в него носом, прикрыв глаза, когда втянула запахи оттуда.       — Та, которой ты зарабатываешь деньги и приносишь еду, — фыркнула она и махнула рукой в сторону гостиной, в то время как сама завернула в кухню, захлопав дверцами шкафов и загремев посудой: — Я уже всё включила, так что проходи.       — Врушка, — совсем тихо пробормотал Скарамучча себе под нос, снимая верхнюю одежду и послушно перемещаясь в ванную, а затем — в гостиную, где на экране телевизора взаправду был развёрнут поставленный на паузу сериал, а столик, обыкновенно стоящий у стены, был выдвинут перед диваном.       Мона пришла без полотенца на голове — влажные волосы тяжестью лежали по воротнику халата, а в руках был поднос с расставленными тарелками, на которые она выложила сими тядзукэ для Скарамуччи и якисобу — для себя. Поставив поднос на столик, Мона с громким выдохом упала рядом на диван и без спроса ткнула пальцем в пульт, запуская сериал — проскочила было мысль съязвить, что она могла бы и уточнить, готов ли он, но голод достиг наивысшей точки, так что Скарамучча взял свою тарелку и приборы и принялся есть. Происходящее на экране ускользало от его внимания ровно также, как прежде — строчки текста, однако чувство вины за это не было таким разъедающим насквозь.        В общем-то, суть была вовсе не в том, чтобы посмотреть сериал.       Как только тарелки у них обоих опустели и вернулись на поднос, то Мона прошуршала бёдрами по дивану и, подвинувшись, уложила голову ему на колени — к тому моменту волосы её заметно высохли, а ощущение тяжести на ногах внезапно перещёлкнуло все кнопки в теле, заставив выдохнуть и обмякнуть, навалившись на спинку дивана и отведя голову, упираясь затылком в изголовье. Рука легла Моне на плечо, рассеянно поглаживая самыми кончиками пальцев через халат — они сколько угодно могли обмениваться колкостями, проезжаться друг по другу самыми ядовитыми шутками и огрызаться, но язык тактильности всегда оставался безоговорочно другим уровнем, где не было места насмешке или язвительности, потому что именно тактильность являлась самой дырявой частью их личностей, которую они могли восполнить друг в друге — и делали это с самого начала, когда перегавкивания за одной партой в младшей школе переросли в признание их общения дружбой.       — Спорим, ты без понятия о том, что происходит на экране? — произнесла Мона, не отрывая от него взгляда и не шевельнувшись — её голос звучал тоже гладко, не дрогнув ни единой интонацией, будто бы комментировала события сериала, за которыми Скарамучча и правда следил краем глаза, утонув в зуде от махровости халата в самых подушечках пальцев. — Сам же написал, что хочешь досмотреть, — вздохнула она и проёрзала щекой по его коленям — покачала головой.       По Моне никогда было не понять, насколько серьёзно она говорила — чрезмерно выразительными, зачастую даже карикатурными были интонации, сбивая с толку и заставляя всякий раз всерьёз задумываться о том, насколько на самом деле она обижалась и укоряла или изображала это, по подростковой привычке любопытная до того, сможет ли пробудить в Скарамучче совесть и извинения.       На их общей памяти это случилось считанные — на пальцах одной руке — разы.       Пальцы добрались до воротника халата и, отодвинув его, обнажая плечо, скользнули Моне на шею, прижавшись к горячей коже тыльной стороной ладони — в ответ раздался шумный выдох, а горло вздрогнуло, когда она сглотнула. По телевизору продолжал идти сериал, и создаваемым им фоновый шум сгладил то, как напрягся и загустел воздух. Повторно вздохнув, Мона перевернулась на спину, уперевшись затылком Скарамучче в колени, и теперь он мог видеть её лицо: приподнятые брови, внимательный прощупывающий взгляд, морщинки на лбу и прикушенная нижняя губа.       — Ты же знаешь, что можешь честно сказать, что приехал за сексом? — морщинки разбежались и от уголков глаз, когда она прищурилась, а у Скарамуччи вырвался смешок:       — Ты считаешь меня настолько озабоченным?       — Ой, мы как будто никогда прежде не трахались по дружбе, — закатила глаза Мона и отвела взгляд, покусывая губу с такой силой, словно собиралась зажевать ею якисобу, которую впервые в жизни попробовала именно с подсказки Скарамуччи под отменное саке, привезённое из деловой поездки его матерью Эи — тогда же они впервые переспали с порывистыми неуклюжими поцелуями, не единожды промазывающими мимо губ по щекам и подбородкам, и шиканьем, когда первый презерватив порвался, так что пришлось поспешно разрывать дрожащими руками упаковку второго и раскатывать со всей возможной аккуратностью, на которую они были способны в опьянённом тумане.       Если вдуматься, они покупали якисобу каждый раз, когда их совместное времяпровождение заканчивалось сексом.       — Звучит так, словно ты этим расстроена, — протянул Скарамучча, и его рука, по-прежнему касающаяся её шеи, переместилась, заправив волосы ей за ухо.       У Моны вырвался смешок, больше напоминающий звук, точно поперхнулась. Закряхтев, она поднялась и села, чтобы в следующую же секунду повернуться к Скарамучче лицом и перекинуть через него ногу, усаживаясь верхом — его ладони сразу же легли ей на бёдра, проскользнув под полы халата и плавно огладив, а у подвздошных косточек обнаружив — предсказуемо, на самом деле — отсутствие белья.       — Скара, с тобой классно спать или тусоваться, но встречаться — извини уж.       — А мне казалось, что «встречаться» включает в себя именно эти две составные, — с ухмылкой промычал Скарамучча. В то время как руки Моны сцепились замком у него на загривке, большими пальцами рассеянно поглаживая по позвонкам, он уже распутал пояс халата и распахнул его, обвиваясь руками вокруг её талии и прижимаясь в объятиях — нос ткнулся ей в основание шеи, пахнущей сладковатой цветочностью. Скарамучча не выносил запах подобного рода.       Мона пахла убежищем, потому что этот запах был слишком знакомым — досконально до малейшего оттенка, вьющийся за ней шлейфом с ранних подростковых лет.       — Отстойный из тебя романтик, — мыкнула она, щекотно выдохнув прямиком на ухо, и содрогнулась в крупной дрожи, когда Скарамучча оставил в основании шеи короткий влажный поцелуй, а руки спустил ниже, проехавшись по ягодицам и придвинув Мону ближе, вжав её в себя и глухо замычав, когда та мстительно поёрзала у него на бёдрах.       На самом деле, Моне вовсе не за что было извиняться, потому что Скарамучча не обижался ни на одно слово — он не жаждал встречаться как с ней, так и с кем-либо другим, и никогда не спрашивал о её мотивах, ограничившись тем, как на следующий день после их первого секса она дёрнула плечом и обронила, что ни о чём не жалеет и не против оставить секс по дружбе, потому что касаться, ловя тепло чужого тела и вжимаясь с голодной остервенелостью по тому, чтобы сплетаться руками и ногами, ощущая горячесть чужой коже и чувствуя чужое сердцебиение под своей ладонью, было им обоим важно и необходимо.       В построении отношений ни один из них при этом не был хорош.       Губы хаотично и поспешно заскользили дальше по её шее к ключицам, отстранившись лишь единожды для того, чтобы позволить стянуть свитер, а затем Скарамучча прикрыл глаза и замычал, изломив брови, когда почувствовал жаркие выдохи и поцелуи на своей шее и плече. В то же самое время руки Моны, оцарапав, проехались вниз по его спине и перепорхнули на пояс джинсов, суетливо выправляя ремень из пряжки и расстёгивая ширинку — всего на мгновение она сбилась, когда Скарамучча пропустил между пальцев напряжённые соски, потерев вершинки и чуть оттянув, а потом между ними прошуршала упаковка презерватива, разрываемая в четыре руки.        И это тоже было отточено: привставшая на расставленных коленях Мона, пока он приспустил джинсы разом вместе с бельём, и поспешное раскатывание презерватива по члену, после чего она схватилась за изголовье дивана по обе стороны от Скарамуччи, а он сжал её бёдра, помогая плавно опуститься, насаживаясь, и стоны вышли в унисон — прерывистые, тонкие, почти на выдохе. Ладонью Мона зарылась ему в волосы, сжимая и оттягивая, когда начала размеренно и ритмично двигаться, громко сглатывая и прикусывая губу, так что стоны выходили приглушёнными и хриплыми. Скарамучча, в свою очередь, потянулся и уткнулся лбом ей в плечо, учащённо дыша и проглатывая каждый стон — было душно и жарко, а ещё в свете по-прежнему горящего экрана телевизора кожа Моны казалась молочно-белой, словно бы никогда не встречавшейся с солнцем.       Как у Кадзухи.       Зубы заныли от того, с какой силой Скарамучча сжал челюсти, прогоняя из-под век всплывший образ белоснежной кожи с расплывающейся по ней багровыми кляксами после рычащих остервенелых поцелуев куда попало.       — Скара… — прошуршало на ухо, и он облизнул разом пересохшие губы, отрывисто мелко толкая бёдра навстречу двигающейся Моне — ногти впились ей в кожу, крепко придерживая и направляя, а когда он откинулся обратно на спинку дивана, в расфокусе следя за тем, как покачивался её корпус, пока стенки влагалища мокро, горячо и тесно обхватывали член, то они мельком встретились взглядами — и глаза Моны в полумраке показались голубоватыми.       Сознание выбросило воспоминание о васильковых пронзительных глазах и широкой клыкастой улыбке парня под кабинетом Чжун Ли.       Красивый до невозможности.       Дурацкая привычка первым делом думать о незнакомых людях, представляя, как они выглядят, занимаясь сексом.       Выгнувшись грудью вперёд и мучительно застонав так, что в горле болезненно запершило, Скарамучча дёрнул пару раз бёдрами и на считанные мгновения разучился дышать, когда низ живота свело и перекрутило, чтобы дальше по мышцам разнеслось покалывающее облегчение. Мона ещё пару раз двинулась на члене и с протяжным стоном навалилась сверху, а Скарамучча даже не начал отплёвываться от её волос, упавших ему на лицо, потому что в ушах гудело, и воздуха не хватало, чтобы надышаться и успокоиться.       — Останешься на ночь? — медленно выпрямившись, отрывисто спросила Мона, со свистом выдыхая и откидывая волосы со лба, чтобы перехватить замутнённый расфокусированный взгляд Скарамуччи и слабо ущипнуть его за щёки — поморщившись и ворчливо промычав, он нашёл в себе силы только для того, чтобы кивнуть, потому что от одной мысли собираться, преодолевая послеоргазменные подрагивание и размякшесть во всём теле, и по холоду добираться к себе, становилось дурно. Проведя языком по припухшим губам, Мона зеркально кивнула и, пошатнувшись, поднялась с его бёдер, запахивая халат, затем бросила через плечо, заодно связав и забрав использованный презерватив, уже шлёпая босыми ступнями по полу: — Тогда я в душ, а потом ты.       Они никогда не мылись вместе.       Угукнув, Скарамучча прикрыл глаза, вслушиваясь в каждый собственный вздох. Всё тело до последнего миллиметра заполняла расслабленность — тёплая и вязкая, придавливающая к дивану и вызывающее сомнение в собственной способности встать и добраться до ванной. Мерещилось, что на коже остался запах Моны, и Скарамучча, поднеся руку к лицу, дёрнул пару раз носом, принюхиваясь — он был миражным, едва ощутимым, но всё-таки отчётливо отпечатался на нём, и факт этого вызывал внутри кряхтящее ворочание.       Ровно также, как Мона, он мог сказать, что с ней классно спать и тусоваться, но не встречаться.       И пускай их совместное времяпровождение, что с сексом, что без него, доставляло удовольствие, однако ощущение собственной неприкаянности и неуместности, словно переломанные кости неправильно срослись, продолжало оставаться со Скарамуччей каждый раз, а затем из памяти начинали пробиваться картинки моментов, когда было совершенно иначе.       А вспоминать об этом он нисколько не хотел.       Телефон провибрировал оповещением о сообщении. Наклонившись к столику — на секунду в глазах потемнело и рассыпались искры — и нащупав тот, Скарамучча бегло просмотрел присланные Розалиной видео и замер, едва выйдя из диалога, потому что в списке прочих взгляд зацепился за «Чжун Ли (психолог)». Секунды растянулись в бесконечность, пока он сверлил диалог взглядом перед тем, как нажать на него, разворачивая и сиротливые три сообщения с договорённостью о встрече.       — Ладно, — цыкнул Скарамучча, простучав по экрану короткую сбивчивую дробь ногтем и, не обращая внимание на позднее время, отпечатал:       У Вас будет окно на следующей неделе?