недолюбленность и её побочные эффекты

      В полумраке комнаты экран телефона светил ослепительно даже со сниженной до самой крайности яркостью, и Скарамучче приходилось щуриться, чтобы суметь прочитать сообщение — тонкие чёрточки букв расплывались, так и норовя слиться друг с другом в сплошную полосу, а сердце гулко билось, пока он снова и снова читал сообщение в стремлении отыскать между слов подвох, пускай даже малюсенький и едва заметный, как выбившийся из шва кончик нитки.       Искал и никак не находил, отчего сердце начинало биться ещё быстрее, мешая сделать достаточно глубокий вдох, возвращающий ощущение собственного тела — сейчас оно, и без того разомлелое после недавнего секса, что с трудом заставил себя свеситься с кровати, выуживая телефон из валяющегося на полу вороха одежды, вовсе отказывалось слушаться: в пальцах, между суставов, желеилась слабость, и телефон норовил выскользнуть из них в любую секунду, так что приходилось прикладывать усилие, чтобы удержать.       Этого следовало ожидать, хотя их последняя — и единственная на данный момент — переписка и оставила за собой шлейф такой удушливой неловкости, что Скарамучча на протяжении нескольких дней безостановочно прокручивал её в голове, замирая в случайные моменты, чтобы уткнуться лбом в дверцу холодильника или бортик ванны, когда стыд за себя — за свой соскочивший палец, поставивший тот дурацкий лайк, и за свою подчёркнутую холодность, потому что в переполненном паникой моменте не знал, как себя вести — становился чрезмерным и начинал занимать настолько много пространства, что переставал умещаться в теле, и хотелось раскроить себе лоб, лишь бы выбить эти позорные воспоминания.       И всё-таки он не думал, что этот парень захочет снова написать ему.       Захочет продолжить им интересоваться.       В этом не было никакой логики, как казалось, потому что, перечитывая заново собственные сообщения, Скарамучча всякий раз морщился и отдёргивал взгляд — внутренность содрогалась при виде своих ответов, кое-как соштопанных, вдоль и поперёк ломаных и таких ледяных, что, будучи на месте собеседника, сам с себя взбесился бы и никогда впредь не захотел бы ещё раз заговаривать.       А этот парень захотел.       Должно быть, Скарамучча слишком долго смотрел в телефон, потому что Мона, лежащая рядом, заёрзала, сбивая одеяло — оно, поделенное на двоих, щекотно съехало, и воздух тотчас жадно облизнул прохладным языком бедро, — и перевернулась на живот, чтобы уставиться на него, утонув щекой в подушке, и приглушённо спросить:       — Что там?       Звук её голоса заставил вздрогнуть и заморгать — глаза ощущались напряжённо, особенно округлыми и пересохшими, а шея заныла, и почудилось, что стоило выпрямиться — и каждый без исключения сустав оглушительно захрустит, точь-в-точь расправляемый целлофановый пакет.       — Тот парень… — резко выдохнув, Скарамучча нахмурился, продолжая вести пальцем вверх-вниз по экрану, проматывая переписку и глядя на сообщения, и беззвучно шевельнул губами, повторяя его имя. Аякс. Звучало мягко, почти как выдох, и ему категорически не нравилось то, как потянуло и засосало в животе от того, с какой лёгкостью это имя прокатывалось по языку, приостанавливаясь на букве «к», точно бегло ступив на столбик опоры и тут же пружинисто шагнув дальше. Произносилось до того просто, словно было создано для того, чтобы зациклено повторяться на языке, и это было отнюдь не тем, на чём Скарамучча хотел бы себя ловить, потому что напоминало полупрозрачный симптом подступающей простуды, когда ещё не становится по-настоящему плохо и есть шансы предотвратить её, но видится всё равно неумолимой высокой штормовой волной, что в любую секунду готова накрыть с головой. — Кажется, он позвал меня на свидание, — прикрыв глаза и сглотнув, пробормотал он, и прозвучало так, точно речь шла про нечто ужасающее, что заставляло вздрагивать и трепетать всё нутро — и отчасти это действительно было так.       — Так позвал или кажется? — фыркнула Мона и привстала на постели, подперев голову рукой — теперь её взгляд сверлил напрямую, выдавливая на коже один вопросительный виток за другим, и половина лица, обращённая к ней, мало-помалу начинала пылать, будто они играли роль подозреваемого и полицейской на допросе — отвратительное чувство невозможности увернуться и спрятаться что от вопроса, что от этого требовательного взгляда, который его сопровождал.       — Ну, он не назвал это свиданием, но после всего, что было, думаю, это оно и есть, — цыкнул Скарамучча и заблокировал телефон, резко положив его на прикроватную тумбочку — корпус глухо ударился о неё, что на мгновение подпрыгнуло и замерло сердце, а перед глазами с сумасшедшей скоростью пронеслись картинки того, в какую копеечку влетит покупка нового, — после чего съехал вниз, откинувшись на подушку и потерев лицо ладонями. Подушечки пальцев легли на опущенные веки и мягко надавили — собранное в них напряжение рассыпалось на множество цветных искр и плавно рассеялось, однако настоящего облегчения это не принесло, а в памяти продолжало витать, идя рябью и подскакивая буквами, то сообщение.       Мона задумчиво замычала и свела глаза к переносице, резко дунув в попытке убрать упавшую посередь лица длинную прядь — вышло безуспешно, и она сразу оставила попытки, вместо этого снова посмотрев на Скарамуччу и пожав плечами:       — Почему бы и не сходить? Тем более, раз он не назвал это именно свиданием — скажем, тебя пригласили хорошо провести время, — и, запрокинувшись на спину, зажмурилась, потягиваясь всем телом — сквозь довольное кряхтение едва удалось различить сдавленное: — К тому же, меня тоже позвали на что-то вроде свидания, — с этими словами она спихнула с себя одеяло и села, поведя головой из стороны в сторону, разминая шею.       Взгляд скользнул по её обнажённой спине и, добравшись до поясницы, судорожно отпружинил от расселины между ягодиц и метнулся в сторону — в том, чтобы видеть Мону голой после секса, всегда чувствовалось что-то до странного неуютное, почти постыдное, словно Скарамучча подглядывал за ней, хотя во время самого секса этого ощущения никогда не возникало. С другой стороны, он не особенно-то и смотрел на неё в процессе, гораздо больше сосредоточенный на ощущениях и на том, как одна за другой пропадали мысли, и в голове наступала блаженная тишина, которую нарушал только звук собственного сердцебиения и шорох вздохов и стонов, и смысл не имело ничто, кроме этой долгожданной тишины в запертом пространстве черепа, зато после, когда они отдыхивались, а сознание постепенно выбиралось из тумана, накатывало это стыдливое чувство.       Немного погодя до него в полной мере дошло, что именно сказала Мона, и желудок стянуло тугим узлом, а живот неподконтрольно втянулся и напрягся. Часто заморгав, Скарамучча, не отрывая взгляда от колыхающейся тени на потолке, чуть повернул голову в сторону и переспросил:       — Стой-ка, тебя позвали на свидание?       В ответ раздалось угуканье — даже не обернувшись, Мона подобрала с пола свою футболку и, встряхнув её, натянула, одним лёгким движением выправляя волосы из-за воротника, после чего снова наклонилась и подобрала бельё, неуклюже зашуршав бёдрами по постели, надевая его, точно старалась сделать это незаметно, хотя обыкновенно никогда не стеснялась и, в отличие от Скарамуччи, не спешила одеваться после секса, пряча взгляд в стороне. Может быть, он плохо старался скрыть собственную скомканность в такие моменты, и Мона заметила её, решив впредь быть сдержаннее, и если это предположение было верным, то Скарамучча понятия не имел, что чувствовал по этому поводу: с одной стороны, это была ёкающая сердце признательность и тронутость её внимательностью, а с другой — он никогда не хотел быть тем человеком, кто нуждался в особенном обращении и был вынужден бесконечное количество раз выворачивать себя грудной клеткой наизнанку, объясняя спутанность своих чувств и ощущений и то, как они отзывались на действия и слова других людей.       — И когда ты собиралась мне об этом сказать? — приподнялся на локтях он и, нахмурившись, проводил вставшую и обогнувшую кровать Мону взглядом до двери, а потом вскинул руку, прикрывая глаза, когда щёлкнул выключатель, и вдоль стен вспыхнул приглушённый золотистый свет — комната утопала в нём, а звёздные узоры, вьющиеся по стенам, начали перламутрово переливаться. Они вместе рисовали их, когда она только переехала, и Скарамучча до сих пор вызубрено помнил, за какими звёздами были спрятаны отпечатки их ладоней, а где у него соскользнула кисть, оставив длинный росчерк краски, который в итоге превратился в хвост падающей звезды.       — Уже сказала, — скрестив руки на груди, пожала плечами Мона и привалилась к стене — выражение её лица было всё таким же спокойным, как и всегда, точно речь шла о чём-то мелком и незначительном, и горло от этого сдавило жарким спазмом.       — Нет уж, погоди, а если бы разговор не зашёл, то когда бы ты мне сказала об этом? — помотав головой, Скарамучча окончательно выпрямился, садясь на кровати, и опёрся руками о бёдра, требовательно подавшись корпусом вперёд. Мона была одной из немногих — единственной, если подумать, — кому он мог смотреть в лицо и тем более — в глаза, и теперь пользовался этим, сверля мрачным взглядом и наблюдая за тем, как она закусила губу, неопределённо поведя плечом. — Прямо перед свиданием? После него? Когда вы начали бы встречаться? — так и не дождавшись ответа, начал перечислять Скарамучча, и вместе с каждым следующим вопросом его голос поднимался всё выше и выше, пока не начал напряжённо звенеть и подрагивать, потому что ситуация до боли напоминала другую — и пускай суть была разной, это не меняло того факта, что вверх по груди стал подниматься страх, ледяной и липкий, оплетающийся тесной спиралью вокруг каждого ребра, мешая дышать.       Сама мысль о том, чтобы заниматься сексом с той, кто в то же время планировала идти на свидание с другим человеком, казалась дикой, и дело было вовсе не в том, что Скарамучча был ханжой или что-то в этом роде — в конце концов, их отношения с Моной никогда не были окрашены в романтические тона, не было даже малейшей влюблённости — по крайней мере, Скарамучча был уверен в этом относительно себя и верил её ответным заверениям, иначе в их дружбе не было бы никакого смысла.       Дело было в том, что он не мог делить своих партнёров, даже если исключительно сексуальных, с другими людьми, и между ними могло меняться многое — разбегались вкусы в сериалах, кто-то переставал любить ванильный молочный коктейль, а потом заново влюблялся в него, ссоры сменяли одну за другой, — но правило «скажи мне, если захочешь начать встречаться с кем-то» оставалось нетронутым и фундаментальным.       — Строго говоря, это тоже не совсем свидание, — протяжно вздохнув, пробормотала Мона и прислонилась виском к стене, прикрыв глаза. — Мы просто договорились встретиться с девочкой, с которой давно подписаны друг на друга и, наверное, немного флиртуем. Ты же знаешь, как бывает, когда общение в стиле флирта входит в привычку, — взглянув на Скарамуччу, она выдержала паузу, непоколебимо глядя ему в глаза, а затем сдержанно улыбнулась, косо приподняв уголок рта, и это была её обычная примирительная улыбка — в меру мягкая, пропитанная теплом, и одновременно немного виноватая: — Извини, что не сказала сразу же. Я и свиданием-то это назвала только сейчас, чтобы поддержать разговор и всё такое, но всё равно извини. Отвратительно вышло.       Если бы Мона принялась отпираться и обвинять его в чрезмерной чувствительности, придирчивости или драматичности, то Скарамучча почувствовал себя гораздо комфортнее: такая манера выяснять отношения была самой знакомой с самого начала жизни, и он запросто отбивал любой едкий выпад в свою сторону, тут же беспощадно вгрызаясь в ответ, лишь бы через боль утвердиться в своей силе, но терялся, когда лязгающее столкновение не разрасталось в ссору, хотя воздух, казалось, густел и звенел в преддверии, как перед грозой.       И хуже всего было то, что она извинилась.       Они могли страшно ругаться, и тогда Мона вскидывала руки и выпаливала своё извинение с такой хлёсткой резкостью, что в нём не улавливалось ни малейшего раскаяния — исключительно вымотанность ссорой и желание поскорее её прекратить, и этого было достаточно для того, какими несерьёзными они были, и для Скарамуччи, который не привык слышать извинения: из обеих его матерей лишь Яэ Мико была способна на это, да и то происходило настолько редко, что всякий раз ощущалось дикостью, и память изо всех сил запихивала воспоминания об этом в самый дальний угол, чтобы не перекорёживало, заставляя содрогаться.       Но по-настоящему извинялась Мона не так уж и часто.       И каждый такой раз Скарамуччу захватывало острое желание удавиться, потому что в голове уже успевала выстроиться целая цепь из замечаний, призванных вколотиться гвоздями в её коленно-локтевые суставы, а после таких извинений они теряли в весе и смысле, и выплёвывать их было всё равно, что бить под дых человека с беззащитно поднятыми руками.       Челюсти свело, и он, подвигав нижней, опустил голову и глухо хмыкнул, сам толком не понимая, обозначал ли тем самым, что принял извинения, или, наоборот, желая задеть её неопределённостью этого поведения. Пальцы задвигались сами собой, бездумно прослеживания линии рисунка на пододеяльнике, пока мысли покачивались встревоженными волнами, мечась между сомнениями насчёт приглашения Аякса и всё ещё душащей досадой, что Мона не сказала ему о своём свидании — флиртующей встрече — сразу же, как договорилась о нём. Если с усилием отстраниться, то Скарамучча понимал ход её мыслей: они и правда договаривались сообщить именно о желании начать с кем-то встречаться или о строго определённой романтической симпатии к кому-то, и если Мона в действительно не могла отнести эту встречу к чему-либо из этого, то нельзя было и сказать, что она нарушила их договорённость.       А горло и грудь всё равно теснило.       — Так, ладно, — резко выдохнув и встряхнув головой, Мона в пару широких шагов приблизилась и плюхнулась рядом на кровать, захватывая его руки в свои вылелеянные кремами до бархатности тёплые ладони, в обхвате которых и правда чувствовалась надёжность, точно если у самого Скарамуччи не выходило взять их отношения в свои руки, то этим жестом Мона безмолвно обещала сделать это за него, когда объявила, торжественно кивнув: — Санитарная минутка.       Скарамучча возвёл глаза к потолку и, застонав, стукнулся затылком о изголовье кровати.       — Терпеть это не могу.       — Да-да, я знаю, что тебя бесит название, — засмеялась Мона и сжала его руки чуть крепче, обозначая, что избежать этого разговора не выйдет, так что он со вздохом кивнул — несмотря на дурацкое название, от которого подёргивался глаз, это была довольно-таки полезная практика, и Мона, откашлявшись и даже приосанившись, словно собиралась сделать объявление мировой значимости, выдохнула: — Итак, мы лучшие друзья, которые временами ебутся. Согласен?       — Фу, Мона, не называй это так, — Скарамучча поморщился и отвернулся — такая формулировка резанула слух, и по рту разился желчный привкус. Не то чтобы она была не права, но звучало гадко, словно слово «ебутся» до основания стирало слова «лучшие друзья», и не исключено, что Мона нарочно выбрала именно его — то ли в попытке сбавить напряжение, накалившее воздух, то ли для того, чтобы посмотреть на его реакцию и сделать по ней выводы, и лучше бы близким к правде оказаться первому варианту, потому что Скарамучча не выносил, когда его пытались изучить и предугадать, точь-в-точь подопытного зверька.       — Знаешь, я всегда представляла этот диалог в противоположной раскладке, — хихикнула та, ни на долю секунды не смутившись, и тут же задала следующий вопрос, встряхнув головой и возвращаясь к серьёзному тону: — В какой момент я должна дать тебе сигнал, мол, всё, лавочка сворачивается?       Иногда казалось, что она старалась шутить за них обоих, что вызывало у Скарамуччи противоречивые чувства: с одной стороны, возникало ощущение себя катастрофически безнадёжным в своём закостенелом унынии, а с другой — шутки, на которые он оставался способен, неизбежно сводились к намёкам на выход из окна или на рельсы в метро, и он понимал, что от этого запросто можно было устать.       Скарамучча бегло провёл большими пальцами по костяшкам Моны, поглаживая, и громко вздохнул — его снова заставляли не просто чувствовать, но анализировать, а затем ещё и подбирать для этих чувств слова, в то время как в разы проще было бы, не особо задумываясь, сдать назад, сказав, чтобы она не забивала себе голову, или сию же секунду всё обрубить, заявив, что ему больше ничего от неё не нужно, однако это было бы ложью.       Правда состояла в том, что Скарамучча всем своим существом хотел цепляться за Мону, сколько будет возможно, только бы этот единственный непоколебимый островок стабильности оставался в его жизни, чтобы можно было в любой момент вернуться и зарыться в неё, хотя бы на время прячась от всего, что давило и душило. Аякс окутывал обещанием чего-то волнительного, но при этом казался зыбким, как мираж, стоит прикоснуться к которому — и пойдёт рябью, на глазах рассеиваясь, и мысль об этом вызывала почти панический приступ, потому что Скарамучча понятия не имел, где взять силы, если ничего не получится или если выяснится, что он ошибся и неправильно понял оказываемое внимание.       В конце концов, он опустил голову ещё ниже, что заныл до предела натянутый загривок, и пробормотал:       — Когда поймёшь, что для тебя эта встреча — это всё-таки свидание, — и, выдержав паузу, в течение которой обкатал мысль ещё раз, добавил: — И когда тебе захочется на второе.       — Договорились, — ни единой секунды не замявшись, с улыбкой кивнула Мона, после чего наклонилась и коротко чмокнула в щёку — тот зажмурился и задержал дыхание, выдохнув лишь в момент, когда она отстранилась и встала: — Я в душ. А ты подумай про того парня ещё раз — думаю, тебе и правда стоило бы дать ему шанс, — уже в дверях бросив взгляд через плечо, подмигнула Мона — и скрылась, мягко хлопая дверью в ванную.       А Скарамучча остался сидеть на кровати, окружённый тишиной, которую разбавляло только отдалённое шуршание включившейся воды — одним из самых любимых времяпровождений Моны было бесконечное отмокание в ванне, пока от тепла и влажности не начнёт клонить в сон, а подушечки пальцев не сморщатся, так что можно было сразу настроиться, что в одиночестве он надолго. Взгляд сам по себе скользнул к прикроватной тумбочке, замерев на телефоне, и чем дольше Скарамучча смотрел на него, тем отчётливее в ладонях начинало покалывать желанием потянуться и взять, вновь открывая переписку с Аяксом, и спустя пару минут он всё-таки сделал это, вздохнув и с нажимом проведя пальцем по его имени вверху окошка диалога. Оно всё также мягко перекатилось по языку, произнесённое полушёпотом, ничуть не поблёкнув и не истёршись, и Скарамучча зажал кончик языка боковыми зубами, порывисто бросив телефон рядом на кровать, а сам накрылся одеялом по нос и подтянул колени к груди, сворачиваясь калачиком и прикрыв глаза.       Он не хотел, чтобы ему нравилась идея встретиться с Аяксом на этом вроде бы свидании.       Телефон был первым, на что наткнулся поутру взгляд, и Скарамучча долгие секунды смотрел на него, пока из глубины квартиры доносился перестук посуды и писк микроволновки, напоминая о том, что он всё ещё был у Моны — от этого замутило, потому что соглашаться на встречу с Аяксом, в то время как не успел выбраться из чужой постели, казалось неправильным, как попытка усидеть на двух стульях одновременно, и не то чтобы это не было таковым: ничего не отвечать означало возможность задержаться в привычном порядке жизни, где была знакомая и понятная Мона, которая ничего от него не требовала и не ждала, и влюблённость которой в другого человека не причинила бы боли — это был ожидаемый исход, такой неизбежно маячащий на горизонте, что мысленно Скарамучча давно прожил их разговор об этом и попросту ждал того момента, когда тому пришлось бы воплотиться в реальность.       Становиться тем, кто уходил, осознанно отказываясь от знакомой, подогнанной ровно ему по размеру колеи, было страшно до тошноты и леденеющих пальцев.       Подхватив телефон, по-прежнему лежавший рядом на кровати, Скарамучча лёг на живот и суетно, спросонья не сразу попадая по кнопкам, открыл их диалог с Аяксом, чтобы убедиться в том, что его сообщение не было частью сна, и когда увидел его, всё такое же одинокое в отсутствии ответа, то испытал одновременное облегчение и ужас от необходимости принять решение.       Тот не заходил в сеть со вчерашнего вечера — вышел сразу же, как отправил сообщение с предложением встретиться, — и это позволил выдохнуть с облегчением, что у Скарамуччи ещё было время ответить без извинений за то, что прочёл и оставил сообщение висеть без ответа, постепенно распадаясь на прогорклый осадок, который позже неизбежно всплывал бы фантомным привкусом, что не сплюнуть, на языке. В глазах на миг потемнело, а ногу свело и закололо, когда он рывком сел — стиснув с силой челюсти, чтобы не издать протяжный страдальческий стон, Скарамучча осторожно поджал и растопырил пальцы на ноге, помогая крови поскорее разойтись, после чего, по-прежнему делая короткие обрывочные вдохи и выдохи, снова взялся за телефон, торопливо печатая и нажимая кнопку «отправить» быстрее, чем успел задуматься над этим, тем самым отрезая самому себе возможность засомневаться:       Напиши, когда и где. Я свободен в любое время.       Он не успел не то, что выпустить телефон из рук — даже попросту свернуть диалог, как Аякс появился в сети и прочёл сообщение, точно притворялся, что отсутствовал, как написав и забыв, а на деле сидел всю ночь и утро над телефоном в ожидании ответа, и это как льстило, так и напрягало, и Скарамучча не мог заставить себя перестать смотреть на то, как на экране подскакивали точечки набора сообщения, хотя вдалеке, на самом краю сознания, здравый смысл надрывался, во всё горло вопя, чтобы он вышел из диалога и выдержал минуту или две перед тем, как прочесть этот скорый ответ.       И всё-таки ему не удалось докричаться, так что Скарамучча громко удивлённо вздохнул и закусил губу, аж выпрямившись с похрустыванием в спине, как только перед глазами выскочило:       Знаешь, где кофейня Кошачий Хвост? Как насчёт там сегодня в полседьмого? Я закончу с работой и прилечу: >       Они общались совсем недолго и немного, однако этого оказалось достаточно, чтобы успеть уловить, что Аякс обожал ставить смайлики, и Скарамучча не испытывал к этому никакого отторжения, однако было необычно: сам он не питал любви к подобному и лишь время от времени мог отправить стикер или эмодзи, если случался тот редкий день, когда его настроение получалось назвать хорошим, и точно также вела переписку Эи в то время, когда они общались, а Мона и Яэ Мико обожали в ответ на всё, что угодно, засыпать стикерами.       А Кадзуха…       Запнувшись об его имя, Скарамучча встряхнул головой, старательно сосредотачиваясь на переписке с Аяксом, и принялся набирать сообщение — пальцы при этом двигались как бы сами по себе, и прикосновения к экрану не ощущались, так что на собственное сообщение, выскочившее в диалоге и тоже моментально прочитанное, он несколько секунд смотрел озадаченно, не до конца осознавая тот факт, что и правда его написал и отправил, на этот раз не замявшись перед тем, как сделать это:       Договорились.       Отправил — и оцепенел всем телом, что даже мысли замерли, и только громкие удары сердца нарушали образовавшуюся внутри тишину от осознания, что Скарамучча и правда всего секунду назад принял предложение о свидании.       «О встрече», — поправил сам себя — это перезапустило голову, и мысли посыпались одна за другой: ему нужно было срочно вернуться домой и оттереть себя мочалкой под душем с остервенением, словно целью стояло в самом прямом смысле скинуть старую кожу, а ещё нужно было вытряхнуть из шкафа вещи, которые он запихнул поглубже и подальше, чтобы не натирали глазам бесконечную мозоль постоянным напоминанием о жизни, на которую у него перестало хватать сил, и, спрятанные настолько давно, они наверняка нуждались в стирке и глажке — и даже перечисление этих необходимых перед встречей с Аяксом дел отнимало силы и время, вырастая высоченной горой перед Скарамуччей, так что он громко выдохнул и, закрыв глаза, зарылся лицом себе в ладони.       Подобной оживлённости, чтобы сердце билось на надрыве, точно намеревалось за считанные часы израсходовать весь запас сил, которые были отведены на жизнь, с ним не случалось слишком долго — и теперь это чувство, разливаясь по всему телу до кончиков пальцев, подрагивая на них колючими электрическими искрами, ощущалось чрезмерным и переполняющим, как слух, который внезапно возвращался к человеку, который на протяжении всей жизни был глухим и понятия не имел о том, что окружающий мир на самом деле был таким громким.       С кровати Скарамучча не столько встал, сколько свалился, бездумно проведя руками вокруг в поисках своей одежды, а когда не обнаружил её, то завис, часто моргая, и лишь спустя пару секунд догадался, вытянув шею и привстав на коленях, осмотреться, чтобы обнаружить её бережно сложенной на спинке кресла в углу. Эта привычка Моны поначалу вызывала раздражение, точно она не воспринимала его взрослым, который был способен самостоятельно позаботиться о своих вещах, и раздражение перестало вспыхивать лишь после того, как она сказала, что терпеть не могла беспорядок в своей квартире, поэтому и заморачивалась тем, чтобы расправить и повесить его вещи.       Хотя правдивым это утверждение не было — в квартире Моны всегда царил хаос, что временами приходилось переступать через развёрнутые на полу карты звёздного неба, вокруг которых она задумчиво ходила, на ходу размешивая сахар в кофе, или лавировать между расставленными по комнате декорациями для съёмки материалов в блог — они могли стоять неделями, точно базовая деталь интерьера, вынуждая Мону и саму чертыхаться всякий раз, когда её макушка задевала самодельные звёзды, свисающие на леске с потолка.       С секундным колебанием Скарамучча влез в одежду, сдавленно порыкивая, когда запутался в штанине и был вынужден пару раз подпрыгнуть на месте, пока та не выплюнула носок, выправляясь с такой неожиданностью, что ступня с силой приложилась о пол, и вверх по ноге взлетела тупая звенящая боль, так что Скарамучча запрокинул голову и стиснул зубы, проглатывая рванувшиеся было ругательства. Он всего лишь оделся, а уже почувствовал себя уставшим, будто заново пережил тот день, когда пришлось собственными руками в одиночку перетаскивать коробки, съезжая от матерей — ощущение беспомощности перед собственным телом в такие моменты вызывало тошноту и острое желание удариться всем собой о стену, призывая тело очнуться и перезапуститься.       — Уже уходишь? — Мона высунулась из кухни — у лба качнулся колючий валик, на который она каждое утро накручивала чёлку, чтобы та спадала по косой вдоль лица изящным завитком, — стоило ему выскользнуть в коридор, всовываясь в ботинки и пальто. Скарамучча коротко угукнул, избегая смотреть на неё, чтобы не дать в мельчайших деталях мимики угадать причину этой спешки, но Мона всё равно мгновенно раскусила его, и широченная улыбка, в которой она расплылась, была заметна в самих интонациях: — Скинь мне фото, что соберёшься надеть! Не приведи Архонты ты выберешь…       Какая именно часть его гардероба считалась ею недостойной для свидания — встречи, встречи, встречи — Скарамучча не успел услышать, взмахнув рукой в одновременном жесте прощания и безмолвного призыва заткнуться, и выскочил из квартиры, захлопнув за собой дверь, что хлипкие подъездные окна задребезжали и сам воздух, померещилось, вздрогнул и не сразу выровнялся, пару мгновений ещё фантомно вибрируя, а Скарамучча замер, держа ладонь на дверной ручке и вслушиваясь в то, как воздух успокаивался, а внутри у него продолжало трепетать, точно по органам ползали, быстро перебирая крошечными лапками и часто подрагивая крылышками и усиками, мотыльки.       Ещё не поздно было передумать и сочинить предлог для отказа — например, пожаловаться на внезапно нарисовавшийся дедлайн, тем самым даже не соврав, потому что с трудом закончил чтение и комментирование текста Син Цю, как тот на следующий же день прислал ответ, не упустив ни одного замечания и расписав на каждое полотно размером с эссе, и подкинул ворох вопросов, так что Скарамучча, обнаружив его письмо на электронной почте, долго смотрел в экран в нерешительности открыть его, а когда всё-таки открыл, то немедленно взялся за крышку ноутбука и опустил её, утыкаясь лбом в край и сосредотачиваясь на прохладном ощущении металла.       Если он отговорится от встречи Аякса под предлогом работы, то будет вынужден и правда заняться ею, поскольку иначе эта ложь повиснет между ними, как огромный мыльный пузырь, сквозь выпуклую и переливчатую поверхность которого будет не разглядеть подлинной картины происходящего.       По-настоящему легче от этой мысли не стало: от тревоги всё также мутило, а ноги, когда Скарамучча принялся спускаться по лестнице, ломко подгибались, что пришлось вцепиться в перила и держаться за них, однако желание соскочить и укрыться за знакомыми до рези в глазах стенами квартиры подёрнулось рябью и побледнело, уступая место предвкушению — шипучему и искристому, точь-в-точь шампанское, что аж кружилась голова, а из подъезда он в буквальности вылетел, в последний момент спохватившись и прильнув спиной к распахнутой двери, пропуская соседку Моны. По пути до дома пальцы сами по себе, неподконтрольно и неосознаваемо, отбивали дробь по бедру, а покачивание автобуса, прерываемое рывками на светофорах, когда приходилось судорожно до боли в суставах хвататься за поручень, в точности совпадало с тем, как Скарамучча чувствовал себя, так что ему не приходилось изнывать от невозможности вышагивать из одного конца автобуса в другой, лишь бы выплеснуть бурлящее в нём и угрожающее попросту взорвать изнутри напряжение.       Никаких фотографий Моне присылать он не стал — это чрезмерно оголило бы его перед ней, насколько бы ироничным в контексте их взаимоотношений не был этот страх. Быть перед ней всамделишно голым, позволяя касаться как угодно откровенно и бесстыдно, было отнюдь не таким мучительным до желания сгореть заживо сию секунду, как перспектива в открытую признаться, что встреча с Аяксом взволновала его, как не волновало ничто другое на протяжении долгого времени — воспоминания о прошлом, где у Скарамуччи получалось мечтать и планировать, иногда казались выдуманными, будто он жаждал ощутить себя живым до такой степени, что убедил себя в том, что однажды испытывал такие чувства, и обрёк себя на тоску по несуществующему. А теперь, тщательно прочёсывая пальцами волосы под обжигающим душем, а затем выглаживая рубашку, чего не делал в течение последней пары лет, он знал, что всё-таки был способен на такие переживания — и неожиданно оказался не готов к тому, чтобы взаправду испытывать их и тем более делиться ими с кем-то, даже с Моной, в суеверном — и несвойственному ему — страхе, что этот хрупкий каркас, наметившийся тонкими линиями подпорок среди органов, разрушится в одно мгновение, если слишком рано к нему притронуться или показать другим.       О кофейне, где была назначена встреча, Скарамучча никогда раньше не слышал, и от необходимости изучать карту и смутно, как в темноте на ощупь, рассчитывать время без понятия о том, сколько на самом деле могла занять дорога — расчётам маршрутных приложений он не доверял — желудок скручивался и лип к позвоночнику, так что обед, одновременно являющийся и завтраком, который он пропустил поздним подъёмом и поспешным побегом из квартиры Моны, грозился также не случиться и перетечь в ужин, потому что сама мысль о том, чтобы во рту оказалось что-то съестное, вызывала рвотный спазм.       Впрочем, пропускать приёмы пищи и забывать об этом, впоследствии с трудом отвечая на вопрос, когда он в последний раз нормально ел, было для Скарамуччи далеко не в новинку.       То, что он нервничал, ещё и со страшной силой, пришлось признать в тот момент, когда за только выкуренной по дороге сигаретой сразу же пошла вторая — едва выудив её из пачки, Скарамучча часто заморгал, рассматривая её, словно впервые видел, потому что желание выкурить одну за другой случалось с ним слишком редко, чтобы не обратить внимание.       Проведя языком по губам, он вздохнул и всё-таки зажал между них сигарету, и, пока пламя облизывало её кончик, опять проскочила мысль отказаться от встречи с Аяксом, лишь бы избавиться от клокочущего за рёбрами волнения, от которого подкашивались ноги и кружилась голова, как от опьянения, когда терялось понимание пространства вокруг и любой звук был одновременно и приглушённым, едва пробиваясь, и чрезмерно громким, словно раздавался прямиком в черепе.       Скарамучча вышел из автобуса на остановку раньше нужного в смутной надежде, что сумеет проветрить голову — в самом желательном варианте насквозь, чтобы не осталось торчать ни единого кончика тревожных мыслей, а сковывающее всю грудную клетку напряжение разжалось и спало, уступая место свободному и глубокому дыханию, насколько было возможно после выкуренных им сигарет, когда рёбра едва расширялись во вдохах, как отлитые из цемента и оттого утратившие способность двигаться. Время от времени он сверялся с маршрутом, выстроенным на карте в телефоне, и чем ближе друг ко другу оказывались точка, обозначавшая его местоположение, и флажок «Кошачьего хвоста», тем сильнее начинали слабеть и заплетаться ноги, а взгляд расфокусировано вёл вокруг, боясь споткнуться о вывеску, перепутать которую ни с чем другим не удастся — эта сверкающая неоном розовая кошка, устроившая голову на начале названия и обхватывающая хвостом последние буквы, была первым, что выдал поисковик, и мелькала на большинстве фотографий от посетителей, словно ничего другого достаточно примечательного там не было.       У самых дверей кофейни Скарамучча остановился, резко отдёрнув уже протянутую к двери руку, и сделал шаг назад, запрокинув голову, чтобы снова пройтись взглядом по вывеске — если в городе всё-таки не было ещё одной «Кошкиного хвоста», то с местом он не ошибся, — после чего глянул на телефон, сверяясь со временем — до встречи оставалось ровно четыре минуты, и Скарамучча скакнул взглядом обратно к двери, замерев в сомнениях. Они с Аяксом не обговаривали, встретятся ли рядом с кофейней или непосредственно внутри — и второй вариант представлялся наименее привлекательным, потому что возлагал ответственность за выбор столика, в то время как он не имел понятия о том, где предпочитал сидеть Аякс, который запросто мог ненавидеть дальние угловые столики, которые как раз нравились Скарамучче за возможность попасть в поле зрения наименьшего количества людей и не терпеть постоянные прохаживания мимо посторонних.       С другой стороны, совпадение — или нет — в этом сразу обозначило бы перспективу, хотя он и понимал, что несостыковка в предпочтении столика в кофейне — это последний критерий, на который стоило полагаться при выборе партнёра.       Прошла пара секунд перед тем, как до Скарамуччи в полной мере дошло, что именно за мысль проскочила — и взгляд остекленел, застыв в пространстве, а потом ладони сами собой прижались к щекам, медленно и увесисто, что звоном отдавалось в челюсти, похлопывая по ним, и в такт хлопкам в лоб ударялось: «Перестань думать об этом».       То, что он настолько по-щенячьи обрадовался проявленному вниманию, помимо воли всякий раз задумываясь о нём как об исключительно романтическом, бесило Скарамуччу, как насильно затянутый вокруг горла ошейник с поводком, которые никуда не исчезали, сколько он ни мотал головой и ни рычал в бессильной досаде на самого себя за то, что собственная привлекательность в глазах другого человека внезапно оказалась для него важной, в то время как из года в год отмахивался от Моны и Розалины со словами, что больше не нуждался в этом, вдоволь нахлебавшись с Кадзухой.       Это было жалко.       Скарамучча потратил огромное количество сил, заставляя себя быть жёстче, чтобы ни к кому не тянуться, размашисто ударяя себя же по пальцам при первых порывах улыбнуться в ответ на комплимент или самому пофлиртовать, и точно также на корню отрезал другим людям любые мосты в свою сторону, лишь бы не дошли до конца и не прикоснулись к сплошной болезненной обнажённости, что осталась на месте содранной кожи.       Ему стоило остановиться, пока не стало слишком, до необратимости, поздно — отскочить от двери кофейни как можно дальше и нырнуть в ближайший переулок, зарываясь в его вечерний густой полумрак и отправляя Аяксу сообщения с извинениями и путанными, до кошмарного натянутыми объяснениями, придуманными на ходу без оглядки на правдоподобность, и Скарамучча сделал было шаг в сторону, когда хлопнула дверца только припарковавшейся с полного хода машины, а затем его окликнули — и голос был таким узнаваемым, несмотря на то, что слышать его раньше довелось всего пару раз, что каждый волосок вдоль позвоночника встопорщился, а сам Скарамучча дёрнулся и остолбенел, вскинув взгляд на Аякса, который, сияя ослепительной в своей ширине улыбкой, помахал ему рукой с зажатыми в ней ключами от машины.       Сердце кувыркнулось и заколотилось в удвоенном ритме — не настолько оголтело, чтобы спёрло дыхание и заболело в груди, но достаточно для секундного помутнения перед глазами и растрескивания в мелкую крошку всех мыслей.       Даже в сгущающемся синеватом вечернем воздухе, когда тени глубоко прокладывались по улице, сглаживая резкие городские линии, Аякс выглядел в буквальности светящимся: всё такие же взъерошенные, что начинало казаться нарочитым, волосы пылали своей рыжиной, и на мгновение, когда подул ветер, померещилось, что они всколыхнулись, точь-в-точь настоящее пламя, и также приковывало к себе взгляд, что с трудом удалось его сместить, сперва скользнув по руке Аякса и задержавшись на зажатых в ней ключах, а затем скакнув ему за плечо, уставившись на машину — элегантная покатость глянцевого, как только что из салона — или из автомойки — голубого кузова с заострённым витым рогом на капоте.       Шумно втянув носом воздух, Скарамучча сунул руки в карманы пальто и судорожно скомкал, что заныли суставы, в пальцах подкладку, а губы разомкнулись в коротком беззвучном смешке.       Ещё один состоявшийся человек в его жизни, будто весь мир хотел разбить ему нос, непрерывно тыкая в то, что он нигде и ни в чём не мог состояться, и Скарамучча отчётливо поймал ту секунду, когда в груди проклюнулось едкое чувство, которое всегда начинало разъедать его, оставляя внутри огромные сквозные дыры, каждый раз, когда кто-то делился своим успехом или радостью — и никак не мог остановить это, обречённый ждать, пока перекрутит всю внутренность и отпустит — в лучшем случае — на следующий день.       Обе его матери водили: Эи ездила строго по правилам, а ещё терпеть не могла поворачивать налево, предпочитая вместо этого сделать крюк, потратив лишние двадцать минут, и никогда не открывала окна — в её машине царила кондиционерная стылость, от которой в первые же пару минут начинало саднить горло, и тишина, нарушать которую никогда не хватало решимости; с Яэ Мико было немного проще — она вела себя гораздо расслабленнее, подпевая музыке или ехидно отвечая навигатору, когда тот подавал голос во время незнакомых маршрутов, так что с ней не приходилось держать всё тело натянутым в ожидании внезапного неприятного разговора, какие любила начинать Эи, словно вести их за рулём было для неё спокойнее.       Но как бы сильно они друг от друга ни отличались, в машине с каждой из них Скарамуччу неизбежно начинало пожирать чувство собственной несостоятельности, словно всюду, в какую сферу ни ткнуть пальцем, он был либо опоздавшим без шанса восполнить, либо попросту безнадёжным, поэтому при виде Аякса на машине горло сдавило.       — Давно ждёшь? — приблизившись в несколько пружинистых торопливых шагов, бодро поинтересовался тот, и внимательный взгляд показался всамделишным ощупыванием, вынуждая поёжиться, а пальто — внезапно осесть на плечи такой тяжестью, что захотелось поскорее выбраться из него, как из удушающей хватки.       — Нет, не очень. Только подошёл, — пробормотал Скарамучча, качнув головой, и переминулся с ноги на ногу, зафиксировавшись глазами на воротнике рубашки Аякса, которая виднелась из-за расстёгнутой и настежь распахнутой куртки, словно он нисколько не беспокоился о том, что на улице было достаточно сыро и прохладно, чтобы за один вечер подхватить простуду, и если вспомнить их прошлые пересечения, когда куртка тоже была расстёгнута, какой бы ни была погода, это входило у Аякса в привычку. — Ну, идём? — выдавил Скарамучча, так и не дождавшись этого предложения от Аякса, точно его устраивало стоять на улице и молчаливо рассматривать Скарамуччу, у которого под кожей начинало покалывать, и поспешный кивок позволил выдохнуть и развернуться, шагнув обратно к кофейне — в затылке и между лопаток по-прежнему пекло от ощущения на себе изучающего взгляда, но избегать столкновения с ним делало немного легче.       Ладонь уже легла на дверную ручку, когда неожиданно мимо проскользнула рука Аякса, толкая дверь, и Скарамучча едва не споткнулся о порог, кувырком влетая в кофейню, от того, как близко, почти вжимаясь грудью ему в спину, очутился тот, окутав с ног до головы, точь-в-точь тонким и вместе с тем длинным, что не выпутаться, ароматом горчащей свежести — то ли древесность, то ли морская солоность, и каким бы ни был верный ответ, этот аромат за секунду пронзил насквозь до головокружения, как большая волна, попытавшаяся сшибить с ног.       На деле замерев всего на мгновение, Скарамучча задержал дыхание и, качнувшись всем телом вперёд, в буквальности перескочил через порог — в его сторону тут же метнулось несколько взглядов, с которыми пришлось пересечься пускай и на секунду, и сердце заколотилось быстрее, а к щекам прилил жар, и, спешно отвернувшись, Скарамучча выпрямился и откашлялся, чуть повернув голову к вошедшему следом Аяксу. По слуху проехался громкий вдох, который тот сделал, и прежде, чем прозвучал вопрос, каким бы он ни был, Скарамучча нарочито вытянул шею и приподнял подбородок, спрашивая:       — Тебя устроит угловой столик? — ладони моментально похолодели, потому что собственный голос прозвучал незнакомо, а сам вопрос — гораздо грубее, чем он рассчитывал, даже требовательно, будто и вовсе не являлся вопросом, а сугубо формальным уточнением с единственным допустимым ответом.       — Вполне, — и Аякс обогнул его, безошибочно подойдя именно к тому столику, что приглянулся Скарамучче, хотя ещё один был у окна — эта мелочь, которая с большой вероятностью была всего-навсего удачным совпадением, вопреки всем едким замечаниям разума, заставила губы дрогнуть в улыбке, которую он поспешно смял, поджав губы и прикусив щёки, прежде чем двинуться следом, на ходу выпутывая пуговицы пальто из петель.       Сердцебиение едва выровнялось в ритме, чтобы сразу же опять сбиться, когда Аякс выдвинул оба стула из-за столика, а затем, сняв и перекинув через руку свою куртку, потянулся к пальто Скарамуччи, негромко засмеявшись и помотав головой, когда тот рефлекторно прижал его к себе, сведя недоумённо брови:       — Я просто повешу его — не волнуйся, красть не собираюсь.       Пальцы сжались только сильнее, комкая край пальто, и Скарамучча бросил взгляд на вешалку, а после этого — на терпеливо протянутые в ожидании руки Аякса, и от осознания, что он взаправду давал время подумать, по ногам разлилась слабость, а в животе протяжно засосало, точно внутри образовалась дыра, втягивающая в себя абсолютно всё, что находилось рядом. Ему понадобились два коротких, что толком не расширили грудь, вдоха и один прерывистый долгий выдох, чтобы медленно кивнуть и послушно отдать Аяксу пальто — и как только оно выскользнуло из рук, перестав увесисто свисать, затопило паническим ощущением собственной запредельной открытости и беззащитности, и Скарамучча поторопился сесть за столик, чуть съезжая вниз по стулу и закидывая ногу за ногу в попытке уместиться в кофейне как её неотъемлемая часть — изначально задуманная дизайнером деталь в интерьере, которая ничем не выделялась и не цепляла взгляд, обращая на себя внимание.       Аякс вернулся с двумя тоненькими, в несколько страниц, меню, протянув одно из них Скарамучче, а второе оставив себе, и подцепил сразу пару страниц, раскрывая его с уверенностью, точно уже знал наизусть весь перечень — предположение подтвердилось в следующую же секунду, когда он заговорил:       — Здесь отличный авторский кофе — есть довольно интересные…       Не закончив, Аякс осёкся, зажав между пальцев страницу, и вскинул взгляд, немного приподняв брови, когда Скарамучча выразительно кашлянул и, обводя ногтем витиеватый узор на салфетке, негромко пробормотал:       — На самом деле, я не особенно люблю кофе.       Аякс моргнул и раскрыл рот, делая глубокий вдох, а потом скользнул взглядом обратно на меню, таращась на него, словно бы впервые увидел, после чего вновь взглянул на Скарамуччу и нахмурился — между бровей собралась мягкая неглубокая складка, и выглядело это очаровательно. Скарамучча и сам свёл брови, порывисто выпрямившись и вжав ладони в стол, чтобы выпуклые узоры салфетки впились в них, отрезвляя и возвращая в реальность, потому что думать о ком-то как об очаровательном — это то, чего с ним не случалось крайне давно.       По правде сказать, он уже не был уверен, что был способен думать так о ком-либо, и во рту пересохло, так что язык прилип к нёбу, а губы, как показалось, можно было оторвать друг от друга только с кровавыми лоскутами.       — Тогда почему ты… — начал было Аякс и запнулся, вздрагивая губами в попытке подобрать подходящие слова, а взглядом запрыгал вокруг, точно рассчитывал найти подсказку в бликах света на покатых боках сахарницы или среди пластиковых листьев искусственного цветка, стоящего посередине столика. В конце концов, встряхнув головой, он посмотрел напрямую на Скарамуччу, что у того каждый волосок на теле встал дыбом — то, как пронзительно, пробираясь до самых костей, умел смотреть Аякс, стоило одномоментно занести в список как его исключительных умений, как и невыносимых недостатков: — Почему ты сразу не сказал об этом?       Вздохнув, Скарамучча покачал головой и задумчиво замычал, оттягивая время, потому что ответа на этот вопрос у него не было даже для самого себя. Не то чтобы ему не нравился кофе — раз вкус не был отвратительным, заставляя горло вздрогнуть в рвотном рефлексе, то не составляло никакого труда выпить каждый оставленный стаканчик, да и тепло, которое затапливало всё тело, вплоть до кончиков пальцев, стоило услышать, что для него был в очередной раз оставлен кофе, перевешивало равнодушие к нему.       — По-твоему, я должен был сказать что-то вроде: «Эй, передай-ка ему, что я не пью кофе — пускай оплачивает что-то из чаёв»? — дёрнув уголками губ в натянутой усмешке, уточнил Скарамучча и скептически выгнул бровь, подсказывая, что даже если Аякс и правда воспринял бы подобное нормальным, то в общепринятом смысле оно таковым по-прежнему не являлось, поэтому вопрос был скорее риторическим, чем действительным.       Выражение лица того дрогнуло и поплыло, посекундно меняясь, точно он боролся сам собой и никак не мог определиться, что ответить: на лбу и между бровей вновь собрались морщинки, а ресницы учащённо захлопали, как в тщетной попытке сморгнуть соринку, и Скарамучча закусил губу — широкая улыбка так и рвалась на лицо, и даже в носу защекотало смешком, хотя ситуация была неловкая до размеров катастрофы. Скорее всего, ему стоило промолчать и покорно выбрать кофе или вывернуться и всё-таки заказать чай, оправдавшись тем, что время от времени в жизни нужно разнообразие, однако Скарамучча не умел молчать, что зачастую становилось его проклятием, растрескивая взаимоотношения в град осколков и усеивая пространство вокруг следами взрывов.       Он нисколько не удивился бы, если Аякс вспылил после такого открытия, с размаху влепив клеймо лгуна — это не было в новинку и входило в стандартный набор обвинений, так что с течением времени Скарамучча перестал испытывать малейшее сопротивление или негодование на этот счёт.       В конце концов, он и правда всё время лгал: о том, что чувствовал себя в порядке; о готовности работы и успевании в срок, в то время как и пальцем не прикасался к ней, хотя дедлайн горел сумасшедшим костром; о своей полной независимости от других людей; о том, что их ссора с Эи не сводила его с ума.       — Так ты любишь чаи? — вместо всех обвинений, которые Скарамучча успел представить во всех подробностях и отсмаковать за секунды в своей голове, встряхнулся и переспросил Аякс, принявшись перелистывать меню — пальцы ловко перебирали страницы, пока не зацепились за одну из них. — Авторские чаи здесь тоже есть. Вот, — и он развернул своё меню к Скарамучче, вытянув шею и ткнул пальцем в нужную страницу — список занимал всю её, от заголовка до самого конца, и машинально тот действительно мазнул по ним взглядом, бегло просматривая, а затем застыл, осознавая тот факт, что Аякс попросту переключился, мгновенно подстроившись под него, вместо того, чтобы обидеться за обман — по сути своей, это и был он — и прочитать лекцию о срубленном на самом корню доверии.       Несколько секунд взгляд никак не мог сфокусироваться на меню, раз за разом проезжаясь по нему и даже отдельные слова выхватывая и осознавая с трудом, потому что всё внимание было сосредоточенно на голосе Аякса, который звучал по-прежнему бодро и весело, будто тот ни капли не злился и не досадовал за неловкость, возникшую по вине Скарамуччи — и правда мог же промолчать, — когда он вёл пальцем по списку и настойчиво постукивал ногтем по тем позициям, которые, судя энергичности жеста, ему самому нравились, или неопределённо перебирал пальцами в воздухе, покачивая головой с раскаивающимся выражением лица, точно испытывал вину за то, что не мог сказать что-то однозначное.       Скарамучча в любом случае не был уверен, что сумел бы осмысленно выбрать, поэтому встряхнул волосами — в ту же секунду Аякс замолк и замер, вопросительно уставившись — и указал на первый попавшийся чай, повторно мотнув головой ещё до того, как Аякс успел допроизнести вопрос про еду, ярко вообразив, как любой кусок, даже самый маленький, с трудом будет пропихиваться по горлу, распирая его в предудушье.       Когда Аякс, кивнув, отошёл к бариста, делая заказ, Скарамучча резко выдохнул и, зажмурившись, уронил голову на переплетённые в замок пальцы — как бы сильно он ни сторонился новых знакомств и не стремился свести к минимуму общение со всеми, с кем не чувствовал себя абсолютно комфортно, вести непринуждённые беседы никогда не составляло труда, поскольку попросту не было выбора: к этому обязывали официальные мероприятия, куда его брали с собой матери, представляя своим коллегам, а после — мероприятия на учёбе и собственной работе, где было никак и никуда без умения забалтывать и быть достаточно убедительным. А сейчас, на считанные мгновения оказавшись в одиночестве, Скарамучча обнаруживает себя прижатым такой усталостью, будто только что закончил суточный марафон редактуры, когда запал, который сильными толчками двигал вперёд и не давал оглядываться вокруг, разом исчез, стоило последней строчке проскочить перед глазами, и вместе с тем отпустило напряжение, крепко сковывавшее по рукам и ногам, пережимая до онемения нервные окончания, чтобы не напоминали об измотанности до боли в суставах и мышцах. Однако слух задел звук приближающихся шагов — и Скарамучча дёрнулся, выпрямляясь, и прижал всё также переплетённые пальцы к губам, благодарно промычав, когда Аякс поставил перед ним высокую стеклянную кружку, в каких обыкновенно подавали глинтвейн, и, снова отошёл, чтобы затем вернуться с широкой приземистой чашкой уже для себя.       Они заранее договорились — с другой стороны, Аякс изначально решил всё за них обоих, не оставив пространства для возражений, — что оплата будет за ним, и спустя уйму стаканчиков кофе, на которые он уже потратился, это не должно было смущать, и вплоть до этого момента, когда челюсти свело до невозможности разомкнуть, а пальцы, сцепленные между собой, окаменели в полном отказе двигаться, Скарамучча не думал, что ему могло стать неловко.       И всё же было: гипнотизируя неподвижным взглядом насыщенную янтарность чая, следя за тем, как медленно опускался на дно рыхлый осадок вперемешку с крапинками специй, он не находил сил, чтобы дотронуться до кружки и тем более — отпить из неё, пока чувствовал на себе чужой очерчивающий взгляд, отчётливо осознавая, что скорее поперхнётся, не сумев протолкнуть сделанный глоток по горлу. Неловкость окутала их столик плотной завесой, отгородив от остального зала и других посетителей, которые продолжали безостановочно сновать туда-сюда, то распахивая настежь дверь, что по спине прокатывалась стылость, а косяк и петли вздрагивали, когда та с хлопком закрывалась, то начиная подолгу щебетать с бариста, въедливо расспрашивая о каждой позиции в меню, будто не умели читать — и всё это неожиданно успокаивало, делая неловкость не такой плотной, чтобы задохнуться в ней.       — Ты где-то работаешь или учишься? — осторожно поинтересовался Аякс, первым нарушив молчание, и мгновенно, едва громкий мученический вздох вырвался у Скарамуччи из груди, добавил, выставив перед собой ладони, уязвимые в своей развёрнутости: — Можешь не отвечать, если не хо…       — Литературный агент.       Даже краем зрения было заметно, как тот удивлённо моргнул, оставив рот приоткрытым в недоозвученности реплики, то ли не ожидая ответа, то ли растерянный его отрывистостью и двоякостью толкования, а потом улыбнулся и, скрестив руки, подался вперёд, опираясь о стол:       — О, звучит интересно. Это как-то связано с издательствами, да? — переспросил Аякс, и от искренности, граничащей с восторгом, с которым он выпалил это, у Скарамуччи закостенели спина и плечи, так что ему с трудом удалось всё-таки подтянуть к себе кружку, не расплескав чай, и пригубить из неё с утвердительным мычанием — кончик языка ущипнуло, обжигая, и он прикрыл глаза, медленно, на счёт до пяти, выдыхая, чтобы не зашипеть от боли — странной, точно язык охвачен ледяным, неспособным ни самому потухнуть, ни быть притушённым пламенем. — Здорово, — тем временем протянул Аякс, продолжая вести взглядом по Скарамучче — теперь уже опять открыто, неотрывно, как ощупывая через расстояние, и от этой ассоциации по телу на самом деле рассыпались мурашки, и жар кружки, которую Скарамучча обхватил обеими ладонями, не обращая внимания на то, с какой силой до болючего запекло, словно кожа всерьёз стала плавиться, был не в состоянии их унять. — А я, можно сказать, всего понемногу — и секретарь, и ассистент, и немного менеджер, — оживлённо продолжил говорить Аякс — и то, как ему хватило короткого, едва ли не грубого в этой лаконичности ответа на свой вопрос, чтобы начать болтать, раздрабливая в шелуху молчание, поражало, — но сейчас в основном готовлю к открытию бар вместе с приятелем и очень надеюсь, что из этого выйдет что-нибудь дельное… Извини, я слишком много болтаю, — выдохнул Аякс, опустив голову и огладив обеими руками свою чашку, и сделал это до того внезапно, без перехода и малейшей паузы между предложениями, что Скарамучча поначалу бездумно угукнул, а затем встрепенулся, запоздало сообразив, что именно услышал, и, моргнув, уставился на него, который, большими пальцами потирая края чашки, пробормотал уже на полтона тише, как к самому себе укоризненно обращаясь: — Наверное, слушать так много про чужую работу — это последнее, что может быть интересно, особенно на сви… первой нормальной встрече.       Пускай Аякс и исправился, неправдоподобно раскашлявшись и поспешно протараторив остаток фразы, Скарамучча с полуслова уловил, что тот первоначально хотел сказать, и не заметил, как задержал дыхание и немного выпрямился, напрочь забыв и про саднящий обожжённый кончик языка, и про полыхающие перегретые ладони, позволяя этому недоговорённому «свидание» прокатиться по всему телу тёплой, как вытопленный в масляность солнечный свет, волной.       Значит, и Аякс рассматривал их встречу как свидание.       Значит, его интерес к Скарамучче был всё-таки романтическим.       Язык намертво прилип к нёбу, а в горле заскребло, внезапно пересохнув, и несколько секунд Скарамучча, учащённо моргая, смотрел на него — немного выше губ, на припорошенный веснушками нос и щёки, казавшиеся такими нежными и трогательными, что, нырнув ладонями под стол, Скарамучча судорожно вытер их, вспотевшие, о штаны и пожал плечами:       — Да нет, мне всё равно, — и тут же чертыхнулся, сжав зубы, когда после этого Аякс вскинул брови, глядя строго в чашку, и коротко — и абсолютно нервозно — засмеялся. Для того, чья работа состояла в умении обращаться со словами и различать их полутона, Скарамучча временами допускал невероятные промахи в выборе формулировок, и теперь, судорожно сглотнув, он осторожно добавил, хотя не был уверен, что мог исправить этим неловкость, образовавшуюся сгустком в воздухе между ними: — Я имел в виду, что не против слушать, раз тебе есть, о чём рассказать.       Это была катастрофа по всем параметрам.       Кровь оглушительно зашумела в ушах, а стул под ним, показалось, начал раскачиваться из стороны в сторону, в то время как из глубины сознания, глухо ударяясь изнутри о лоб, зазвучало ехидное и насквозь ядовитое, что, капая, прожигало дыры в кости: «Наверняка он дождаться не может возможности уйти и больше никогда не пересекаться».       Может быть, Скарамучча не был создан для того, чтобы ходить на свидания.       Может быть, ему было предназначено быть похороненным в стенах своей квартиры, растворившись всем собой в буквах и чужих идеях, лишь бы огромный и холодный мир не поглотил его, утопив в ощущении своего трясинного одиночества.       — А тебе есть о чём? — когда Аякс обратился к нему, то голос звучал мягко, и Скарамучча, бросив искоса взгляд, заметил такую же ласковую и естественную, как выведенную штрихом лёгкой руки улыбку на его лице, как заметил и прямой взгляд, ответно направленный на него, и эта открытость сбивала с толку, вынуждая чувствовать себя распятым перед рентгеновским аппаратом, способным просветить насквозь и показать всю подноготную, как бы сильно ни хотелось скрыть что-то.       Он предпочёл бы в самом деле оказаться обнажённым перед множеством датчиков, чем быть вынужденным сейчас нащупывать края панели на груди, с заржавелым скрипом приоткрывая её и если не позволяя заглянуть внутрь, то хотя бы вытаскивая из себя какую-то мелочь и показывая с ладони, точь-в-точь хрупкий музейный экспонат.       Облизнув губы, Скарамучча закусил и потянул верхнюю, после чего, с тихим цоканьем отпустив её, сделал ещё один глоток чая, на этот раз вслушавшись во вкус — мягкая и ненавязчивая, чуть вяжущая кислинка поверх пресности воды и приглушённая согревающая пряность специй в послевкусии по всему языку. В этой сосредоточенности на оттенках и глубине вкуса напряжение, жёсткой проволокой оплетающее туловище и сковывающее движение, вплоть до невозможности вздохнуть, дрогнуло и плавно, крупица за крупицей, растворилось в воздухе, так что, наконец, получилось сделать достаточно глубокий вдох, чтобы голова перезапустилась и начала производить сотню мыслей в секунду.       — Ну, я уверен, что ты вряд ли читал какую-нибудь из книг, над которыми я работал, — уголок губ рванулся вверх в несимметричной ухмылке, и прежде, чем Аякс успел вскинуться и возмутиться, Скарамучча склонил голову к плечу, следя за тем, как блик света покачивался на поверхности чая, и пояснил: — Они слишком странные — не те, которые становятся хитами продаж ещё на этапе предзаказов, хотя мои авторы редко жалуются на это, потому что мы пишем не столько для популярности, сколько для того, чтобы писать, — если первые слова давались с трудом, застревая то в горле, у самого корня языка, вызывая содрогание в рвотном рефлексе, то на краю зубов, не желая выталкиваться и повисать в воздухе, то дальше они стали литься сами собой, набирая в обороте, а мысли завитали, возвращая Скарамуччу в воспоминания о работе — о той её части, где до кончиков ногтей переполняли восторг и увлечённость, а любая степень усталости казалась стоящей того, становясь причиной, по которой он раз за разом, вопреки чужим уговорам, сомнениям и взыванию к здравому смыслу выбирал именно это дело.       Последний раз Скарамучча вспоминал об этой стороне своей работы целую вечность назад, а Аякс оказался чутким слушателем, ни разу не встряв с замечаниями и вопросами, а только едва заметно кивал и время от времени подносил к губам чашку — это было единственное, чем он напоминал о своём присутствии, и Скарамучча, пускай и мазал по нему взглядом, отмечая длинные пальцы или то, как после каждого глотка тот проходился кончиком языка по губам, но не отвлекался, продолжая рассказывать о своей работе с удивительной и для него самого увлечённостью, как заново открывая её для себя.       Его прервал тихий звук вибрации телефона, после чего экран вспыхнул, высвечивая сообщение от Яэ Мико:       Золотце, мы можем, наконец, поговорить?       Успев бегло прочесть его, Скарамучча в ту же секунду сбился с мысли и завис, таращась на сообщение не в силах оторваться, как загипнотизированный, а в груди в это время стремительно разрастался, охватывая собою каждое ребро и оплетаясь вокруг сердца и лёгких, иней — и ничего не осталось от той расслабленности, всего за несколько минут соткавшейся из чая, который Скарамучча, не заметив, выпил уже наполовину, шума кофейни, превратившегося в мягкое шуршание, и внимательности Аякса. Сообщение, точь-в-точь поводок, дёрнуло и втащило обратно в реальность, где стоило встать из-за столика и забраться обратно в просоленное сигаретным запахом пальто, чтобы ощущение неизбежной беспросветности вновь обхватило своими удушающими объятиями поперёк груди и обвилось вокруг ног, превращая каждый шаг в надрывное усилие над собой.       — Всё в порядке? — спросил Аякс, напомнив о своём присутствии, и от искренней участливости, с которой был задан этот вопрос, повиснув в воздухе застрочным приглашением поделиться за секунды образовавшимся грузом, рот заполнил горький привкус, что захотелось подобрать слюну и сплюнуть — вместо этого Скарамучча потянулся и, перевернув телефон экраном вниз, качнул головой:       — Да, нормально, — на губах проступила вымученная, в буквальности выдавленная изо всех сил улыбка: — Семейные… вопросы, — на секунду язык и губы свело, и слова через силу вытолкнулись из горла — гораздо больше, чем в целом говорить о своих отношениях с матерями, Скарамучча не выносил говорить о них обтекаемо, подбирая расплывчатые и вместе с тем достаточно ёмкие формулировки, чтобы не вызвать слишком много любопытства и не спровоцировать новые вопросы.       Либо Скарамучча был безнадёжен в намёках — и этого нельзя было исключать, вспоминая то, сколько раз в школьные и ранние студенческие годы он проваливался в своих попытках флирта, проявляя куда больше таланта в прямолинейных, на пограничье с грубостью отказах, — либо Аякс вовсе их не понимал, а то и выбирал игнорировать, потому что, с понимающим видом кивнув, он наклонил голову, точно в попытке заглянуть Скарамучче в лицо, и уточнил:       — Сложные отношения с семьёй?       Сердце совершило полный оборот вокруг себя, и Скарамучча порадовался, что не успел сделать очередной глоток чая, а только поднёс кружку к губам.       Ах да, они же посещали одного и того же психолога, так что разговор в духе «давай-ка потрогаем травмы друг друга» неизбежно должен был подкрасться и схватить со спины за плечи, однако он не рассчитывал, что этот момент наступит так быстро, и теперь, уставившись перед собой раскрытыми глазами, не моргая считал секунды в попытке утихомирить участившееся сердцебиение.       Не могло же быть такого, что он в глазах Аякса попросту нуждался в чужом внимании и помощи — и это стало причиной его настойчивости?       — Обычные, — отрезал Скарамучча — ладони засаднило и защипало там, где в них впились ногти, когда пальцы остервенело сжались в кулаки, и то ли этот жест не ускользнул от глаз Аякса, то ли интонации вышли достаточно жёсткими, но улыбка на его губах дрогнула и потускнела, а корпус, прежде вытянутый вперёд, так что Аякс фактически налегал грудью и руками на стол, обмяк и откачнулся назад — не слишком резко, но заметно, и Скарамучча ещё сильнее стиснул кулаки, поджав губы и отведя потяжелевший взгляд.       Он никогда и ни для кого не был приятным человеком — эта мысль отчасти отнимала в весе у чувства вины, всколыхнувшегося внутри жгучей желчностью при виде поникшего, хотя и пытался скрыть это, схватившись за чашку в щедром глотке и принявшись сбивчиво, стараясь заполнить молчание, болтать о том, что вскоре должно потеплеть, Аякса.       Разговоры о погоде, заводимые на пустом месте, лишь бы не возникало затянутых и оттого мучительных, стягивающих горло, пауз, отдавали крайней степенью отчаяния, хотя в их случае, когда крючков, чтобы зацепиться и перескочить на другую тему, было даже не мало, а вовсе не было, это и правда становилось выходом.       Скарамучча на самом деле ждал, когда станет больше солнечного света, чтобы появилась возможность замирать, точь-в-точь ящерица, на качелях во дворе, пока никого из соседей с детьми не будет, и впитывать в себя, прогреваясь до глубины костей, тепло, которое на некоторое время растормошит его и подтопит воск, сковывающий грудную клетку. И всё же поддерживать разговор стало ещё труднее: мысли с раздражающим упрямством кренились в сторону сообщения от Яэ Мико, отказываясь сосредотачиваться на голосе и словах Аякса, да и силы непрерывным потоком вытекали из тела, так что Скарамучча в буквальности чувствовал, как они, капля по капли, покидал его, и мышцы, прежде поддерживаемые ими, набухали и тяжелели, вызывая сомнения в собственной способности добраться до дома — остаться в этой кофейне на целую вечность, врастая в стул и растворяясь в насыщенном до головокружения запахе кофе, начинало казаться не такой уж плохой перспективой, потому что иначе был огромный и всерьёз предполагаемый шанс того, что он не удержится и сядет на тротуар, а то и вовсе свернётся на нём в клубок, лишь бы никогда больше не принуждать себя шевелится, спуская последние силы и протаскивая себя через город, как колесо со стёртой в ничто шиной, чтобы обнажённый диск со скрежетом и снопами искр обдирался об асфальт.       Быть неприятным человеком было в одинаковой степени больно, сколько бы времени ни проходило, и единственные изменения, которые происходили, заключались в том, что с течением времени чувство вины притуплялось, становясь приглушённой протяжной тоской, которую Скарамучча уже давно перестал пытаться выпнуть, потому что никогда не получалось.       Но собирать и взвешивать на языке слова, которым было суждено расстроить или, как минимум, разочаровать Аякса, не становилось от этого менее мучительным.       — Мне пора идти, — промычал Скарамучча, хотя телефон по-прежнему лежал экраном вниз, а нигде в кофейне не было часов, да и он не предпринял попытки оглядеться в поисках — по ощущениям, они провели вместе с натяжкой полтора часа, и для свидания это была ничтожная малость, однако для Скарамуччи, находящегося на взводе ещё с ночи, накручиваясь в этом чувстве в течение всего дня, это было чрезмерностью. Погоняв язык из стороны в сторону по зубам, пока в кончике не защипало, он добавил, одновременно сгорая от того, каким оправдывающимся прозвучало: — У меня ещё есть дела по работе, а время позднее…       Интонации зависли приподнятыми, болтаясь в воздухе обещанием добавить что-нибудь, и, наверное, стоило это сделать, создавая вокруг себя иллюзию действительно занятого человека и тем самым подчёркивая, что его желание уйти не было связано с Аяксом и его ошибкой в выбранных словах или действиях, но воображение мигом выдало картинку, со всеми подробностями впечатанную в память, его заполненной темнотой пустой квартиры, возвращаться в которую не вызывало тошноту только по той причине, что во всём городе — во всём мире — это было единственным местом, где стены продолжали ровно стоять на месте, а не валиться, угрожая похоронить его под собой.       Сделанный Аяксом глубокий вдох прошуршал по слуху, и Скарамучча не сумел заставить себя самого вздохнуть, оцепенев в ожидании его реакции, а потом сердце упало, когда тот, растопив голос в мягкую карамель, выдохнул:       — О, да, точно, фрилансеры же трудятся без выходных и отпусков, — и, негромко засмеявшись и покачав головой, шкрябнул ножками стула по полу, поднимаясь из-за стола, а Скарамучча, наоборот, не спешил следовать за ним, проваливаясь в звук его смеха, как в трясину, с роковой неотвратимостью по самую макушку.       Сердцебиение ощущалось болезненной пульсацией в висках и запястьях, а пальцы отказались подчиняться, так что он не смог потянуться, прижимая подушечками истерично трепещущие жилки, и только проследил взглядом за движением Аякса, медленно кивнув:       — Вроде того.       Что именно вызвало у него смех? Это был нервный смешок, призванный скрыть досаду на то, что свидание внезапно свернулось? Или насмешка с подтекстом: «Да, конечно же, я поверил, что тебе срочно понадобилось уйти и заняться работой, будто бы в том, чтобы читать чьи-то книжонки, есть что-то настолько важное»?       Пальцы, наконец, пришли в движение, и Скарамучча вцепился в собственные колени, а остервенело прижавшиеся друг ко другу зубы скрипнули — всё его существо бросилось заталкивать обратно слова, произнесённые совсем другими губами, которые ему померещились за смехом Аякса, а теперь вместо того, чтобы смолкнуть, повторялись эхом и звенели внутри черепа, и после каждого нового гулкого удара узел, никогда не покидавший пространство в промежутке живота и грудной клетки, закручивался всё туже, мешая дышать.       В сравнении с тем, чем занимался и какие планы на будущее строил Аякс, собственная работа и самому Скарамучче начинала казаться незначительной и как будто ненастоящей — и, будучи тем, что не просто занимало большую часть его жизни, а составляло её, ощущение своей работы никчёмной тут же оборачивалось ощущением себя таковым.       Искусственным и надуманным.       Нуждающимся в постоянном доказательстве права на существование, чтобы всё равно не чувствовать его в полной мере, как нечто украденное и предназначенное быть отобранным в любое мгновение.       Скарамучче категорически не нравилось думать, что Аякс за участливыми кивками и улыбками мог считать его… несерьёзным.       А ещё он настолько погрузился в эти парализующие, точно яд, мысли, что пропустил мимо внимания то, как Аякс выскользнул из-за стола, и вздрогнул, заморгав, как просыпаясь, лишь тогда, когда тот вновь оказался рядом, уже одетый в куртку и держащий его пальто пригласительно распахнутым.       — Это было не обязательно — я мог бы и сам, — пробормотал Скарамучча, поднимаясь, наконец, из-за столика и замешкавшись с тем, чтобы развернуться и всунуть руки в пальто — от нарисовавшейся картинки того, как Аякс накинул бы его на плечи, ненадолго задерживаясь и дотрагиваясь через ткань, спёрло дыхание, так что он, сделав прерывистый вдох, потянулся и ухватился за пальто, вытягивая его из чужих рук и пропуская неприкрыто разочарованное выражение лица, возникшее у Аякса в этот момент. Впрочем, тот сразу взял себя в руки и хмыкнул, пожав плечами:       — Мне совсем не трудно, — и, выдержав небольшую паузу, пока Скарамучча вдевался в рукава пальто, хмурясь с напряжённым пыхтением, сдерживаясь от ругательств, когда те скользко уворачивались, добавил: — Даже приятно.       Пуговица, за которую взялся Скарамучча, забравшийся, наконец, в пальто, с тихим клацаньем ударилась о ноготь и выскочила из пальцев, а уши обожгло, как кипятком, и мгновение он не шевелился, переваривая услышанное, после чего, откашлявшись, продолжил застёгиваться, сумев издать в ответ неопределённое хмыканье, похожее на рваный смешок — и на этом всё.       В этих словах при всём желании нельзя было не рассмотреть флирт, поэтому Скарамучча, закончив одеваться, первым двинулся в сторону выхода, оставив Аякса позади, хотя и не спешил по-настоящему оторваться от него — достаточным было немного обогнать и увеличить дистанцию, лишая его взгляд той цепкости, от которой язык начинал заплетаться, выдавая исключительно косноязычные формулировки, а мысли — спотыкаться и путаться.       Прохладный уличный воздух помог голове немного остыть и проясниться; чуть повернув голову, отслеживая, чтобы Аякс не отставал, Скарамучча спустился с крыльца «Кошачьего хвоста» и остановился, качнувшись в сторону с тихими в полупрозрачность, едва различимость в окружающем оживлённому шуршании, словами:       — Ну, мне туда, — и в ту же секунду подумал, что нужно было незамедлительно попрощаться и развернуться, не давая повиснуть неопределённой, будто бы он ждал или — ещё хуже — надеялся на что-то, паузе, однако ступни прилипли к земле, не позволяя двинуться с места, сколько бы Скарамучча не повторял себе, что нужно сделать это, во всех подробностях представляя, как сейчас кивнёт, вдавливая точку этой встречи между ними, и отвернётся, а Аякс уплывёт из поля зрения, и можно будет выдохнуть, на ходу почешуйчато сбрасывая с себя вежливость и сдержанность.       Но пауза повисла, а тело отказывалось двигаться, окаменев, и Скарамучче хотелось в голос взвыть, заскулить или рыкнуть на самого себя за то, что — осознание было мучительным, перекручивающим органы в медленной мясорубке — и правда ждал чего-то от Аякса.       Даже если бы это было нечто банальное.       «Было приятно провести время» — и без разницы, что будет ложью, потому что в том, как они сидели, спотыкаясь о слова и ломано выстраивая что предложения, что весь разговор, не могло быть ничего приятного.       Или «ещё увидимся» — ещё более болючая вежливость, потому что ни разу на памяти Скарамуччи после этих слов не случалось новой встречи, зато привкус обмана надолго застревал в горле, вызывая першение, но как бы старательно не откашливался — никуда не исчезало.       Шуршащий вдох, с которым Аякс разомкнул губы, заставил пойти дрожью по всему телу, а дыхание — замереть, и Скарамучча скрипнул зубами, подавляя раздражённое рычание на самого себя за эту реакцию, точно у преданной собаки, перед носом которой помахали костью.       — Может, тебя подвезти? — и сразу же, не дожидаясь ответа, точно тот был заранее определённым, Аякс засунул руку в карман — звяканье ключей дёрнуло слух, и Скарамучча, издав рваный смешок, помотал головой — возможно, с чрезмерной отчаянностью — и бросил:       — Не стоит.       И опять Аякс выглядел так, словно его пнули: наполовину вытащенные из кармана ключи тоскливо бряцнули, обвиснув, а сама фигура застыла в движении со скошенной линией плеч и присогнутым коленом, и его тихое «о» врезалось в уши звуком разбивающейся любимой посуды — уголки рта дрогнули, поджимаясь, а по языку затанцевало извинение, которое Скарамучча усилием проглотил и дёрнул плечом, сбрасывая миражный груз ответственности за чужие чувства. Он осознавал, что мог прозвучать грубо, хотя, с другой стороны, от добавления смягчающего «спасибо» смысл не поменялся бы — ни один человек не любил и не ждал отказов, включая самого Скарамуччу, которого научила этому — безропотно и твёрдо, пропуская мимо ушей жалобные уговоры и переспрашивания, отказывать — каждая из его работ.       «Я не смогу приготовить вам раф на кокосовом».       «Нет, такую формулировку никак нельзя оставить».       «Ваша рукопись не подходит под направленность нашего издательства».       — Я могу обнять тебя? — спросил Аякс, спрятав ключи обратно в карман, и перекатился с носков на пятки и обратно, со ставшей привычной прямотой разглядывая Скарамуччу, который вздрогнул и удивлённо моргнул, чувствуя, как лопнул и осыпался вакуумный душащий пузырь, что успел собраться вокруг головы, выкручивая в минимум звуки окружающего мира, и лишь голос Аякса пробился сквозь него, возвращая в реальность.       Сперва ёкнуло и сдавило, как в икоте подёргиваясь, в глубине живота, а спустя пару мгновений поледенели кончики пальцев, в то время как вопрос повторялся многократным эхом внутри головы, отдаваясь гулкими ударами в уши и горло, так что помимо воли возник порыв повторить, взвешивая на языке, слово.       Обнять?       Аякс и правда хочет обнять его после этого катастрофического свидания?       Или это попытка урвать себе хотя бы кусочек выгоды от этого впустую потраченного времени?       Как много времени прошло с тех пор, когда Скарамучча последний раз касался другого человека, помимо Моны?       Теперь в ушах грохотала кровь, которую гнало ускорившееся при мысли об объятии с ним сердцебиение — и мысли о запахе Аякса, который обязательно толкнётся в нос до головокружения, как только они соприкоснутся телами, даже если всего на мгновение, с лихвой достаточного для того, что успеть заодно поймать его живое человеческое тепло.       Желание почувствовать его вспыхнуло со внезапной яркостью, которая со стремительной скоростью стала высушивать всё внутри, превращая в настоящую жажду, как зачастую бывает, если долго, в размере вечности, игнорировать его, почти забыв про существование, а потом встретиться в лоб с тем, что способно удовлетворить, и это становится самой первой по значимости вещью, разбрасывая в стороны всё остальное, включая здравый смысл и даже страхи.       Набрав в грудь побольше воздуха и задержав дыхание, Скарамучча сделал широкий шаг навстречу и приподнялся на носочки, на короткий миг ткнувшись в Аякса носом и едва дотронувшись запястьями до его боков — и сразу же отшатнулся, не успел тот вскинуть руки и подхватить, обнимая в ответ. Поправляя шарф, и без того вплотную обматывающий шею, Скарамучча скосил в его сторону глаза и заметил знакомое растерянное выражение — приподнятые брови и раскрытый в безмолвном восклицании рот — на его лице, словно Аякс и осознать не успел то, что произошло, перебрав пальцами в воздухе, точно пытался поймать в нём ощущение тепла Скарамуччи, которому и самому показалось, что вышло чересчур быстро и дёргано, даже пугливо — отнюдь не то впечатление, которое он хотел или привык когда-либо оставлять о себе, однако никакой возможности исправить не было, так что он коротко кашлянул и руки поглубже в карманы пальто, отведя взгляд.       — Я не кусаюсь, если что, — с усмешкой пробормотал Аякс, выгнув бровь, и от невозмутимости, с которой были произнесены эти слова, у Скарамуччи без шуток дёрнулся глаз — самую малость, едва дрогнув веком, но всё-таки оно случилось, потому что он привык быть тем, кто с лёгкостью осаждал даже самых спесивых авторов и высокомерных коллег, а тут не справлялся.       Аякс был попросту непробиваемым, как мальчишка, который ещё не успел обжечься об отказы и непризнание своей привлекательности.       И впервые за вечер — за всё время их странного знакомства — всплыл вопрос, сколько ему было лет.       Для полного бинго клишированного персонажа ему определённо не хватало только ввязаться в отношения со значительной — для Скарамуччи начиная от трёх лет — разницей в возрасте.       — А я пока не готов проверять, — проворчал он, и конец фразы прозвучал со свистом и поцыкиванием, когда слова уже прозвучали, а их осознание догнало попозже, и к щекам незамедлительно хлынул жар такой силы, что захотелось размотать шарф и расстегнуть пальто, иначе казалось возможным задохнуться. — Мне пора, — отрезал Скарамучча до того, как у Аякса с губ успело сорваться какое-нибудь заигрывающее замечание, и крутанулся на пятках, быстрым и решительным, что в ступнях начало звенеть, шагом уходя и не срываясь на бег лишь по той причине, что не собирался выдавать то, в какое безграничное смятение его приводил Аякс.       Лучше, чтобы он думал, что Скарамучча в самом деле со всех ног спешил заниматься работой, а не мчался наперегонки со своими эмоциями в надежде их обогнать и оторваться.       И неважно, что в действительности это наверняка выглядело именно тем, чем было, то есть судорожным побегом.       И Аякс, глядя ему вслед, с большой вероятностью испытывал облегчение, что их встреча подошла к концу, и можно было перестать держать на лице маску дружелюбия, от которой должно было стянуть до болезненного растрескивания кожу.       Скарамучча уже намеревался повернуть к себе во двор, когда взгляд зацепился за ослепительную, что слезились глаза, а темнота по бокам сгустилась до непроницаемости, вывеску алкомаркета, и остановился, почти взрыв носками ботинок землю и уставившись неотрывным взглядом на неё — связка ключей вкрадчиво позвякивала, рассеянно перебираемая в кармане пальто, и он в буквальности чувствовал, как дорога под ногами разветвлялась, одним щупальцем устремляясь в знакомую темноту двора, а другой изгибаясь в сторону алкомаркета, к которому тянуло вместе с каждой следующей секундой всё сильнее. Стоило на миг позволить себе задуматься об этом — и воображение запустилось, с оглушительной скоростью вращая шестернями и подбрасывая одну за другой яркие, что жгло под веками, образы гладкого и округлого бутылочного горлышка, прижимающегося к губам, и растекающуюся по языку винную терпкость, восхитительность затуманенной и вместе с тем воздушной, запредельно лёгкой головы и то, как обычно теплело за грудиной, а в ладонях щекотало, когда опьянение докатывалось до них.       Отношения с алкоголем у него намертво, как маточные трубы, перевязались два года назад, когда контроль выскользнул из рук до такой степени, что кончики пальцев мазнуло бахромистым верёвочным краем — чуть поймал обратно, судорожно обматывая вокруг запястья, что начало неметь, и со временем во рту перестало пересыхать от вида и запаха алкоголя, а отказывать на предложение выпить становилось всё проще, и это был тот самый исключительный выбор, о котором Скарамучча никогда не жалел, пройдясь по самому краю глубочайшей ямы и отчётливо осознав, что проваливаться в неё с головой пугало его гораздо больше то и дело всплывающего желания — или ощущения необходимости — убить себя.       И всё-таки он помнил — в мельчайших деталях, что защемило в груди, а лоб прорезали морщинки мученической гримасы — то, как после бокала вина тревога притуплялась, подёргиваясь рябью и светлея в полупрозрачность, и сейчас, когда встреча с Аяксом выкрутила на максимум все показатели, вынудив чувствовать сразу много всего и так ярко, что взорваться изнутри отнюдь не казалось метафорой, горло пересушило и заскребло жаждой опять окунуться в упоительное ватное забытьё.       Осознание принятого решения настигло на полпути, когда от ослепительности света по мере приближения к алкомаркету начало резать в глазах, что наворачивались, пощипывая и разъедая, слёзы, а ноги посекундно слабели, начиная заплетаться, так что за гнутую ручку двери Скарамучча схватился обеими руками, прерывисто выдохнув и прикрыв глаза перед тем, как оттолкнуться и потянуть её на себя, распахивая и проскакивая внутрь — в приглушённый и немного сладковатый запах пыли и коробочных опилок, от которого, в особенности ощутимого в каменной стылости плитки, покалывало в носу. Взгляд рассеивался и терялся в бликах на бутылочных боках и пестроте этикеток, и Скарамучча успел подумать о том, чтобы развернуться и уйти, когда девушка за кассой — возле тонких поджатых губ пролегли глубокие морщины, которые придавали её лицу брезгливое выражение, а короткие медные волосы были взъерошены, точно она только что проснулась — поприветствовала его, насквозь пронзив и лопнув сам импульс развернуться и уйти, как лишив права на это.       В чьём-то присутствии Скарамучче не составляло труда вскинуть голову и, прорезав губы снисходительной усмешкой, сказать, что передумал, или даже фыркнуть, что едва ли здесь могло найтись что-нибудь ему по вкусу, и слукавил бы при этом только отчасти: благодаря матерям, когда их воспитание или попытки в него ещё оказывало на него влияние, а мнение имело вес, однако разницы, чем напиваться до забытья и потери себя, не было — поутру одинаково тянуло проблеваться и от элитного саке с ценником в трёхмесячный заработок, и от безвкусной жгучей водки.       Когда он был в одиночестве, то в этой напускной самоуверенности, граничащей с высокомерием, терялся смысл, потому что для этой девушки не имело никакого значения то, каким человеком он был — всего лишь очередное лицо, которое останется в памяти смазанным пятном.       Быстро кивнув в ответ на приветствие, Скарамучча отвернулся и нырнул между стеллажей, выдыхая, как только взгляд девушки перестал преследовать, выжигая на одежде, волосах и коже дыры — ему по самые гланды хватало осуждения от самого себя, подгоняющего к корню языка кисловатый привкус тошноты, однако стоило подпустить мысль о том, чтобы позволить себе притупить алкоголем чувства, как перестать думать об этом стало невозможно. Мысль вилась у головы назойливой мухой, то жужжа над ухом, то задевая лапками волосы, и, сколько бы Скарамучча ни встряхивал головой в попытке отогнать её, оставалась на месте, подбрасывая всё новые воспоминания о том, как в опьянении было здорово, что во рту, пока он прохаживался вдоль стеллажей, цепляя кончиками пальцев бутылки, начала скапливаться слюна, а живот подвело голодным нетерпением.       Скарамуччу ломало, и это было отвратительно.       Остановившись у стеллажа с винами, он запустил руку в волосы, взъерошивая их, а взглядом заметался между бутылками — ни одна из них не выглядела знакомой, а полная свобода выбора иронично затрудняла его, делая невозможным, потому что хотелось всё и сразу и одновременно ничего. Пускай отсюда не было видно девушку за кассой, было понятно, что она наблюдала за ним — через камеры или зеркальный круг, который висел в углу, и ощущение её взгляда, преследующего на каждом шагу, мешало соображать.       В конце концов, и правда не было никакой разницы, чем напиваться.       Бутылка ледяной тяжестью легла в руку, и Скарамучча тотчас же содрогнулся от ощущения, как пыль налипла на кожу, но удержался от того, чтобы ткнуть её на место и отряхнуть ладони, и направился к кассе, где встретил такой враждебный взгляд, будто спонсировал этой покупкой геноцид — не меньше.       — И пакет, — пробормотал он, ныряя в сумку в поисках кошелька, и замер, уже поймав кончиками пальцев его металлический язычок застёжки, когда в ответ раздалось цыкающее:       — Сначала паспорт.       Эту фразу Скарамучча не слышал уже давно. Розалина на этот счёт шутила, что у него на лице было написано высшее образование и потрёпанность рынком труда, и делала это без единого пропуска каждый раз, когда они выбирались в бар или он в её присутствии заходил купить сигареты — в первые пару раз Скарамучча бесился и, загораясь лицом до самых кончиков ушей, огрызался в отчаянном стремлении отцепить от себя эти насмешливые слова, а затем смирился и пропускал их мимо ушей, потому что отсутствие необходимости постоянно закапываться в вещи в судорожных поисках паспорта было ему на руку.       Всё-таки перехватив кошелёк и сунув его под мышку, Скарамучча, задумчиво замычав, выцепил и плюхнул на прилавок паспорт в потёртой обложке со сбитыми уголками, и, пока девушка придирчиво разглядывала его, как в издёвке переводя глаза с фото на Скарамуччу и обратно, подумал, что ему повезло забыть и полениться выкладывать его — уходить из алкомаркета из-за отказа в покупке без документов было бы унизительным и забросило бы его в одержимое состояние, заставив в действительности сходить домой за паспортом и вернуться обратно или ткнуться в любой другой магазин в надежде на продажу без него.       — Алкоголь убивает, — с цыканьем заключила девушка, возвращая паспорт, и перехватила бутылку самыми кончиками пальцев, пробивая, точно ей было мерзко касаться её, а в глубине души даже хотелось выпустить из рук и позволить разбиться.       И эти слова от неё тоже были такими неожиданными, что Скарамучча проводил взглядом бутылку, которая перекочевала на противоположную сторону кассы, и расслышал вопрос про способ оплаты отдалённо, как сквозь вату — мозг был целиком и полностью занят тем, что гремел, соображая ответ, и если в лучшие свои времена он придумал бы нечто едкое, чтобы окатить с ног до головы и оставить по-рыбьи хватать ртом воздух, то сейчас на ум не приходило ничего, кроме усталого: «Завались».       Проведя языком по губам, он усмехнулся и повёл головой, доставая из кошелька карточку:       — Значит, мне сегодня повезло.       Было слышно, как клацнул ноготь о пластиковый корпус терминала, когда девушка промахнулась мимо кнопки при этих словах, и Скарамучча с вежливой подчёркнутостью остановился взглядом немного в стороне, обозначая своё абсолютное нежелание продолжать разговор, а карточкой, зажатой между пальцев, качнул в воздухе, протягивая её в выразительной молчаливой просьбе поскорее отпустить его.       Когда терминал одобрительно пискнул, принимая оплату, а телефон коротко проурчал вибрацией моментально пришедшего сообщения о списании, внутренность содрогнулась и сжалась, и, перехватывая у девушки пакет, Скарамуччу на мгновение замутило с ощущением всамделишного рискнуть вывернуться прямиком на прилавок: траты, выходящие за пределы рассчитанной необходимости, и так причиняли тупую ноющую боль, а расходы такого рода — спонтанные и бесполезные, но успокаивающие нестерпимую, как зуд, жажду заткнуть бездонную, скорее всего, попросту сквозную пустоту, протянутую от горла до таза — окунали по самую макушку, что не вынырнуть, в мучительное чувство собственной ущербности от невозможности справиться с собой и остаться выше случайных прихотей.       Это была всего лишь одна бутылка в непроницаемом плотном пакете — ни предательского позвякивания, ни различимых очертаний, и всё равно сердцебиение ускорилось и вместе с каждым следующим шагом всё набирало обороты, стоило выйти из алкомаркета и двинуться в сторону дома. Людей на улице и так было немного, а как только Скарамучча повернул к себе во двор, скудно освещённой всего парой фонарей, один из которых светил тускло и дрожал с едва различимым потрескиванием, то их и вовсе не стало — и всё равно слух был напряжён, вылавливая малейший шорох, а в голове наскоро рисовались картинки того, как в любую секунду из вечерней темноты появится сосед с первого этажа с собакой, который обязательно захочет снова попытаться втянуть Скарамуччу в бестолковую беседу, или женщина из соседнего дома, чей балкон находился напротив его кухонного окна, выйдет с зажатой в зубах сигаретой и отсалютует ему по памяти об одолженной по пути навстречу друг другу зажигалке, когда свою она, споткнувшись, уронила в лужу.       И каждый из них обязательно должен был догадаться, что он нёс с собой бутылку вина, собираясь распить её в одиночестве.       От дробного ошалелого стука сердца горело лицо, и его не охлаждали ни зябкий воздух, ни каменная стылость подъезда, когда Скарамучча, наконец, заскочил в него, взлетая вверх по лестнице — пакет перекочевал к груди, прижимаемый к ней, точь-в-точь драгоценность, и теперь сердце колотилось прямиком в округлость бутылки, а в ладони, казалось, отдавалось ответное бульканье вина в ней.       Его фантомный привкус уже разливался по рту, когда Скарамучча оказался в квартире, выпутываясь из верхней одежды и обуви, чтобы пролететь на кухню без оглядки на то, куда упало пальто — судя по шороху и глухому хлопку, на крючке оно не удержалось и соскользнуло.       Руки помнили, как подцепить и потянуть язычок на скользкой обёртке, с хрустом снимая её, и как перехватывать штопор, ввинчивая его в пробку — предплечья потянуло натужной болью, и спустя несколько томительных секунд, растянувшихся в долготу без крайней точки, бутылка издала приглушённый хлопок, выпуская пробку. Не включая свет, Скарамучча вслепую потянулся к шкафу с посудой, нащупывая стакан, и горлышко бутылки тихо звякнуло, ударившись о его край, а потом забулькало, выталкивая из себя вино — и этот звук был самым сладким, что он слышал за последнее время, так что, переступив с ноги на ноги, стукнул дном бутылки о стол, отставив её, и схватился за стакан, поднося его к губам.       Вкус был хуже, чем помнилось: язык стянуло пронзительной вяжущей кислотой, и на пару секунд Скарамучча, зажмурившись, оцепенел, задержав сделанный глоток, а затем, когда отведённая челюсть начала ныть, сделал над собой усилие и сглотнул, проталкивая вино вниз по горлу, чтобы в следующее же мгновение передёрнуться от того, какой пылающий след оно оставило за собой. Раньше такого не было — это он помнил, как и то, что для опьянения нужно было до самого дна опустошить стакан и подождать, в то время как сейчас жар разливался по всему телу с такой скоростью, словно пламя, брошенное в керосин, а голова потяжелела, и не исключено, что отчасти виной было то, что Скарамучча заранее знал, чего ждать, и мимо воли старался отыскать в своих ощущениях то, чего в них ещё не могло быть, но отчаянно хотелось.       В любом случае, его отпустило — всего лишь на мгновение, но каким сладким и восхитительным было почувствовать это облегчение, когда напряжение, перетягивающее тугим узлом живот и вызывающее в спине тупое болезненное натяжение, спало, и Скарамучча сумел выдохнуть, осев всем весом себя на стул и откинувшись на его спинку. Сделать второй глоток оказалось проще: горло обожгло с меньшей силой, как и не стало передёргивать всем телом, а только заставило поморщиться и повести головой, прикрыв глаза и резко выдохнув, а то, как снова запекло в груди, на этот раз показалось приятным. Точка за точкой, как в детской книжке с заданиями, где нужно было соединить их в единый рисунок, расслаблялись мышцы и раскручивались гайки суставов, а вместе со всем этим и эмоции, спрессованные в ком и ощущающиеся буквальной твёрдостью внутри, начали размягчаться, не только затапливая всё свободное пространство груди и живота, но и затекая в кончики пальцев и поднимаясь вверх, чтобы сжать переносицу и собраться вихрем головокружения во лбу.       Неизменным с последнего раза, как он пил, осталось то, как сознание плыло и мутнело, а внутри прорывало трубу, из которой всё лило и лило, так что чувства набухали до такого размера, что переставали умещаться в Скарамучче, и даже рыдания и остервенелые, чтобы потом саднило горло и хрипел голос, рычания в подушку не помогали избавиться от них, потому что, выплеснутые в звук и вибрацию ударов о мебель, они продолжали витать в воздухе, оседая на кожу и проникая в лёгкие вместе с дыханием, точь-в-точь ядовитые пары, тем самым возвращаясь обратно.       Вместе с новым глотком он вытащил телефон и, положив его перед собой, потёр глаза, а затем подпёр голову рукой, прижав пальцы к губам, а второй забарабанил по столу, никак не решаясь потянуться и нажать кнопку разблокировки, потому что стоило позволить этому случиться — и будет не затормозить, как случилось с алкомаркетом, где было достаточно попросту поймать и задержаться взглядом, чтобы разрушительная жажда набросилась с жадностью оголодавшего уличного пса.       Опьянённое воображение лениво рисовало одну за другой картинки того, как мог пройти вечер, если бы Скарамучча повёл себя приветливее, взвешивая и примеряясь к словам перед тем, как произнести их, или задавая встречные вопросы, чтобы Аякс тоже чувствовал интерес к себе и захотел продолжить их знакомство.       Если бы Скарамучча дал разговору шанс, а не свернул его, в очередной раз пойдя на поводу у подкравшейся со спины апатичности и закутавшись в неё, как только почувствовал вблизи, будто в спасательное одеяло, то сейчас не сидел бы в пустоте и темноте квартиры, занимаясь самопожиранием вприкуску к вину, а был бы рядом с Аяксом — и не исключено, что осмелился бы переместиться, садясь к нему под бок, или, по крайней мере, схватиться за его локоть, спускаясь по ступенькам «Кошкиного хвоста», пускай объективных причин — всамделишного риска навернуться с них — и не было.       Ничем подобным не закончилось бы, потому что Скарамучча слишком хорошо знал себя, чтобы понимать, что с большой вероятностью чувствовал бы себя всё хуже и хуже, выдавливая из ничего крохи радости, которой не испытывал на самом деле.       И всё-таки.       А вдруг бы получилось?       А если он собственными руками забросал комьями земли возможный лаз из опостылевшей одинаковой изо дня в день реальности.       Палец лёг в ложбинку в чехле телефона и замер в финальном колебании перед тем, чтобы нажать на кнопку разблокировки, хотя краем сознания — той его частью, где уже начали всплывать цифры номера Моны, выученного наизусть даже при отсутствии необходимости буквально набирать его — было понятно, что Скарамучча проиграл борьбу с собой и принял решение, так что оставалось только последовать ему.       То, как много раз этот сюжет происходил, и знание того, что после он обязательно раскается в своей очередной несдержанности и возненавидит себя за невозможность самостоятельно справиться с переполненностью эмоциями и чувствами, не помогали остановиться, и вскоре гудки оттянули слух, представляясь глубокой воронкой, в которую затягивало почти на физическом уровне.       — Тебя нужно спасать? — без приветственных предисловий хмыкнула Мона, как только ответила на звонок, не позволив и слова произнести, точно ждала звонка, до автоматизма отрепетировав эту фразу, и, несмотря на насмешливые интонации, Скарамучча знал, что было достаточно намекнуть — и она в самом деле бросилась бы выручать, переплатив за такси, чтобы отыскать его и выдернуть с неудавшегося свидания.       От осознания этой преданности — или как назвать эту невыносимую черту? — язык и горло стянуло, заново завязав винной терпкостью, и он почти провалился в воспоминания о встрече с Аяксом, калейдоскопной хаотичностью замелькавшие перед глазами, когда Мона негромко окликнула, прерывая затянувшуюся паузу, и Скарамучча, вздрогнув, как проснувшись, пробормотал:       — Нет. Нет, мы уже разошлись, так что… В общем, я дома, — пожевав щёку, вздохнул он, а тоска, всё также пульсирующая в груди, забилась с удвоенной силой, что сбивалось дыхание, а лицо само по себе, вне всякого контроля, шло рябью и кривилось. То, как скомкано завершилась встреча, вызывало у Скарамуччи нестерпимое желание вскрыть свою голову и выудить этот кусок из памяти, испепеляя и выбрасывая, чтобы перестать снова и снова возвращаться к этому унизительному эпизоду.       Подперев голову рукой, он не удержался и издал смешанный звук — и сам не понял, то ли всхлип, то ли стон, в котором вздрогнул несколько раз живот и запершило в горле, и Мона задумчиво протянула — в воображении мигом нарисовалось, как при этом наклонила голову, теребя между пальцев кончики волос:       — Хм. Прошло не очень?       И теперь Скарамучча негромко засмеялся и покачал головой, на миг забыв, что её здесь не было, чтобы увидеть это, и молчание, повисшее в телефоне, было таким отчётливо вопросительным, словно всё-таки она в этот момент была рядом и смотрела на него, знакомо выгнув бровь и едва заметно скривив губы в безмолвном осуждающем напоминании, что всё ещё не умела читать мысли, так что не понимала, что его развеселило.       — Эм, не знаю. Нормально? — сведя брови, издал ещё один смешок Скарамучча, и вопросительность на том конце стала ещё концентрированнее, ощутимая на физическом уровне, а он понятия не имел, как объяснить, по какой причине его пробило на этот дурацкий смех, в котором не было ни единой частицы настоящего веселья, зато от нервозности зудела кожа. — Он был… милым. Очень милым. Как щенок, блять, — сильнее нахмурившись, что заполнившая голову тяжесть стала тянуть, болезненно набухая, Скарамучча подхватил стакан и покачал им из сторону в сторону, наблюдая за тем, как остатки вина переливались по дну и облизывали стенки, оставляя за собой мутноватые следы.       В ухо зашуршало громкое фырканье — на отяжелелую от вина голову оно пришлось ударом с размаху, и Скарамучча, поморщившись, отодвинул телефон, чтобы вернуть в тот момент, когда из него приглушённо зазвучал голос Моны:       — И что ты хочешь этим сказать? Он оказался слишком сладким? Или ты просто не любишь щенков и забраковал его только из-за этой схожести? — последние слова она произнесла с нескрываемой иронией, и обыкновенно в ответ Скарамучча закатил бы глаза, но сейчас, залпом допив остатки вина из стакана, только поймал себя на пронзительном желании растечься всем собой по столу, сливаясь щекой с его поверхностью и впитывая прохладу — их разговор длился с натяжкой пару минут, а он успел пожалеть о том, что не напился с первых пары глотков до беспамятства, заваливаясь спать.       Хуже было бы только набрать номер Кадзухи.       Впрочем, в том, чтобы пьяным звонить Моне и хныкать о своих запутанных и непрерывно болящих чувствах, тоже не было ничего утешительного.       Временами, когда тревога выхлёстывалась из-под контроля и начинала размашисто бить по всему телу, Скарамучча задумывался о том, сколько ещё терпения у неё было для него — и неизвестность тяготила, вынуждая из раза в раз ощущать себя балансирующем на краю бездны, от падения в которую удерживала лишь рука Моны, неприметно удерживая за край свитера кончиками пальцев, а он понятия не имел, в какой из дней они разожмутся.       — Он думал, что мы на свидании, — с трудом разлепив губы, пробормотал Скарамучча, и на слове «свидание» голос провалился в тотальную сиплость, точно если произнести его как можно тише, то реальность не подёрнется рябью и не вберёт его в себя, делая таким по-настоящему выпуклым, чтобы остался оттиск.       — Это плохо?       Вполголоса выругавшись, Скарамучча закрыл глаза и переместил руку, уперев основанием ладони в лоб, горячий и скользкий, и померещилось, что болезненная тяжесть, налившаяся в голове, перекатилась по ней, теперь напрямую пульсируя в руку, что можно было посчитать, с какой частотой билась. Если бы он хотел слышать эти вопросы, вскрывающие мозг своей прямотой и пригвождающие к месту необходимостью взглянуть на ответ, а не проскользнуть со стыдом мимо, то позвонил Чжун Ли, который получал за это деньги, так что имел полное право вбивать в него эти вопросы, вынуждая если не посмотреть, то хотя бы покоситься в ту сторону, откуда доносилась и распространялась боль.       Скарамучча провёл языком по сухим, что прилипал к ним, губам и признался с горечью, надламывающей голос:       — Я не дал ему ничего от свидания, — и, сделав глубокий вдох, на таком длинном выдохе, что слова под конец начали путаться в нехватке воздуха, выпалил: — Я, вроде бы, хотел этой встречи и даже хотел, чтобы мы оба считали её свиданием — и я хотел вести себя, блять, как человек на свидании, чтобы ничего не рассыпалось, когда только началось, а в итоге повёл себя также, как и всегда, словно не способен — и всё тут — быть нормальным человеком, а не дерьмом, которое портит всем настроение и разочаровывает вместо того, чтобы дать в ответ что-то хорошее. Меня бесит то, какой он милый, потому что я не могу быть таким, понимаешь? Во мне всякий раз что-то ломается, когда я пытаюсь сказать себе быть таким же приятным и лёгким, как все остальные люди, и когда у меня получается хотя бы на минуту сделать это, то всё внутри сжимается и ломается сильнее, так что у меня ноль понимания, как починить это, а не вести себя ещё хуже прежнего. Он спросил про семью — и я мог ответить, мол, нет, что ты, у меня всё отлично, не считая мелких недопониманий, как у всех, но я выбрал этого не делать, потому что он мог бы после этого коснуться моей проклятой семьи, и меня понесло бы рассказать ему про эту тупую ситуацию с Эи и про то, как я охуительно злюсь на Яэ Мико за то, что она остаётся на её стороне, а не на моей. Ну кому нужно это? Тем более на свидании? Но всё получилось отвратительно в любом случае, и я ненавижу себя за то, что у меня не получается быть другим.       Вместе с тем, как звук последнего слова истаял в воздухе, внутри образовалась пустота, точно тело стало совершенно полым, а оставшаяся оболочка была такой пергаментно-тонкой, что, думалось, даже попытка пошевелиться закончится рассыпанием в прах, не говоря уже о чужих прикосновениях.       Оглушительная откровенность развязанного вином языка — об этом свойстве, когда слова начинали литься непрерывным и неподконтрольным потоком со скоростью и лёгкостью, которые было не отследить в моменте, Скарамучча забыл за прошедшее время и теперь удивлённо моргал, глядя перед собой в осмысливании того, что наговорил.       — Мне приехать? — терпеливо дождавшись того момента, когда он окончательно замолк, уточнила Мона — на этот раз её голос звучал ровнее и серьёзнее, без намёка на весёлость, и строгая чистота этого вопроса, никак не совпадающего напрямую с тем, что он наговорил, но вместе с тем бьющего ровно под дых.       — Нет, не нужно, — шикнул Скарамучча, улавливая поползновения того, как отвращение к себе за излишнюю честность принялось оплетать знакомой паутиной внутренности. — Это всего лишь вино. Я просто отвык выпивать, вот и развезло, но не впервые же. Ничего страшного, я сейчас лягу спать и… и всё будет хорошо, — он действительно постарался выговорить это спокойно, будто и правда держал под полным контролем себя, вино в себе и всю свою жизнь, но голос сорвался, в самом конце подскочив вверх, как в вопросе, и вздох, прозвучавший с той стороны, подсказал, что Мона не поверила ему и даже не собиралась притворяться в этом, однако прежде, чем он успел произнести её имя, с шипением окликая и повторяя, что не нужно приезжать, звонок оказался сброшен.       В его намерения не входило по-настоящему выдёргивать Мону из дома и заставлять ехать к нему посреди ночи, словно речь шла о жизни и смерти, а не о желании выложить в чужие ладони часть своих перекрученных в фарш переживаний, чтобы меньше в них захлёбываться, как бы разделяя на двоих.       Ещё несколько секунд Скарамучча смотрел на потухший экран телефона, а затем, ругнувшись, резким движением опустил его обратно на стол, почти впечатав в него — изгибы корпуса впились в ладонь, и, сжав челюсти, он вслушивался в это притуплённое опьянением ощущение. Затем, медленно убрав руку с телефона, налил себе ещё вина и выпил его залпом, одновременно вставая из-за стола, чтобы также резко, угрожая разбить, поставить на него стакан и двинуться в спальню, ведя самыми подушечками пальцев по стене — не столько ради устойчивости, сколько находя в этой точке касания щекотную связь с реальностью, так что в животе тянуло от осознания, что разговор с Моной не был придуман им.       Ещё одним фактом, подтверждающим, что сознание не отключилось, и Скарамучча продолжал бодрствовать и соображать, была прохлада и глухой звук, с которым он упал на кровать, с мычанием перекатываясь с живота на спину и ввинчиваясь рассеянным взглядом в потолок, чтобы по мере того, как время шло — загустевшее и растянутое, точь-в-точь тугая резинка — всё чётче понимать, что, несмотря на отрицание, ждал Мону и одновременно боялся, что она не приедет, подтверждая то, каким жалким он был в своей неисправимой зависимости от других людей и их внимания.       Время шло и шло, прилипая секунда за секундой к коже, и чем дольше взгляд упирался в потолок, тем сильнее начинало мерещиться, что оно и вовсе не двигалось, решив замуровать его в этом безнадёжном и унылом моменте.       Впрочем, остаться в нём навсегда, не имея возможности убедиться в том, что оттолкнул Аякса своей холодностью, было не такой уж и плохой перспективой.       Звонок в дверь взорвал барабанные перепонки, пронесясь пронзительной до оглушения трелью через всю квартиру, и сердце подскочило и перевернулось — на мгновение Скарамучча оцепенел, не в силах даже поднять руку и накрыть грудь, успокаивая сумасшедшее сердцебиение, и продолжил лежать, уставившись в потолок, пока звонок протяжно разрывался, и даже когда он, наконец, смолк, то в ушах по-прежнему звенело. Тишина продлилась всего несколько секунд, а затем звонок раздался снова — такой же долгий, настойчивый и ввинчивающийся в мозг, так что Скарамучча всё-таки заставил себя оттолкнуться от кровати и подняться, с кряхтением преодолевая свинцовую тяжесть, которая залила каждую мышцу и тянула вниз до того отчаянно, что, мерещилось, стоило ему встать на ноги — тотчас колени подогнутся, и он рухнет на пол, ничуть не способный удержать вес собственного тела, и мысль об этом отозвалась внутри сладким предвкушением лёгкости, что можно будет выдохнуть и обмякнуть, перестав прикладывать уйму усилий для того, чтобы двигаться, и прильнув щекой к прохладе пола.       Однако звонок продолжал дребезжать, время от времени немного стихая, когда палец уставал давить, но уже спустя пару секунд вновь набирая громкость.       Это была Мона — и не нужно было подходить к двери и заглядывать в глазок, чтобы знать это, потому что с самого начала, ещё набирая её номер, Скарамучча смутно предполагал, что она всё-таки приедет, а как только прозвучал вопрос, то это стало определённым на грани с судьбоносной неизбежностью. В этом состояла одновременная прелесть и невыносимость их дружбы: Мона всегда давала ему именно то, в чём Скарамучча нуждался, даже если у него поперёк горла вставало озвучить это вслух и признать даже для самого себя, тем самым заставляя раз за разом переживать мучительное принятие поддержки, чего он никогда не умел делать и никак не мог научиться делать, снова и снова вынужденный бороться с отчаянным сопротивлением, которое поднималось из самой глубины нутра жгучим желанием огрызнуться, нагрубить, оттолкнуть и выпихнуть за порог квартиры.       И всё же Скарамучча дошёл до коридора, потому что знал, что даже если решит игнорировать звонок, то Мона никуда не уйдёт и продолжить звонить, а потом усядется под дверью, подпирая спиной стену, и будет ждать до того момента, как он выйдет из дома — этот сценарий уже случался с ними, и Скарамучча чувствовал себя при этом гораздо хуже — самым худшим другом и попросту человеком на свете, — чем будучи вынужденным принимать поддержку, в которой нуждался, как бы сильно ни хотел это отрицать.       Ладони легли на дверь, касаясь лишь основанием и самыми кончиками пальцев, и на мгновение он прислонился к ней лбом, прикрыв глаза и выдохнув — в подъезде любой звук всегда казался звучащим в десять громче, так что он отчётливо слышал, как позвякивали многочисленные украшения Моны, и как она то и дело тяжело вздыхала, переступая с ноги на ногу, а каблуки вкрадчиво постукивали.       — Я же сказал, что не надо приезжать, — собственный голос, сиплый и рыхло проседающий, прозвучал едва узнаваемо — подумалось, что Мона могла и не услышать из-за двери, да и не то чтобы Скарамучча обращался к ней, а не говорил в воздух, и всё-таки она ответила — прозвучало приглушённо, но различимо, ещё и бодро, со смешком:       — Если бы я всё время тебя слушалась, то мы бы не были друзьями. Открывай, иначе я снова позвоню в звонок.       Издав протяжный вздох и поморщившись, Скарамучча слабо стукнулся лбом о дверь и, помедлив несколько секунд, опустил руку, вслепую нащупывая ключ, который остался торчать в скважине, и повернул его — пальцы свело от неожиданного усилия, которое для этого пришлось приложить, а щелчок, когда ключ, наконец, повернулся, вспорол слух. Второй поворот дался немного легче, и Скарамучча не столько толкнул дверь, сколько Мона сама потянула её на себя, лихо распахивая и тут же захлопывая, шагнув внутрь — её невыносимый сладковато-цветочный запах, разбавленный запахом ночной уличной свежести, ударил в нос и окутал с головы до ног, когда она сразу, не успели они и взглядами пересечься, обхватила Скарамуччу одной рукой и притянула к себе, устроив подбородок у него на плече. Сил сопротивляться не было, и он, качнувшись навстречу, позволил это, несколько мгновений глядя перед собой, а потом выдохнув — вся натянутость в теле разом схлынула, и веки сами собой опустились, а нос зарылся Моне в жёсткий воротник пальто, и это было всё, чем он мог ответить, потому что руки, налитые тяжестью, казались неподъёмными, чтобы обнять в ответ, да и не хотел он этого — подобные нежности были не про них. Того, что они стояли вплотную, что можно было услышать и почувствовать кожей дыхание друг друга, с лихвой хватало для того, чтобы плечи перестало сводить от зябкой бескрайней пустоты квартиры, и секунды тянулись жвачной бесконечностью, так что Скарамучча успел почти задремать на плече у Моны и вздрогнул всем телом, когда она отстранилась, чтобы развернуться, закрывая дверь за собой на ключ. Взгляд сперва расплылся, а затем собрался, внезапно сфокусировавшись на округлости её щеки, покатой линии челюсти, напряжённом изгибе повёрнутой шеи — и грудную клетку сдавило такой шквальной нежностью, что стало трудно дышать, хотя это был всего лишь отдельный участок её тела, которое Скарамучча неоднократно видел обнажённым каждым уголком и касался столько раз, что пальцы уже помнили наизусть, какая на ощупь её кожа или как именно нужно поглаживать и сжимать, чтобы сделать безоговорочно приятно.       В это мгновение, когда до разбухшего от вина мозга в полной мере дошло осознание, что Мона приехала к нему посреди ночи вопреки заверениям, что в этом не было необходимости, она показалась такой близкой, до щемящего родной, и в то же время совершенно далёкой, как незнакомка, по нелепости оказавшаяся в его квартире, и на языке почти всерьёз завертелся вопрос, как она сюда попала.       Или почему продолжала оставаться рядом, несмотря на едкость, которую Скарамучча несдержанно лил в её сторону между слов, как шутку или беглое замечание, и неподъёмную грузность его характера, когда плотину, старательную выстроенную внутри него, прорывало, и весь гной боли начинал фонтанировать, расплёскиваясь вокруг шипучей жижей, что хотелось перехватить Мону за подбородок, заглядывая в лицо в ожидании увидеть, как оно болезненно морщилось, выдавая, что он, со всем внутри себя, был болючим — тем, кого приходилось вытерпливать.       Рука взметнулась вверх со внезапной лёгкостью, точно и не было никакой пьяной отяжелелости, кукольно размахнувшись, и подушечки пальцев заскользили по идеально-гладкой коже, когда Скарамучча действительно поймал лицо Моны и свёл брови, всматриваясь в него — спокойное, даже расслабленное, и только брови немного приподнялись и ресницы взмахнули чуть чаще, а затем она послушно замерла, позволяя смотреть на себя, пока голову вело кругом, несмотря на тот факт, что на деле они оставались на месте.       — Я совсем не понимаю, что у тебя в голове, — выдохнул Скарамучча, прыгая взглядом от её глаз ко лбу, тронутому лёгкими мимическими морщинками, изящно вырисованным косметическим карандашом бровям, едва приоткрытым губам и смятым его же пальцами щекам — и ни в чём из этого не отыскивалось ответа, по какой причине Мона продолжала оставаться рядом с ним, приезжая без оглядки на время и терпя любые колкости. — Почему ты…       — Дружба подразумевает любовь, представляешь? — хмыкнула она, и движение губ заставило Скарамуччу разжать пальцы, уронив руку вдоль тела, а распахнутый взгляд остался намертво приклеенным к её лицу, не моргая, что глаза начало печь, и навернулись слёзы, но Скарамучча продолжал смотреть, следя за тем, как Мона пробежалась пальцами по своему пальто, лёгкими движениями расстёгивая пуговицы, потом повесила его таким уверенным движением, даже не заметавшись растерянным взглядом по сторонам, будто делала это изо дня в день, хотя у Скарамуччи они проводили время редко до понятия никогда, потому что его квартира не была и вполовину такой уютной и вылюбленной, как квартира Моны. Здесь он цепенел в процессе нескончаемого отчаянного выживания, ежесекундно заживо разлагался, неделями наскребая в себе силы на уборку, так что ничего не оставалось для покупки мелочей, призванных на тонких нитях держать иллюзию уюта, да и их присутствие царапало бы глаз, вынуждая снова взяться за то, чтобы раздать всё, лишь бы свести усилия с уборкой к минимуму.       Мона сшагнула с дверного коврика, а Скарамучча отступил назад и вслепую повернулся, приваливаясь спиной к стене — затылок гулко стукнулся о неё, когда он запрокинул голову, выдохнув:       — Я не заслуживаю такой заботы.       — О, пьяная сентиментальность, — только и обронила Мона, взяв его за руки и потянув на себя, а потом зашагала в сторону спальни, ведя Скарамуччу — слишком податливого для своего обыкновения — за собой, чтобы там придержать за талию, усаживая на постель, и наклониться, расстёгивая его рубашку.       Её запах становился прежним: уличная прохлада истаивала, теплея, и цветочность обретала свою привычную насыщенность, от которой свербело в носу, а сейчас окутывала Скарамуччу с головой, точь-в-точь непроницаемая и вместе с тем скользкая, то и дело щекотно задевающая кожу вуаль, и впервые за долгое время этот запах показался комфортным, что захотелось податься вперёд и снова уткнуться в Мону носом, вдыхая его.       Он не задумывался об этом прежде — или не давал себе задуматься, на корню перекрывая чувство, стоило тому начать подниматься изнутри, как тесто, и тем более не допуская и мысли об этом, — однако из всех людей за последние два года Мона единственная осталась настолько рядом, чтобы на кончике языка щекотно завертелось слово «родная», которое ещё ни разу не хотелось произнести ни в чью сторону, и это желание, впервые ничем не удерживаемое, выхлестнувшееся из-под постоянного жёсткого контроля, разлилось по всему телу, в особенности по животу, свернувшись в нём тёплым комком.       Мона наклонилась ближе, помогая выпутать руки из рубашки, и Скарамучча в этот момент всё-таки качнулся всем телом навстречу, привалившись лбом к её плечу — висок пощекотал, шевельнув волосы, смешок:       — Тише-тише, не засыпай пока, — её ладонь прошлась по затылку, взъерошивая, а потом Мона отодвинулась и выпрямилась, с шорохом расправляя рубашку, чтобы через секунду охнуть и застыть, потому что Скарамучча, стиснув зубы, обхватил её обеими руками за талию и рванул на себя, зарываясь лицом ей в живот — даже через блузку была отчётливо ощутима его моллюсково-нежная мягкость, а в щёку прохладно ткнулись металлические пуговицы, однако это заставило Скарамуччу только сильнее прижаться, сомкнув руки в неразрывное кольцо. — Ну ты чего? — со вздохом Мона вновь опустила ладонь ему на голову, поглаживая, и от мягкости этого жеста, сквозящего через него понимания, горло сдавило плаксивыми спазмами, а руки дрогнули и ослабили хватку, чтобы ладони сперва распластались по её спине, а после пальцы остервенело скомкали блузку.       Скарамучча разомкнул губы, силясь выдавить что-нибудь, но вырвался только сдавленный каркающий всхлип, от звука которого внутренность перепугано замерла — даже сердце, померещилось, перестало биться вплоть до того мгновения, когда Мона вздохнула, нарушив образовавшуюся тишину, и зарылась пальцами ему в волосы, размеренно перебирая их, что почти убаюкивала.       Это было комфортно.       Губы беззвучно задрожали, пока на них пружинили, обретая форму и вес, слова, и Скарамучче пришлось сделать над собой усилие, проглатывая склизкий ком в горле, прежде чем вытолкнуть:       — Я не знаю, что буду делать, если всё повторится.       Прекратив перебирать его волосы, Мона фыркнула — и Скарамучча знал, как она покачала головой, по-лягушачьи поджав губы, в этот момент:       — Не представляю, каким везучим надо быть, чтобы ещё раз вляпаться в такую историю, как с Кадзухой.       — Думаю, что достаточно быть мною, — Скарамучча вовсе не хотел смеяться — наоборот, рёбра подрагивали в подступающих новых всхлипах, но вырвался всё-таки смешок, оборванный и сиплый, что засаднило горло и захотелось откашляться. Повисло молчание, которое физически касалось кожи, налипая на неё плёнкой, и казалось, что он взаправду мог расслышать, если бы напряг слух, как трещали, скоростно вращаясь шестернями, мысли в голове у Моны в попытке найтись, что ответить, хотя даже сам Скарамучча понятия не имел, что хотел или ждал услышать. Эта фраза была самым честным, что он произносил о себе вслух за всю жизнь, и оттого она не просто оглушала, а напрочь вышибла из-под ног всякую опору и оставляла висеть в вакууме, боясь пошевелиться, чтобы не рухнуть, разбиваясь в ошмётки.       Несколько мгновений царила абсолютная неподвижность — с улицы не доносилось ни шума машин, ни громких голосов припозднившихся компаний; ни единого звука не издавали соседи; холодильник, который время от время содрогался и начинал гудеть, тоже молчал, казалось, дольше обычного, и даже воздух не колыхался, словно превратился в прозрачную смолу.       Затем Мона перехватила прядь его волос и, медленно накручивая её на палец, также неспешно, как взвешивая в процессе каждое слово, заговорила:       — Послушай, даже я при всём желании не могу дать тебе никаких гарантий насчёт наших отношений. Может быть, однажды я нагадаю тебе такую гадость, что ты не захочешь больше ни видеть меня, ни разговаривать со мной. Или ты ляпнешь что-то настолько обидное, что у меня не хватит любви, чтобы тебя простить. Понимаешь, да? — и она потянула за прядь, вынуждая Скарамуччу сдавленно согласно замычать. — Если мы спустя сто лет дружбы не можем быть до конца уверенными друг в друге, то как ты можешь быть уверенным в парне, с которым знаком пару недель — и то с натяжкой?       Это были разумные слова — до такой пронзительности рассудительные и взвешенные, что ощущались тугой петлёй, которая стремительно оплелась вокруг шеи без шансов быть стянутой или разорванной, и первым порывом было отпихнуть Мону или, наоборот, сжать в объятиях крепче, заставив задыхаться, пока не сломаются рёбра и позвоночник, однако ни того, ни другого Скарамучча не стал делать, а лишь закусил губу, впиваясь в неё зубами с полным равнодушием к риску ненароком прокусить. Согласиться с её словами, даже всего лишь мысленно, не произнося вслух, означало признать отсутствие у него полного контроля над своей же жизнью — означало признать чудовищную зыбкость во всём, сколько бы стараний не пришлось приложить, только бы сохранить целость и невредимость и удержать каждую составляющую на своём выверенном месте.       Скарамучча запрокинул голову следом за натяжением волос, однако взгляда не поднял — от ощущения собственной беззащитности перед Моной в этот момент кристальной честности перехватило дыхание и кожа зазудела от желания забраться с ногами на постель и нырнуть под одеяло, закутываясь в него, точь-в-точь гусеница в кокон, чтобы было ни за что не достать, поднырнув ладонями и вслепую нащупав.       Вместо этого продолжая сидеть и посекундно ощущая, как наливалась тянущей болью, немея, шея, Скарамучча прошептал, и звук шелково скользнул по горлу, вырываясь с такой лёгкостью, словно на деле он ждал возможности сказать об этом:       — Не хочу, чтобы было так.       Мона отозвалась сразу же, точно такого ответа и ждала, и от того, с какой теплотой, снисходительной бархатностью зазвучал её голос, подкатила тошнота — настоящая, что скрутило желудок и во рту возник омерзительный преджелчный привкус, потому что Скарамучча не выносил этой жалости к себе, как к ребёнку:       — Никто не хочет, правда? — с этими словами Мона опустилась на колени на пол и поймала его за лодыжки, поочерёдно стаскивая носки, а затем плавно расстегнула пряжку на ремне — и делала всё это спокойно, нисколько не двусмысленно, так что у Скарамуччи ничего не ёкнуло, а внутренности не облизнул возбуждённый жар, и это, пожалуй, было ещё одной самой ценной вещью в их дружбе: безукоризненное умение быть уместными друг для друга, не пытаясь высунуться за границы обстоятельств или перекрутить их, а принимая как данность и соответствуя. Кое-как приподняв бёдра, Скарамучча позволил стянуть с себя джинсы, после чего запрокинулся на постель, шумно выдохнув, когда затылок упруго ударился о матрас, а взгляд по дуге проехался по комнате, чтобы застыть в степном выбеленном пространстве потолка. — Развернись-ка и подвинься, — спустя считанные секунды, закончив складывать его одежду, Мона подпихнула его ногой, и стоило подчиниться — вытащила из-под него покрывало, а под одеяло Скарамучча перебрался уже сам, рассеянно наблюдая за тем, как она раздевалась, прежде чем лечь рядом, перехватывая его ладонь и переплетая их пальцы, и её ладонь была сухой и мягкой, такой надёжной и знакомой, что невольно Скарамучча сжал её, часто заморгав.       — Спасибо, — прошуршал он, и сам будучи не уверенным в том, что вышло различимо — губы едва шевельнулись в дремоте, стремительно накатывающей в окружении постельных тепла и мягкости, и последним, что запомнилось, было всё такое же кошмарно ласковое:       — Для этого ведь и нужны близкие.