недолюбленность и её побочные эффекты

      Люмин опаздывала — это было её привычкой, стоило взаимоотношениям с кем-либо перейти из категории «знакомые или приятели» в «близкие», словно оно по умолчанию подразумевало прощение мелких косяков, и не то чтобы опоздание в пару минут рассыпало, точь-в-точь карточный домик, планы Аякса на день — настолько деловым и занятым человеком он не был, — однако заставляло оглядываться каждый раз, как дверь кафе открывалась, и мельтешить взглядом по окну в надежде выловить среди прохожих знакомый силуэт, а после опускать его на лежащий рядом телефон и нажимать кнопку разблокировки, проверяя время.       Впрочем, Аякс не столько следил за ним, сколько ждал, когда выскочит уведомление о новом сообщении.       Кэйя забросал его множеством коротких сообщений, переполненных эмодзи, как только отдал тому парнишке стаканчик с перечнем аккаунтов, каждый из которых Аякс собственноручно написал, сидя в кофейне под хихиканье Кэйи и дёргаясь от его притворных восклицаний, что парнишка уже появился за дверью и собирался зайти — в том, чтобы взаимодействовать с ним не напрямую, а через Кэйю, то есть через кофейные стаканчики, обнаружилось своё очарование, о котором раньше Аякс и не подозревал, привыкнув всегда действовать в лоб и не стесняясь ни во флирте, ни в скоропалительных приглашениях на свидания.       В этот раз всё было по-другому — неспешно и размыто, как движение наощупь через густой туман по тонкой нити, протянутой между ними с подачи Аякса и подхваченной парнишкой — по крайней мере, тот факт, что он ни разу не отказался от оставленного для него кофе, если принимать слова Кэйи за чистую монету, воспринимался как разрешение продолжать делать шаг за шагом, словно им обоим было любопытно, насколько далеко получится зайти.       И то, что он не просто забрал стаканчик, но и воспользовался оставленными на нём контактами, давало надежду и подбрасывало щепок в костёр энтузиазма.       Аякс никогда не мониторил, кто просматривал его сторис, публикуя их исключительно по настроению, из самого желания поделиться — отлик был вторичен, словно случайный приятный бонус, однако со дня, когда парнишка забрал стаканчик, постоянная проверка своих аккаунтов моментально стала привычкой, и приходилось прямо-таки одёргивать себя, когда рука сама собой тянулась в очередной раз заглянуть в телефон, даже если обстоятельства были неподходящими — например, когда они с Дилюком были на встрече с дизайнером, обсуждая спонтанные изменения в интерьере, когда выяснилось, что выбранные для покрытия стен деревянные панели чрезмерно выросли в цене, так что пришлось искать варианты бюджетнее. В привычку также вошло делать публикации чаще, и всякий раз, когда Аякс, пролистывая список просмотревших сторис, видел незнакомый аккаунт, появившийся ровно в день, когда парнишка забрал стаканчик, сердце замирало, а желудок переворачивался. Аккаунт был закрытый, а отправлять запрос на подписку самому было бы странно — это дало бы знать, что Аякс, точно пёс во время охоты, ждал его появления, и оставалось только сверлить взглядом аватарку, заморачиваясь с тем, чтобы сделать скрин, а затем приблизить его, рассматривая крохотное и оттого размытое, распадающееся на пиксели изображение, где всё равно с лёгкостью узнавался тот парнишка.       Прошло несколько дней, а он не написал ни слова, и это делало Аякса… нервозным. Когда он сидел, то нога сама собой начинала подрагивать, отбивая ступнёй частую дробь, а стоило рукам остаться без дела — и он принимался многократно взъерошивать себе волосы, поправлять и так идеально сидящую одежду или складывать кривые оригами из любого подвернувшегося кусочка бумаги, будь то офисный листок для записей или салфетка. В отношениях с девушками было немного проще: устоявшиеся тысячелетиями и воспитанные с детства общественные порядки подсказывали быть по отношению к ним активнее, по умолчанию перехватывая на себя инициативу, пока с течением времени само собой не устаканится другое взаимодействие.       С понравившимися парнями вести себя таким образом не удавалось — ни у кого из них на лбу не было написано, какое отношение к себе они ожидают или предпочитают, а получить ворох ругательств и обвинений в гетеронормативости в свою сторону в ответ на ухаживания Аякс не хотел, поэтому рассудил, что сделал достаточно шагов, чтобы чётко обозначить свою заинтересованность, выходящую за рамки всего-навсего комплимента, и при этом не переборщить, став чрезмерно напирающим, и оставить пространство для ответных шагов.       Тем более Кэйя заверял, что парнишка ещё в первый раз сразу спросил, не оставил ли Аякс свой номер, и это затопило голову эйфорией, точь-в-точь воздушный шарик — гелием.       Теперь же, когда тот не предпринимал никаких попыток связаться, хотя и заглядывал на аккаунты ежедневно, Аякс начинал думать, что действий ждали от него — и не то чтобы он не хотел или не умел, но действительно пытался в этот раз быть сдержаннее и благоразумнее, чем обычно, чтобы не передавить и не отпугнуть своей напористостью, и теперь терялся в попытках понять, как ему следовало поступить.       — Долго ждёшь? — в кресло напротив с шуршанием села — фактически упала, сразу откинувшись на спинку и выдохнув с прижатой к груди сумкой, словно бежала со всех ног — Люмин. Оборачиваясь на каждое открытие двери в ожидании, Аякс умудрился отвлечься и пропустить именно тот раз, когда она пришла, и сейчас, в момент, когда в животе закручивалась тугой спиралью смутная, на грани с тошнотворной мутью, тревога, это внезапно всколыхнуло внутри густую волну раздражения — на себя за то, что отвлёкся, на Люмин за опоздание и на парнишку — за долгое, сводящее с ума молчание, от которого замыливалось внимание, целиком и полностью скапливаясь лишь вокруг вопросов, догадок и опасений насчёт того, по какой причине он сам не шёл на контакт.       — Не дольше, чем обычно, — хмыкнул Аякс, взмахнув рукой, и Люмин, уже перехватившая у подоспевшего официанта меню, бросила на него косой недоумённый взгляд, а он в ответ помотал головой — её опоздания никогда не были настолько критичными, чтобы всерьёз злиться за них.       Раз в месяц они вместе завтракали — давняя, ещё со времён школы, договорённость, которая соблюдалась, несмотря ни на что: даже если накануне они могли поцапаться, то в назначенный день всегда приходили в кафе и встречали друг друга — такие встречи могли проходить в молчании, разбавляемом только краткими диалогами с официантом, но в конце лёд обязательно начинал оттаивать, и расходились уже тепло, обмениваясь шутками и впопыхах стараясь рассказать как можно больше новостей. В хаотичной и вечно несущейся потоком жизни Аякса это был островок стабильности, где он чувствовал не то, что твёрдую почву под ногами — железобетонный фундамент, а мир и жизнь за пределами стен кафе, куда они ходили ещё в школьные времена, останавливалась, словно весь мир становился на паузу, а то и вовсе казалась несуществующей, как если бы городские пейзажи за окнами были нарисованными и искусно анимированными, но никак не настоящими, и в этом состояла вся прелесть этих встреч — в чувстве потерянной связи с внешним миром, точно всё так же беспечно и солнечно, как в тот день, когда они впервые сюда пришли в конце предпоследнего учебного года, ещё не обременённые выпускными экзаменами и сводящими с ума мыслями о будущем, но уже достаточно взрослые, чтобы уверенно занять столик, беззастенчиво смеяться в разговорах с официантами и считать, сколько чаевых можно оставить, чтобы не слишком потерять в карманных, но и почувствовать себя по-настоящему самостоятельными и зрелыми.       — Ты уже заказал себе? — Люмин быстро перелистывала страницы меню, которое уже давно знала наизусть, так что появление новых позиций или исчезновение старых всегда было сюрпризом — своего рода квест «найди пять отличий». Лишь на пару секунд она задержалась на первых страницах, пробегаясь взглядом по сезонным блюдам и напиткам, и, хмыкнув себе под нос, продолжила просматривать меню, чтобы в итоге — ожидаемо — вернуться в самое начало, на этот раз вдумчиво и гораздо заинтересованнее изучая новинки.       Аякс покачал головой, по-прежнему сверля взглядом молчащий телефон, и только через мгновение со вздохом отвернулся от него, усилием заставляя мысли перетащиться к заказу, вспоминая, что он присмотрел для себя, пока ждал Люмин — за беспокойным ожиданием сообщения или любого другого знака мысли о настоящем уползали даже не на второй, а на пятый план, и приходилось вытаскивать их, точь-в-точь забытую на долгие годы вещь из-под кучи скопившегося хлама.       Они сделали заказ, и стало немного спокойнее: исчезло скомканное молчание, длившееся всё то время, что Люмин придирчиво вела пальцем по пунктам меню, и завязался разговор, начавшийся с её кивка в сторону отошедшего официанта и весёлого замечания, что он из числа новеньких — это означало обязательное знакомство на правах постоянных посетителей, и они всегда решали, кто будет это делать, вытягиванием жребия или на камень-ножницы-бумага, и во втором случае чаще всего проигрывал именно Аякс, поэтому в этот раз он сразу же, ещё до того, как Люмин успела открыть рот, забраковал эту мысль и выхватил две зубочистки, чтобы одну из них разломить напополам, а потом протянуть их, целую и поломанную, зажатыми в кулаке, словно ничем не отличались друг от друга. Люмин тянула время и выбирала долго, с видом, точно от этого зависела вся её жизнь, а потом резко выхватила зубочистку — и вытянула поломанную, тут же фыркнув и откинув её в сторону, хотя на деле любила знакомиться с новенькими официантами, заставляя их теряться и смущаться, прыгая взглядом от неё к Аяксу и обратно, будто бы опасались, что попали в западню поругавшейся пары.       Разговор, продолжившийся после вытягивания жребия, прервался, когда вернулся тот самый официант, расставляя тарелки, и в то время как Люмин, со всем присущим ей очарованием сложив руки у лица, с мурлыканьем обратилась к нему, представляясь, Аякс взялся за приборы и замер в последний момент, уже почти воткнув вилку и нож в стопку блинчиков, чтобы затем подхватить телефон и включить камеру, примериваясь к тому, как сфотографировать свою тарелку, и нисколько при этом не волнуясь насчёт того, как покосится официант, всё ещё стоящий возле их столика, или кто-нибудь из немногочисленных других посетителей.       Выразительнее всего покосилась Люмин: сперва бросила взгляд, когда Аякс зашуршал тарелкой, двигая её по столу из стороны в сторону и поворачивая в поисках наилучшего ракурса, а потом снова покосилась и задержала взгляд, начав провисать в длинных паузах, когда увидела, как он, сосредоточенно сводя брови и поджимая губы, принялся двигать другие предметы на столике, отставляя солонку, попавшую на фон, а затем расправляя декоративную салфетку, на которой стояла тарелка — и был настолько увлечён этим, что не обратил внимание на то, как официант ушёл.       — С каких пор ты увлекаешься такими сторис? — терпеливо дождавшись того момента, когда он закончил и откинулся на спинку кресла, тарабаня пальцами по экрану, выразительно кашлянула Люмин. Взгляд при этом был подчёркнуто опущенным, словно на деле её занимал исключительно заказанный круассан, рассыпающийся на хлопья под настойчивым давлением ножа, пока она пыталась отрезать от него кусочек.       — Ты о чём? — промычал Аякс, не отрываясь от телефона в попытке решить, какой шрифт выглядел наиболее органично для подписи к фотографии.       — Ну, — поиграв бровями, Люмин взмахнула вилкой и ножом, рисуя в воздухе неопределённые фигуры, а взгляд всё также держа прикованным к тарелке, — супер-пупер эстетичные фотографии своего завтрака.       — Я всегда их делал, — Аякс усмехнулся и, наконец, нажал кнопку «опубликовать», после чего отложил телефон и всамделишно перетёр ладони в предвкушении того, как сейчас съест залитые сиропом блинчики — самые воздушные и нежные из всех, что он пробовал за свою жизнь, не считая домашних, которые в детстве готовила по выходным мама, но они были из области святого и не подлежали сравнению с чем-либо ни при каких условиях.       — Аякс, я знаю тебя со школы, — Люмин, никак не желая уняться, в конце концов, подняла на него взгляд — такой пристальный, что ощущался кожей, словно был способен в любую секунду просверлить глубокую кровоточащую дыру. — Тебе всегда было плевать, как падает свет, или тот факт, что в кадр случайно попадёт солонка, — ироничная усмешка на её губах стала постепенно таять, пока вовсе не исчезла, и Люмин, запрыгав взглядом по Аяксу, точно пыталась самостоятельно угадать во внешних деталях ответ, замялась, а потом, сжав в руках приборы, на несколько тонов тише, будто надеялась остаться неуслышанной, спросила: — Ты специально для кого-то их делаешь, да?       Они редко обсуждали своих нынешних или потенциальных партнёров, потому что всякий раз это заканчивалось насквозь ядовитыми, что мерещилось, точно кожу и правда разъедает, замечаниями, после которых надолго наступало молчание, а прощание по завершении встречи выходило притихшим и неуклюжим, потому что никто из них не желал начинать разговор о том, по какой причине из раза в раз это повторялось, и в итоге они негласно стали избегать эту тему вовсе.       До сегодняшнего дня, когда Люмин решилась в лоб спросить, точно её забеспокоило, что Аякс мог заинтересоваться кем-то.       Он замер, не успев донести наколотый на вилку кусочек до рта, и шумно выдохнул, после чего с сожалением глянул на него и опустил руки, а сам выпрямился и посмотрел на Люмин в упор, питая смутную и совершенно прозрачную надежду, что она смутится и свернёт тему, но этого не произошло — она неотрывно, ничем не выдавая желание отвести взгляд, смотрела в ответ, и чем дольше затягивалась пауза, тем отчётливее становился мерзкий кислый привкус во рту, от которого жгло и щипало края языка, словно вверх по пищеводу поднялась желчь. Через силу растянув губы в улыбке, нисколько не дружелюбной и скорее вымученной, Аякс пожал плечами и заставил-таки себя сунуть блинчик в рот, с нарочитой беспечностью зажёвано пробормотав:       — Какая тебе разница?       Это едва ли могло помочь и завершить на корню скользкий разговор — в большой степени было призвано оттянуть время, пока он соображал, как вывернуться, чтобы не сцепиться в очередном обмене колкостями, не перерастающим в жаркую ссору лишь по той причине, что она неизбежно подняла бы этот запыленный пласт прошлого, под которым таилась всё ещё чувствительная к прикосновениям рана, о которой почти удавалось забыть, если не задевать, и сейчас они находились в крайней близости, чтобы наступить на неё, поскальзываясь, а то и вовсе содрать всю трудоёмко образовавшуюся корочку.       — Мне любопытно — вот и всё, — всё-таки нашлась с ответом Люмин. Её способность сохранять самообладание в любых обстоятельствах всегда вызывала у Аякса острые приступы зависти — у него же всё было написано на лице, и приходилось изо всех стараться, чтобы держать над собой контроль, в то время как она могла запросто солгать, и в школьные времена это выручало, когда Люмин заверяла учителей, что им померещилась шпаргалка под партой у Аякса, но с годами стало раздражающим, вынуждая напрягаться в попытках отгадать, в какой момент она говорила правду, а в какой — лукавила.       И Аякс бездумно фыркнул, ведомый желанием выбить её из колеи:       — А, может, ты просто ревнуешь?       Слух резанул громкий рваный смешок.       — Было бы к чему. У тебя же нет вкуса, — хмыкнула Люмин, подхватив чашку с кофе, и осторожно пригубила, подув на пышную молочную пенку с выведенным на ней рисунком лебедя. Взгляд зацепился за него, напоминая про подвешенный кофе, который Аякс упрямо оставлял для того парнишки, и в груди встрепыхнулось, по-змеиному закручиваясь кольцами и шипяще поднимаясь, странное и прежде незнакомое — в отношении Люмин — желание огрызнуться как можно больнее, в буквальности клацая зубами и обозначая то, насколько непростительно через границу она переступила.       — Значит, и ты входишь в понятие безвкусицы? — выгнув бровь, парировал он, и от того, как изменилось лицо Люмин, вытянувшись и окаменев, губы против воли растянулись в усмешке — по сути своей, беззлобной, всего лишь немного торжествующей, да и то касалось исключительно довольства своей находчивостью, чем тем фактом, что сумел её задеть, и тут же поплатился за это, когда Люмин, кашлянув, вернулась всем вниманием к своему круассану, отчеканив как бы между делом:       — Тебе напомнить, что это я тебя бросила, а не наоборот?       Аякс не нуждался в этом напоминании, потому что никогда и не забывал — вспоминал сразу же, стоило хотя бы на мгновение, паутинно-тонкое и едва уловимое, засомневаться в собственной нужности кому-то, и память с грохотом распахивалась, выпуская наружу цветастый веер из образов, звучащих у него в ушах с такой отчётливостью, словно это было день назад, а не несколько лет: корсаж с пышными белыми цветами у Люмин на запястье, который она безостановочно теребила, у отрывая от листьев и лепестков по лоскутку, пока в отдалении грохотала музыка, до того ритмичная, что невозможно было удержаться от подтанцовывания, и Аякс неосознанно покачивался в такт, хотя в животе, прямиком напротив пупка, уже змеилось ледяное предчувствие чего-то нехорошего, и он помнил, как Люмин смотрела в сторону, держа подбородок упрямо приподнятым, и двигала губами, словно выталкивала из себя каждое слово, ни одно из которых он не слышит в воспоминаниях, потому что не хочет даже так воспроизводить их.       — Твой чудесный подарок на выпускной, который превзошёл все ожидания. Даже родители с их машиной остались далеко позади, — хмыкнул Аякс, разрезая блинчики на мелкие кусочки, а их — на кусочки ещё мельче, но ни один из них не съедая — при мысли о еде поперёк горла становился ком, который было ни сглотнуть, ни отхаркать. — Как я могу забыть его, Люмин, — усмешка ощущалась приклеенной к губам строительным клеем, что при попытке её убрать начинало до боли тянуть всё лицо, и приходилось продолжать улыбаться, насаживая на вилку один кусочек блинчика за другим, а когда закончилось место — спихнул их все ножом, чтобы начать заново, лишь бы не поднимать голову, встречаясь глазами с Люмин.       Во рту стало сухо, как съел горсть пыли, и если медленно раскрутить разговор в обратную сторону, то наверняка можно было отыскать тот момент, когда он свернул не туда, сгустившись в тонах до такой степени, что стал смоляным, намертво налипая на кожу, но возвращаться в ту точку Аякс не видел никакого смысла, потому что ситуацию это не изменило бы: раздражение вперемешку с едкой досадой безостановочно кипело в нём, разогреваясь до такой гремучей смеси, что собственного тела становилось мало, чтобы вместить её, и взрыв могло спровоцировать в буквальности всё, что угодно.       Люмин громко вздохнула и продолжила с подчёркнутой, явно выдавленной из всего имеющегося у неё самообладания, примирительностью:       — Как твоя подруга, я волнуюсь о том, что ты влюбляешься в кого попало.       На секунду Аякс и правда попытался сдержаться, прикрыв глаза и сжав зубы с такой силой, что те заскрипели и затрещали.       — А кто тогда не будет кем попало, м? — фыркнул он. — Ты? Ах да, ты же меня бросила. Итэр? Упс, у него уже есть парень. И, в отличие от нас с тобой, они вместе со школы, если я не пропустил какие-то новости, — и от того, каким ядом засочился его голос на этих словах, у самого вздыбились волоски на руках, а пальцы стиснули вилку с остервенением, что проскочила мысль — неизбежно переломится или хотя бы согнётся напополам.       — Да хватит цепляться за это! — не выдержав, вскрикнула и встряхнула руками, ударяя по краю стола, Люмин — задребежала посуда, поверхность чая и кофе в чашках пошла рябью, а кожу обожгло ощущением моментально переметнувшихся в их сторону встревоженных взглядов других посетителей и официантов.       Разы, когда она выходила из себя, перепрыгивая в повышенные тона, вспыхивающие гримасы и бурную жестикуляцию, были такой редкостью, что Аякс уставился на неё распахнутыми глазами и раскрыл рот в попытке выдавить из себя слова, которых не было ни на языке, ни в голове, немедленно выветрившись до основания. Слова казались необходимыми — наверное, ему следовало улыбнуться и осторожно, как с диким зверем, поднять руки, предлагая сбавить обороты, однако в этом было столько наигранности, что ни единый мускул не шевельнулся, воплощая действие, потому что разозлённая Люмин была настолько незнакомой, что почти пугала — всех моментов, что они по-настоящему ругались, было настолько мало, что к этому невозможно было привыкнуть, так что Аякс остался неподвижно и молчаливо сидеть, едва подрагивая челюстью в упрямом стремлении сказать хотя бы что-то.       Люмин со свистом часто дышала, а потом, облизнув губы, бросила взгляд по сторонам — и плечи медленно опустились одновременно с тем, как стало выравниваться и успокаиваться дыхание. Переплетя пальцы в замок, она ткнулась губами в костяшки и прикрыла глаза, по-прежнему сбито и неровно вздыхая, и на мгновение у Аякса свело руку порывом потянуться через стол и перехватить её за ладонь, крепко сжимая и поглаживая большим пальцем, как и всегда, когда она нуждалась в поддержке, и удержался вовремя выскочившим напоминанием, что они оказались в этой ситуации по его вине — исключительно из-за его желания потоптаться по застарелой, тщательно перештопанной, но никак не заживающей ране в их взаимоотношениях, зная о том, к какому результату это приведёт, в то время как мог придержать ехидство и позволить скользкому разговору самому сойти на нет.       Воцарилось молчание — немного потрескивающее напряжением, что, казалось, если напрячь зрение, вперившись взглядом в одну-единственную точку, то можно будет разглядеть, как в воздухе вспыхивают и тут же гаснут крохотные искорки. Блинчики начали размякать, обмазанные сиропом, и Аякс решился начать их есть, тщательно разжёвывая каждый кусочек, потому что в горле сохранялся ком, угрожающий не пропустить ни крошки, и то, что в итоге ему удалось наполовину съесть порцию, ощущалось и правда успехом.       Челюсти замерли, как только Люмин опустила руки и провела пальцами по краям своей тарелки, глядя только на неё, когда откашлялась и заговорила, волнообразно подскакивая интонациями, хотя и старалась выдерживать размеренность в речи:       — Послушай, мы с тобой оба знаем, что это разговор из обиды, а не потому что ты хочешь всё вернуть. Ради Архонтов, давай будем честны: ты и не любишь меня больше. Тогда зачем всё это сейчас? — её губы дёрнулись в подобие улыбки, а потом поджались, и Люмин отвернула голову, блуждая взглядом по кафе. — Я уже огромное количество раз извинялась за то, что всё так произошло: за то, что я выбрала неподходящий момент; за то, что слишком резко порвала с тобой; за то, что потом вела себя грубо и не учитывала твои чувства после расставания. Да, извинений никогда не будет достаточно — они никогда не сотрут ту боль, что я тебе причинила, и никогда не сотрут воспоминания обо всём этом, но сколько можно топтаться на одном месте? Мне жаль, Аякс, мне искренне жаль, и, ладно, если тебе от этого станет легче, то я буду повторять это постоянно — буду повторять при каждой нашей встрече, если тебе и правда станет лучше, что мне жаль за наше прошлое и стыдно за своё поведение тогда. Сколько ещё мы будем тыкать палкой эту тему?       Собираясь утром на эту встречу, Аякс и отдалённо не предполагал, что она развернётся подобным образом, и сейчас, глядя на то, как Люмин перебирала пальцами, заламывая их и похрустывая костяшками, и как по её лицу то и дело пробегала рябь, выдающая то, с какой силой её ломало и перекручивало на каждом слове, сердце размашисто облизнул огненный язык стыда. Аякс действительно не стремился заново её завоевать — прошло слишком много лет, в течение которых они повзрослели и выросли друг из друга как из пары, а его личная боль переросла в рубец — гладкий и почти не напоминающий о себе, однако стоило тронуть — и начинал пульсировать, толкаясь тупым побаливанием и оттягивая сердце, и первый же порыв всегда был по-животному оскалиться и укусить в ответ.       — Мне не нравится, что ты лезешь в мою личную жизнь и решаешь, что можешь учить меня, как выбирать себе человека, и кто мне подходит, как будто имеешь на это право — вот и всё, — проведя рукой по волосам, пробормотал Аякс — зубы едва не скрипнули, вновь стиснувшись в капкан, потому что он на самом деле начал испытывать вину, разбухающую в животе, груди и горле, и одновременно ни за что не хотел её признавать. Со случайно вспыхивающей злостью всегда так: она вскидывается высоченным столбом, опаляя сходу до волдырей, и также неожиданно спадает, оставляя за собой выжженную пустоту и растерянность.       — Я всего лишь полюбопытствовала, есть ли у тебя кто-то, — закатив глаза, простонала Люмин и взялась за приборы, насаживая на вилку отрезанный — или, скорее, отпиленный — кусочек круассана настолько решительно, что Аякс с лёгкостью смог представить себя на его месте. — Это ты вцепился в меня с подозрениями насчёт ревности.       — Ладно, я был не прав, — протяжно вздохнув, покачал головой и всё-таки поднял руки Аякс, чтобы тут же въедливо добавить: — Но это ты назвала его кем попало.       — Значит, кто-то всё-таки есть, и это «он», — удовлетворённо кивнула Люмин, будто обращалась к самой себе, раздавая внутренний ставочный выигрыш, и Аякс приподнял брови, наблюдая за ней. Напряжение над их столом истаивало, делая воздух прозрачнее, и мерещилось, что каждый следующий вдох давался и вправду легче предыдущего, как после грозы, долгие часы собиравшейся над головой тёмными тучами, чтобы разразиться раскатистым грохотом и проливным дождём и закончиться ослепительными солнечными лучами, от которых по лужам начинали плясать блики.       Подхватив свою чашку с чаем, который успел остыть, подёрнувшись тонкой матовой плёнкой по поверхности, Аякс отпил, лишь бы спрятать улыбку, помимо воли нарисовавшуюся на губах. Они с Люмин могли перестать быть парой и свести общение к перепискам и редким встречам, но полностью отказаться от присутствия в жизнях друг друга не представлялось возможным, как нельзя напрочь избавиться от натурального цвета волос — всё равно отрастёт у корней, напоминая о себе.       — Сначала я думала, что ты просто пытаешься как раз вызвать у меня ревность, поэтому придумываешь себе сотню влюблённостей, — тихо призналась Люмин, точно и не рассчитывала, что он услышит, или даже не хотела этого, но Аякс услышал — и застыл, заворожённо следя за тем, как её вилка двигалась из стороны в сторону и по кругу, ведя по тарелке наколотый кусочек красной рыбы, начинявшей круассан. — А потом поняла, что ты и правда очень влюбчивый, и мне стало… тревожно, что ты, такой хороший человек, с которым мне грустно не суметь быть вместе, растратишь себя на всех этих людей, которых толком не знаешь, а уже фиксируешься на них, как будто это твоя судьба или что-то такое. И временами… — прикусив губу, она запнулась, даже остановив движение вилки по тарелке, а затем сделала глубокий вдох и договорила: — …я задавалась вопросом, есть ли моя вина в этом.       На сеансах у Чжун Ли заходила об этом речь — о том, произошли ли изменения в его отношениях с людьми после расставания с Люмин, и тогда на языке у Аякса вертелось заветное «да», которое он не нашёл в себе сил произнести вслух. В ту секунду казалось, что всё до смешного просто: схватиться за болючее событие, растянуть над ним вывеску «травма» и вытанцовывать от неё, как от исходной точки, сваливая, точь-в-точь в бездонную помойную яму, свои проблемы на Люмин и её решение с ним расстаться, но это было бы нечестным по отношению и к ней, и к себе, и даже к Чжун Ли, вынудив его копать в ложном направлении, потому что Аякс был крайне влюбчивым до Люмин и во время их отношений — тоже. Разница заключалась в том, что отношения с ней были похожи на чётко очерченную границу безопасного пространства, где можно было в безграничной степени быть уверенным в любви к нему и рассчитывать получить её, и все его влюблённости оставались очарованностью, но не становились безудержным влечением с тем самым оголтелым стремлением обязательно привлечь внимание, перехватить взгляд, дотронуться и захватить.       Покачав головой, Аякс потянулся и разблокировал телефон, взглянув на время, после чего вытащил из кармана деньги, выуживая купюру покрупнее, чтобы точно покрыла оба заказа, и улыбнулся, подняв, наконец, взгляд на Люмин:       — Не волнуйся, твоей вины в этом точно нет, — и, положив купюру на стол, он поднялся со своего места. — Мне пора, — улыбка стала извиняющейся, и Аякс постучал ногтем по экрану телефона. Ему категорически не нравились торопливые завершения сложных разговоров — навевало ассоциации с побегом, а сбегать от трудностей он не привык, но если не уйдёт сейчас, то обязательно опоздает к Дилюку — у них была назначена очередная встреча насчёт бара, и он был отнюдь не так терпим к опозданиям.       Хотя судя по тому, как Люмин уставилась на купюру, вскинув брови, её не особенно волновало то, насколько обрывисто заканчивалась их встреча.       — Я могу и сама за себя заплатить, — с усмешкой пробормотала она.       — Забыла? Это мой месяц, — хмыкнул Аякс, нарочито спрятав руки за спину и отступив на шаг от столика, а потом, когда они встретились взглядами, помахал на прощание: — Но имей в виду, что в следующий раз я закажу себе половину меню! — и развернулся, под её громкий смешок вылетая из кафе — время неумолимо текло, угрожая вскоре начать поджимать, и ему невероятно повезёт, если не попадёт в пробку по дороге.       К собственному удивлению, пока стоял на светофоре, ритмично барабаня пальцами по рулю и покачивая головой в такт играющей музыке, Аякс обнаружил, что после завтрака с Люмин у него не осталось никаких скребущих ощущений внутри, как это бывало раньше. Наоборот, в этот раз он испытывал лёгкость и подъём, будто годами накапливаемый груз одним махом вывалился наружу и перестал оттягивать собой, тесня остальные чувства и органы — пожалуй, впервые за всё время с момента их расставания разговор с Люмин, зайдя на зыбкую территорию темы бывших, нынешних и потенциальных, закончился на спокойной ноте — назвать её приятной можно было лишь с отчаянной натяжкой, но спокойствие и отсутствие придавливающей к земле подавленности, когда хотелось завалиться на заднее сидение машины и остаться там лежать навсегда, было уже значительным продвижением.       Это давало надежду, что со временем они сумеют вовсе перестать цепляться за эту тему, как за застарелую и глубоко вонзённую занозу, и начнут безболезненно обсуждать её, искренне радуясь друг за друга, а едкие замечания и предупреждения отпуская только в случаях, когда действительно будут видны тревожные звоночки.       В бар Аякс добрался впритык к назначенному времени, влетев в его двери минута в минуту — помощница дизайнера, Лайла, уже приехала и размеренно, точно медитировала, раскладывала на барной стойке распечатки с изображениями светильников. С точки зрения Аякса, это была трата времени, сил и денег на печать — ему казалось, что достаточно прошерстить каталог, отобрать понравившееся и выбрать из этого, но у Кавеха, дизайнера, был свой подход, спорить с которым не имело никакого смысла: с первой же встречи и обсуждения стало понятно, что тот ни за что не отойдёт от привычной манеры работать, а Дилюк, наслышанный хвалебных отзывов, не собирался искать другого, так что Аяксу не оставалось ничего иного, кроме как исправно приезжать на все встречи и участвовать в придирчивом переборе образцов напольного покрытия, моделей мебели и краски для отделки фасада.       — Кавеха сегодня снова не будет? — с порога спросил он, бегло заглянув в телефон — ноль уведомлений, и вздох вырвался сам собой.       — Только не говори, что положил на него глаз, — пробормотал совсем рядом Дилюк, незаметно вынырнув сбоку и тем самым заставив Аякса дёрнуться, судорожно хватая подпрыгнувший в воздухе телефон. — Твой вздох, — коротко объяснил он в ответ на растерянный, даже негодующий взгляд, а потом качнул головой в сторону Лайлы и приблизился к ней.       Последовав за ним, Аякс пожал плечами:       — Я не против работать с Лайлой, но в последнее время он часто пропадает — это заставляет волноваться.       — У господина Кавеха небольшие проблемы в семье, — раньше, чем Дилюк успел ответить, прошелестела Лайла, не поднимая глаз от распечаток, которые скрупулёзно поправляла, выравнивая, чтобы лежали ровно как под линейку, строго параллельные друг другу. — Ему очень жаль, что так вышло. Все светильники он выбрал лично и написал комментарии к каждому, — ухватив одну из распечаток, Лайла перевернула её и ткнула пальцем в надписи, испещряющие оборотную сторону бисерной россыпью мелких букв, и к щекам Аякса тут же прилил жар за свои слова, хотя разумной частью себя он и понимал, что едва ли сказал нечто по-настоящему неуместное или оскорбительное.       На этом разговор о Кавехе и его пропажах замялся: Лайла перевернула распечатку обратно и принялась рассказывать о светильниках на каждой из них, вытягивая руку и примеряя их к предполагаемым местам расположения, словно это могло помочь лучше представить, как светильник будет выглядеть в реальности в их баре.       В этом не было ничего увлекательного — с горящими глазами ввязываясь в открытие бара, Аякс представлял себе больше движения: суету летящего на всех порах вперёд ремонта, вплоть до собственноручного втаскивания столов и ввинчивания лампочек, и бессонные ночи мозгового штурма при составлении меню, а на деле оказалось, что оно представляло из себя неспешную возню, вроде сбора бумаг для получения лицензии на продажу алкоголя и ожидания, когда закончатся одни работы — или их переделка, — чтобы приступить к следующим.       Надолго внимания не хватило, и уже на четвёртой распечатке он принялся скользить взглядом по сторонам, чувствуя урчание гордости от осознания, как много они успели сделать с тех пор, как приобрели это место, насквозь пыльное и обшарпанное за несколько лет простоя. В бок незамедлительно прилетел ощутимый тычок, выбив из груди приглушённое «ох», и Аякс возмущённо уставился на Дилюка, чьё лицо сохраняло невозмутимую выглаженность, а взгляд был направлен на очередную распечатку, которую Лайла держала в вытянутой руке, рассказывая о выигрышности этого светильника перед предыдущим. Тихонько цыкнув себе под нос, Аякс постарался последовать его примеру и заново нырнуть всем вниманием в обсуждение светильников — с потолочных успели перейти на настенные, — облокотившись о стойку и подперев голову руками, точно это должно было помочь сосредоточиться, однако снова не удержался дольше нескольких минут и положил перед собой телефон, заглядывая в него — уже чистая машинальность, за которую ему прилетел повторный тычок в бок, и на этот раз Дилюк ещё и хмуро покосился, дёрнув подбородком в немой команде перестать. С неохотой подчинившись, Аякс указал на случайную распечатку со словами, что светильник на ней понравился ему больше всего, и, судя по тому, как моментально Лайла прикусила губу и свела брови, угадал, что Кавех рассматривал этот светильник в последнюю очередь — своего рода план на самый крайний случай, если все остальные внезапно закончатся и не будут изготавливаться даже на заказ за огромные деньги, и Аякс негромко засмеялся, с наигранной виной разведя руками, а потом неосозннано потянулся к телефону, опять проверяя его.       — Ты мог бы сосредоточиться, пожалуйста? — со свистом втянув носом воздух, с подчёркнутой ровностью в голосе произнёс Дилюк, едва повернув голову в его сторону, но взгляд удерживая перед собой, будто опасался, что не сдержится и попросту отберёт у него — и славно, если не отбросит вовсе в дальний угол помещения — телефон, если увидит, с какой задержкой и откровенным усилием над собой Аякс оторвал взгляд от экрана, а затем и вовсе перевернул его вниз, словно это могло быть гарантией, что больше не отвлечётся.       Дилюк был немного старше, но рядом с Аяксом, в особенности в этот момент, возникало стойкое ощущение, что он — взрослый, помимо своей воли вынужденный присматривать за тем, точь-в-точь за ребёнком.       Когда они, наконец, определились в выборе, и Лайла сложила распечатки в портфель, на прощание обещая, что в следующий раз Кавех обязательно должен приехать сам, Аякс выдохнул сразу же, как она ушла, и растёкся туловищем по стойке, прижимаясь щекой к прохладной лакированной поверхности. Ему не терпелось подвинуться ближе к концу ремонта, когда день за днём помещение бара заполнится мебелью и украшениями, и можно будет щёлкнуть пальцами по рядам стаканов, вслушиваясь в стеклянный перезвон, а потом подержать в руках меню, взвешивая тяжесть его всамделишности и пробегаясь взглядом по перечню блюд и напитков, которые сейчас существовали сугубо концептуально, оставленные во многочисленных заметках.       — Надо будет составить объявления о поисках бариста и барменов, — постучав пальцами по стойке, задумчиво пробормотал Дилюк, плавая взглядом по интерьеру бара, точно уже представлял, как и Аякс, то, как те будут шустро скользить за стойкой и между столиками, в дневное время подавая безалкогольные напитки, а ближе к вечеру переключаясь на коктейли и спиртное.       Аякс следом за ним обвёл взглядом помещение. Несмотря на всё своё нетерпение, ему казалось, что приступать к поискам работников всё-таки было рано: совсем недавно закончилась отделка стен и пола, и они только приняли работу плиточников, на которых потратили уйму нервов и времени, не говоря уже о деньгах, пока добились толкового выполнения работы, чтобы кафель в уборных лежал ровно, а не казался плывущим и съезжающим со стен, чем то и дело пробивал Аякса на хихиканье и дурацкие — ненавистные Дилюком — шутки, что выпившие посетители бара приняли бы это за порядок вещей. Сегодня они окончательно определились со светильниками, но нужно было дождаться, пока их привезут, а потом установят, не говоря о том, что заказанная мебель сдвинулась в сроках, задерживаясь с производства, а набор сотрудников будет означать готовность в любой момент открыться и начать работать — по крайней мере, так представлялось Аяксу.       — Ты не думал о том, чтобы позвать Кэйю? — нарочито глядя в сторону и удерживая интонации беззаботными, словно между делом и случайно вспомнив, поинтересовался он.       — Нет, — коротко и твёрдо, как отрезая, ответил Дилюк и перестал барабанить пальцами, вместо этого расправив и припечатав ладонь ко стойке, чем вынудил Аякса невольно вздрогнуть, точно он задел запретную тему, а спустя несколько минут, когда у него уже пропала надежда получить пояснения, прибавил: — Не люблю смешивать рабочие и личные отношения.       — Это так… — Аякс наморщил нос и покрутил рукой, будто надеялся найти в воздухе и схватить на лету нужное слово, которое ощущалось невероятно близко, почти касаясь кончика языка, и в то же время далеко — за гранью видимости и достижимости.       — Зрело? — насмешливо выгнув бровь, подсказал Дилюк, чем заставил Аякса закатить глаза и мстительно фыркнуть:       — Скучно.       Никакой особенной реакции он не ждал, поэтому и не удивился, а тем более не расстроился, когда в ответ Дилюк пожал плечами и потёр шею с таким видом, будто катастрофически устал, и вырвавшийся у него вздох — долгий и по-настоящему тяжёлый — внезапно напомнил о том, что у него, помимо хлопот с открытием бара, вдобавок был груз ответственности за виноградники, которые находились за чертой города и поставляли виноград многим известным брендам, не говоря о маленьком собственном производстве, продукцию с которого они также рассчитывали продавать.       На фоне этого Аякс самому себе показался совершенно свободным и незанятым, и неловкость за то, как отвлекался во время встречи, кольнула грудь — не слишком остро и больно, но определённо неприятно, и он поспешил собраться сам уходить, раз дела по бару на сегодня были окончены.       — И всё-таки перестань таращиться в телефон, как одержимый, — бросил ему вдогонку Дилюк, вынудив споткнуться на ровном месте и вполоборота оглянуться, покаянно усмехаясь скорее защитной реакцией на всколыхнувшийся внутри горячий стыд, чем всамделишно. — Я понимаю, что ты, наверное, ждёшь какое-то невероятно важное сообщение, но то, как ты игнорировал Лайлу всё время, пока она рассказывала про эти дурацкие светильники — это было грубо.       Проведя языком по губам, Аякс развёл руками и хмыкнул, отчаянно пытаясь потушить пожар внутри, разрастающийся с ужасающей скоростью стихийного бедствия и вызывающий отчётливое, как полное погружение в экстремальном кинотеатре, чувство, словно ему снова было семь, а школьная учительница вычитывала в присутствии мамы, которая пришла забрать после уроков:       — Сам же сказал, что они дурацкие, — и покинул бар прежде, чем Дилюк сообразил, какую шпильку выпустить в ответ.       Ещё до того, как Аякс успел добраться до машины, телефон коротко провибрировал — и судорожность, с которой он схватился за тот, подрагивающими от моментально накатившего адреналина пальцами снимая блокировку, оказалось совершенно неоправданной: это было сообщение от Панталоне, где он просил до конца дня вычитать очередной документ, и при виде него — при полномасшатбном осознании того, что это всего лишь поручение по работе — у Аякса вырвался разочарованный вздох. Палец завис было над иконкой приложения, однако в последний момент он передумал и спрятал телефон в понимании, что не сможет удержаться и обязательно полезет проверять, увидел ли парнишка ту утреннюю сторис, а если узнает, что тот просмотрел и всё на этом, то о продуктивности можно будет забыть, сплющившись ощущением, что он делал что-то не так и упускал из вида какую-то важную деталь. Неизвестность в этой ситуации была предпочтительнее, позволяя свободно дышать и двигаться, сосредотачиваясь на сторонних вещах.       Так что Аякс, оказавшись за рулём, уверенно повернул в сторону дома.       Подобные задания были самыми нелюбимыми, вступая в дребезжащий конфликт с его плохой усидчивостью и постоянным стремлением побыстрее начать и, соответственно, побыстрее закончить, в то время как вычитка подразумевала длительный, даже умышленно растянутый кропотливый процесс. С другой стороны, именно с этой целью его и наняли: забрать на себя мелкие и монотонные хлопоты, чтобы Панталоне мог полностью сосредоточиться непосредственно на работе, и платили достаточно, чтобы Аякс мог всерьёз сказать, что ему нравилась его работа, даже если время от времени приходилось торговаться с собой, уговаривая сесть за компьютер и взяться за дело — и всё равно это не было насилием над собой, скорее борьбой с нежеланием прилагать для работы больше усилий, чем это было нужно обыкновенно.       Вернувшись домой, он открыл окно в спальне и, пока компьютер с вкрадчивым гулом просыпался и загружался, заварил кофе, затем налил в стакан воды до краёв и высыпал горсть орехов — вперемешку миндаль, фундук и грецкий — в небольшую мисочку, перенося всё это в спальню и расставляя по столу вокруг компьютера. Это была давняя тактика, собранная из лоскутков мотивационных блогов и многократно отработанная: будучи знакомым с самим собой достаточно подробно, Аякс знал, что одной силы воли не хватит для того, чтобы удержать его за вычиткой от и до, поэтому охотно подхватил идею организовывать своё рабочее место с максимальным комфортом и предусмотрительностью, чтобы было не найти никакого предлога оторваться от работы, сбегая на кухню и забывая впоследствие и про закипевший чайник, и про работу, залипнув взглядом в окно.       Файл открылся, а Аякс выдохнул при виде вдоль и поперёк знакомой формы — за короткий срок работы на Панталоне через него прошло столько подобных бумаг, что они, мерещилось, глубоко врезались в память, что рывком вытащи из постели посреди ночи — и без запинки расскажет первые несколько строк, строго образцовые и одинаковые из документа в документ. Сделав глубокий вдох, он принялся бормотать себе под нос, вчитываясь в каждое слово и знак препинания, и тело тотчас предательски зазудело, порываясь увернуться от этого занятия, требующего всей возможной концентрации внимания, и Аякс, вздохнув, подхватил чашку с кофе, щедро отпивая из неё, а потом не глядя выудил из мисочки орех, забросив его в рот, и на некоторое время ему удалось обмануть себя, продолжая неотрывно вычитывать документ.       И вдруг вздрогнул вибрацией уведомления телефон, отложенный в сторону, но в то же время находящийся на расстоянии вытянутой руки на случай, если произойдёт срочный звонок.       Ещё час назад Аякс подпрыгнул бы на месте и рванулся проверять уведомление, однако сейчас, погружённый в работу, только вслепую потянулся и нажал кнопку разблокировки, отрывая взгляд от компьютера с запозданием в пару секунд и бегло кидая его на экран телефона, рассчитывая в любом случае ответить позже, если только это не было сообщение о чьей-то смерти или пожаре в баре по бестолковости электриков, хотя едва ли они могли уже приехать и приступить.       Сердце замерло в мгновение ока, застыв на полуударе.       Через экран протянулась полоса с уведомлением о лайке от того парнишки на утренней сторис из кафе.       Аякс отчётливо ощущал, как раскрывались на вдохе рёбра, пока он сидел, зависнув пальцами над экраном, а внутри по крупице собиралось чувство, которое было не описать никак иначе: оно было тёплым, даже горячим, растекаясь по груди, точь-в-точь только сваренный и не успевший остыть ни на градус суп, и в то же время холодило руки и ноги до такой степени, что они казались не просто потерявшими чувствительность, а потерянными вовсе. Это было внезапно — сам факт того, что он отреагировал на всего лишь лайк настолько ярко, словно это было сообщение с признанием в любви.       Взгляд нерешительно метнулся в сторону компьютера, где всё также висел, никуда не исчезнув волшебным образом, документ, и Аякс не был уверен, что сможет продолжить работать над ним, когда перед глазами, едва отводил взгляд от телефона, стояло это уведомление, вытесняя собой любые другие мысли. Сделав глубокий вдох и передёрнувшись по-собачьи всем телом, он всё-таки попытался вернуться к работе, однако спустя несколько минут поймал себя на том, что по кругу читал одну и ту же строчку, не понимая при этом ничего из неё, а ногой отстукивал по полу такую бодрую дробь, что не удивился бы, постучись к нему в дверь соседи с возмущениями.       Аякс покусал губу, скосив взгляд в сторону телефона и, ещё раз глубоко вдохнув, пододвинул его к себе, намеренно не беря в руки, а оставляя лежать на столе гарантией, что после сразу же вернётся к работе. Ещё раз посмотрев на лайк — на этот раз в самом приложении — и убедившись, что он реальный, а не привидившийся, Аякс открыл профиль парнишки — всё ещё закрытый, и занёс палец над кнопкой «отправить запрос на подписку», замерев в считанных миллиметрах от неё, колеблясь.       Был ли это намёк, своеобразное приглашение к действию? Или всего лишь случайность, как бывает, когда хочется задержаться на определённой публикации, рассматривая её, а палец соскакивает, и через секунду оказывается, что не только проставил лайк, но и оформил подписку, и сделал денежный перевод, опустошивший счёт до последней моры?       Он мог бы сделать вид, что не заметил, и подождать ещё немного, пока парнишка не созреет сам написать, однако в то же время понимал, что уверенности в том, что тот сделает это, не было ни единой капли.       Однако в то же время Аякс просто-напросто не хотел больше ждать. Ему нужно было движение — перемещение точки по прямой, чтобы наглядно видеть в действиях и событиях и ощущать душой и кожей, когда вся внутренность трепещет от восторга, а волоски встопорщиваются предвкушением новых встреч.       И это всё решило: он тут же нажал на кнопку, отправляя запрос с припиской к нему:       Привет-привет! Я рад, что ты дал о себе знать: > думаю, самое время представиться — меня зовут Аякс       Значок «онлайн» загорелся сразу же, как сообщение отправилось, однако читать его парнишка не спешил, а Аякс с полным осознанием нелепости собственного поведения неотрывно смотрел на их чат. Прежде, чем сообщение оказалось прочитанным, прошло минуты три — и он честно старался не засекать, краем сознания оно отметилось само собой, как бывает, когда ожидание чего-то в крайней степени желанного сокращается до того, что становится перенасыщенным, и терпеть становится невыносимо до готовности промчаться бегом по стенам и потолку, лишь бы высвободить это жаждущее предвкушение и вырваться из тесного оплетения неопределённости. Ещё минуту царило молчание, а потом возникло облачко с точками набора сообщения, которые то прыгали, то исчезали на пару секунд, то снова появлялись, и выглядело, словно парнишка писал огромное полотно текста — на этом рассыпались последние надежды Аякса вернуться к работе, и он, подперев голову рукой, гипнотизировал взглядом экран телефона, дожидаясь сообщения и даже не трудясь выйти из диалога, хотя и понимал, что, оказавшись моментально прочитанным, это выдаст его нетерпение.       С другой стороны, та скорость, с которой он бросился писать сам, стоило увидеть лайк, уже это сделала.       Сообщение выскочило перед глазами, и в груди моментально ёкнуло с такой силой, что ладонь невольно метнулась к ней, потирая занывшую середину, а потом Аякс сделал глубокий вдох и вчитался в него, оказавшееся лаконичным:       Если под «дал о себе знать» ты имеешь в виду тот лайк, то он вышел случайным.       Точка в самом конце сообщения припечатала — в буквальности приклеевшись к ней взглядом, Аякс сглотнул и неопределённо повёл пальцами над экраном, хотя в голове воцарилась абсолютная тишина, а лицо — щёки, скулы, лоб — опалило стыдливым огнём. Это был позор — единственно слово, которое пронеслось в голове и застучало в ней, отдавалась многократным эхом, и чем дольше Аякс сидел, таращась на сообщение, тем сильнее это осознавал — и тем громче это слово звучало в его голове, стремительно разбухая и становясь таким гигантским, что оттесняло его самого на задний план, в самый дальний закуток собственного сознания, заставляя смотреть на себя со стороны и сгорать заживо от осознания, как по-дурацки он поступил, моментально отреагировав на малейшее внимание от этого парнишки, голодно набросившись на него и тем самым выкладывая на стол веер из карт, на каждой из которых жирным шрифтом можно было прочесть: «Я очень ждал».       Он погрузился в эти чувства, медленно вываривающиеся внутри, настолько глубоко, что не заметил, как парнишка снова начал печатать, и встрепенулся, возвращаясь в реальность, только после того, как внимание дёрнуло следующее сообщение:       Скарамучча.       Моргнув и нахмурившись, Аякс провёл по нему глазами ещё раз, затем шевельнул губами, беззвучно повторяя, и сделал глубокий шелестящий вдох, когда, наконец, до него дошло, что это имя — и во второй раз прокатил его по языку в разы медленнее, невольно расплываясь в улыбке, когда вверх по телу, через живот и грудь, толкаясь в макушку, поднялся трепет, пружинистый и распирающий, как выжимка солнечного света, которую никак не засунуть обратно, и остаётся только пережить, вслушиваясь во все оттенки испытываемых при этом ощущений.       При встрече в кофейне парнишка — Скарамучча — не показался болтливым, однако в переписке повёл — по крайней мере, пока Аякс силился собраться с мыслями и выдавить из себя что-то, помимо вытерых слов о том, как ему приятно познакомиться, или что у него красивое имя, Скарамучча прислал и третье сообщение:       Спасибо за кофе. Это было мило, но не стоило так заморачиваться.       С губ само собой сорвалось вслух: «Оу». Подхватив телефон, Аякс откинулся на спинку стула и съехал вниз по ней, а мысли заскакали, сорвавшись в оголтелый галоп, точно, застряв где-то в извилистых дорожках мозга, никак не могли вырваться, а теперь разом вывались все сразу в голову, с гулом заполонив её.       Ему было неприятно, а забирал из вежливости?       Зачем тогда спрашивал про контакты?       Для чего тогда каждый день заходил к нему на аккаунты, просматривая публикации сразу же, стоило им появиться, будто включил уведомления и караулил?       К чему было называть своё имя, если сейчас хотел попросить отвязаться?       Аякс зажмурился и накрыл лицо ладонью, надавливая кончиками пальцев на глаза, чтобы в ушах затрещало, как у барахлящего телевизора. Мыслей всегда было слишком много, и они суетились, сталкиваясь друг с другом и замысловато перекручиваясь, постоянно, не успокаиваясь даже на ночь, и в ситуациях, вроде этой, срывались со всяких цепей, превращаясь в сумасшедший бардак, в котором с трудом можно было разобраться, а зачастую и попросту невозможно, и поднимая весь осадок тревоги, самокритичности и неуверенности.       Судорожно облизнув губы, он снова взглянул на экран, перечитывая сообщение и стараясь при этом отстраниться от самого себя, словно никаких чувств не существовало вовсе — лишь сухая фактичность написанного без попыток угадать то, что было за ним.       Я и не заморачивался — мне было приятно сделать это для тебя <З       Писать совсем без смайликов Аякс не умел, потому что сообщения тотчас становились отстранёнными, точно написанными чужой рукой, и всё-таки, как только отправил, сразу раскаялся: должно быть, для Скарамуччи, который писал строго и лаконично, проставляя знаки препинания вплоть до этой самой пугающей последней точки, это выглядело нелепо и неуместно — не исключено, что и вовсе оскорбительно, потому что отправлять сердечки — это про близких людей или хотя бы приятелей, но никак не про незнакомцев и даже не про едва представленных.       Запустив ладонь в волосы, Аякс навис над телефоном, ввинчиваясь взглядом в экран, где Скарамучча прочёл сообщение с заминкой в пару мгновений и молчал, ни разу не обозначив, что печатает ответ. Он сам не заметил, как сжал пальцы, стискивая и до боли оттягивая пряди — о работе и думать забыл, позволив вниманию целиком сосредоточиться на переписке: Скарамучча прочёл это сообщение также быстро, как Аякс читал его, и диалог замер, никак не шевелясь с его стороны, а когда зашевелился — перед глазами запрыгали знакомые точки, — то померещилось, что кровь отхлынула со всего тела, собравшись глубоко внутри и затаившись, а там, где она должна была быть, наступило сверхскоростное заледенение. Подобное он последний раз испытывал ещё в школьном возрасте, когда позволил Люмин и Итэру затащить себя в парк аттракционов, хотя знал, что с детства не переносил их — аттракционы, — а потом полчаса сидел, мелово-белоснежней, на скамейке и боялся даже глоток воды сделать, чтобы не вывернуться наизнанку.       Это всё произошло за считанные секунды, пока Скарамучча печатал размазывающее своей краткостью:       Спасибо.       И Аякс не имел ни малейшего понятия, что ответить на это, зато чётко понимал, что не хотел завершать диалог, сколько бы здравый смысл не твердил, что для начала этого достаточно. Они не знали друг о друге ровным счётом ничего, чтобы запросто начать болтать, а напирать вопросами Аякс не собирался, чтобы не стать навязчивым, хотя они закрутились у него на языке непрерывным жадным потоком: кем он работал? или ещё учился? как давно начал ходить к Чжун Ли? почему начал курить? есть ли у него девушка или парень?       С протяжным мученическим стоном Аякс сложил руки на столе перед телефоном и уронил на них голову, зажмурившись.       На сеанс к Чжун Ли, назначенный на следующий день, он опоздал ещё в тот момент, когда крутился вокруг здания, выискивая взглядом свободное место для парковки и чертыхаясь в полный голос на каждую встречную или пристроившуюся позади машины, которые окончательно лишали и без того ограниченной манёвренности. Минуты сменяли одну за другой безо всякой пощады и чуткости к мысленным мольбам притормозить, и Аякс, то и дело бросая взгляд на часы, закипал всё сильнее, готовый припарковаться в первом попавшемся вместе — и именно так он и сделал, когда опоздание перевалило за пять минут, означая, что ещё столько же — и сеанс отменится, в то время как у него скопилось и правда много всего, что хотелось обсудить, разобрав на детали до основания. Выскочив из машины, он влетел в здание, безостановочно тыкая пальцем кнопку вызова лифта, точно таким образом мог заставить его ехать быстрее, а потом также судорожно вдавливал кнопку закрытия дверей, когда те с заминкой неспешно сдвинулись с места, смыкаясь.       Нужно было изо всех сил удержать мысли, упруго отскакивающие от стенок черепа, как мячики, чтобы донести до кабинета, не уронив по дороге ни одну из них, и по коридору от лифта Аякс не то что пробежал — проскользил, врезаясь кулаком в дверь, словно был коллектором, а не клиентом, однако на лице Чжун Ли, когда он открыл, не читалось ни капли изумления или недовольства. Мягко улыбнувшись, он приветственно кивнул и посторонился, приглашая Аякса зайти, и терпеливо дождался, пока тот разделся, расплатился и рухнул в кресло, запыхано выдохнув и лишь теперь обнаружив, что всё тело горело от спешки.       — Как дела с нашей темой? — с обыкновенной любезностью, ничем не выдавая раздражения, хотя должен бы злиться за опоздание, поинтересовался Чжун Ли и тут же уточнил, когда встретил растерянный взгляд Аякса, который мысленно ещё витал у машины в попытке вспомнить, можно ли парковаться там, или по выходу его встретит штраф на лобовом стекле. — Ты рассказывал, что хочешь познакомиться с одним человеком. Получилось?       Перед глазами, как зажатые кнопкой быстрой перемотки, пронеслись воспоминания о прошлых сеансах: как он рассказывал, в моменте каждого слова мучительно умирая от самого факта признания своей слабости, что всего лишь пересечься, ещё раз увидев Скарамуччу, ему оказалось недостаточно, а затем также оказалось недостаточно один раз купить ему кофе, и говорить обо всём этом было настолько стыдно, словно Аякс тем самым подводил Чжун Ли и спускал к нулям всю их работу, ведь он снова хватался за случайного человека в абсурдной убеждённости, что на этот раз всё иначе, и он действительно увлечён и заинтересован и постарается выстроить взаимоотношения с самого начала правильно, не отвлекаясь и не распыляясь.       — Ну, я познакомился, — выдавил Аякс, хмыкнув и проведя ладонями по подлокотникам кресла — стало щекотно, и вверх по рукам пробежала слабая дрожь. — Мы даже обменялись контактами и немного… попереписывались. Думаю, что я хотел бы познакомиться ещё ближе, — на этих словах голос начал ржаветь, надламываясь, заедая и дребезжа, потому что вспомнилась неоднозначность, окутывавшая их переписку густой дымкой, от которой начинало до слёз першить в горле. Если задуматься, максимально отстраняясь и смотря на ситуацию со стороны, то Скарамучча не сказал ничего грубого или резкого и исправно отвечал на сообщения Аякса, пускай и немногословно, но это было его чертой, если судить по их короткой встрече и по манере писать, и всё-таки даже попытка трезво взглянуть не успокаивала — мысль о собственной навязчивости продолжала маячить сбоку сознания, и становилось тошно.       Это делало слова Люмин про то, что он цеплялся за кого попало, такими выпуклыми и весомыми, что ими можно было огреть по затылку и запросто убить.       — Хорошо, — кивнул Чжун Ли, и его губы тронула мягкая улыбка, скорее её легчайшая полупрозрачная тень. После этого повисло молчание, которое он не спешил заполнить, а просто смотрел на Аякса, ёрзающего в кресле, то поджимая ноги под себя, то спуская на пол, чтобы не чувствовать себя насекомым, застывающим в воздухе, как в янтаре. Тишина давила на уши, но придумать, что сказать, лишь бы её разбавить, ему тоже не удавалось, и выдох вышел по-настоящему признательным, когда Чжун Ли, прищурившись, метко спросил: — Или что-то не так?       — Да не то чтобы, — Аякс повёл плечом, не решаясь озвучить весь тот перепутанный клубок из мыслей и эмоций, который собрался в нём за прошедшие между сеансами дни. — Просто это так… неловко, знаете, когда только-только знакомишься с кем-то, — проведя языком по губам и сглотнув, он качнул головой в стол и улыбнулся: — Можно воды?       Это было чем-то сродни условного знака: Аякс всегда просил воды, когда хотел заговорить на заранее выбранную тему, но не мог собраться ни с силами, ни с мыслями, и тогда, спрятавшись за кружкой с нелепым рисунком, как будто сделанным детской рукой, прикрывал глаза и жадно осушал её до последней капли. Глоток за глотком — длинные и громкие, что и сам моментами беспокоился, не подавится ли, но этого не происходило, а Чжун Ли не возражал — в этот раз он ровно также, как и обычно, кивнул и встал, перемещаясь между шкафом, доставая кружку, и своим столом, наливая воду из увесистой бутылки, которую поднимал с лёгкостью, словно та ничего не весила. Слова благодарности едва слышно сорвались с губ, когда Аякс перехватил протянутую кружку, однако отпить из неё не смог — вместо этого обхватил обеими ладонями и поставил на колени, всматриваясь в то, как в поверхности воды отражался потолок, прежде чем пробормотал, не чувствуя ни единого звука, точно говорил кто-то посторонний:       — А ещё мне кажется, что все вокруг против того, чтобы я знакомился с ним поближе. Все считают это… ошибкой? Ну, знаете, все же в курсе того, как я легко влюбляюсь. Симпатизирую, — лицо передёрнуло усмешкой, которая больше напоминала судорогу, а поднять голову, встречаясь глазами, не хватало выдержки, так что Аякс предпочёл продолжить с преувеличенным интересом рассматривать кружку. — Так что говорят, что я влюбляюсь, в кого попало, — последние слова вышли выплюнутыми, пронзительно загорчив на языке.       Чжун Ли в ответ покачал головой и закинул ногу на ногу, сцепив пальцы в замок на колене — корпус тела качнулся при этом немного вперёд, а Аяксу захотелось, наоборот, вжаться в спинку своего кресла, возвращая дистанцию между ними, словно это сделало бы его незаметным и не попадающим под пристальный изучающий взгляд.       — Кто входит в понятие «все», Аякс? Перечисли поимённо людей, которые напрямую высказались против твоего интереса к этому человеку, — попросил Чжун Ли, склонив голову к плечу, а Аякс увёл взгляд в сторону и нахмурился, мысленно перебирая окружающих его людей, прикасаясь к образу каждого из них с боязливостью, словно стоило указать не на того — и тот моментально узнает, после чего их отношения будут вдрызг разрушены рассыпавшимся карточным домиком. По сути — а быть честным в такой момент даже с самим собой давалось тяжело — никто в действительности не говорил, что он совершает ошибку конкретно в выборе Скарамуччи, о котором он и не распространялся-то особо никому, кроме Кэйи. — Семья? Друзья? — не выдержал протянутости паузы и подбросил подсказку Чжун Ли, до того смягчившись в интонациях, что в них можно было начать вязнуть, плавно проваливаясь по самую макушку, как в карамели.       — Подруга, — вытянув шею и старательно сглотнув вязкий и липкий комок в горле, выдавил из себя Аякс, чувствуя, как буквы застрявшей зубной нитью вытягивались из него, с мучительным скрипом и натяжной болью в дёснах раздвигая собой зубы. Всякий раз, когда речь на сеансах заходила о Люмин, внутри всё переклинивало и начинало оглушительно скрипеть сопротивлением подтверждать, что она нередко становилась причиной его колебаний и переживаний, и с языка так и рвались заверения, что она ни при чём и не оказывала на него такое сильное влияние, как могло показаться.       Даже если казалось самому Аяксу.       — Люмин? — приподнял бровь Чжун Ли, а когда увидел судорожный кивок, то и сам кивнул, словно мысленно поставил галочку напротив известного ему одному пункта, после чего продолжил: — Есть ещё кто-то или только она?       Это напоминало врачебный опрос, когда терпеливо уточнялся каждый симптом по перечню, а стоило на мгновение засомневаться в собственном ответе, как он тут же становился ещё пристрастнее, забираясь в такие детали, что с трудом удавалось сообразить ответ — именно так чувствовал себя Аякс, как только Чжун Ли начинал подробно расспрашивать, разбирая ситуации или чувства до самого основания.       Пожевав губу, он пожал плечами, сам же в своих интонациях уловив больше неуверенности, чем утверждения:       — Ну, мой деловой партнёр раздражается от того, что я постоянно проверяю телефон в ожидании сообщений от того человека.       — А он раздражается именно из-за твоего интереса к этому человеку или из-за того, что ты постоянно отвлекаешься на телефон? — смешок не прозвучал, но казался отчётливо звучащим позади слов, когда Чжун Ли наклонил голову, точно он был взрослым, а Аякс — ребёнком, которому пытались заглянуть в лицо в поисках написанного прямиком на нём признания в шалости.       — А? — вырвалось непроизвольно, настолько внезапно, что Аякс мигом вскинул руку и прикрыл рот ладонью, часто моргая. Мысль была простая до абсурдного, такой лежащей на поверхности, в буквальности под самым носом, что не ткнуться в неё — это надо было умудриться, и Аякс именно это и сделал, а теперь в нём, распирая рёбра, поднималось отрицание, потому что не может быть настолько просто и настолько по-дурацки. — Это звучит логично, — сделав над собой усилие, сглотнул он, после чего негромко засмеялся и покачал головой, разводя руками: — Теперь я чувствую себя кошмарно глупо, что накрутил себя.       — Что ж, жизнь состоит из глупостей, — впервые за всё их знакомство улыбка на лице Чжун Ли стала широкой и такой откровенной, сверкнув на секунду зубами и обозначив глубокие морщинки возле рта, что Аякс замер, распахнув глаза и по-настоящему засмотревшись. — Не могу сказать, хорошо это или плохо — просто факт. Но, если тебе от этого станет легче, скажу, что я не считаю глупыми ни тебя, ни твои чувства, ни то, о чём ты рассказываешь. Я здесь для того, чтобы помочь тебе разобраться во всём, что ты сочтёшь нужным, — и он замолчал, опустив взгляд и мазнув им по полу, чтобы после потереть кончиками пальцев лоб и через паузу добавить: — Я не думаю, что ты совершаешь ошибку — если тебе всё-таки нужно услышать моё мнение, — потому что это твоё желание. Тебя ведь никто не заставляет, правда? Ты взрослый человек, который в состоянии отвечать за свои действия, и ни я, ни Люмин, ни твои родители — никто не может за тебя понять, поступаешь ты правильно или нет. Или чего ты на самом деле хочешь. Нужно ли тебе то, чего ты хочешь. И даже если с чужой точки зрения это неправильно, не нужно или ещё какое-то «не», то это совершенно точно не значит, что это «не» соотносится с тобой — твоими чувствами, твоими потребностями, твоими взглядами. Понимаешь, о чём я?       Аякс одновременно и понимал, и абсолютно не улавливал. Это был тот день, когда ему нестерпимо хотелось взять Чжун Ли за плечи и встряхнуть, вынуждая, вопреки профессиональной этике и прочим дурацким придумкам, выплюнуть ответ, как ему следовало поступать или рассматривать собственные порывы и поступки — даже этого было бы, мерещилось, достаточно для того, чтобы терзания стали разъедать изнутри немного меньше. Но они оба знали, что Аякс этого не сделал бы — и откуда-то у него была уверенность, что Чжун Ли было известно, о чём он думал в это мгновение, сведя брови и наморщив лоб, пока мозг изо всех сил старался прожевать и поглотить, впитывая до мельчайшей частицы, услышанное.       Собственный голос, когда он решился заговорить, зазвучал туго, и даже в груди, горле, челюсти, языке и губах чувствовалось натяжение, как в старой резине — утеряна всякая гибкость, а поверхность идёт сетью мелких трещин, предупреждая, что если потянуть ещё немного, то попросту лопнет и разорвётся:       — Тогда в чём дело? — пробормотал Аякс, выталкивая из себя слова и уходя в почти беззвучный шёпот. — Я… то есть… — в мгновение, когда его губы сами собой растянулись в улыбке, челюсти в противовес омертвели и заскрипели, а в кистях — в особенности в костяшках — собралось нестерпимо зудящее желание заехать размашистым ударом самому себе по лицу, потому что он терпеть не мог эту привычку невпопад улыбаться, как будто это должно было заранее сгладить любые шероховатости. — Если предположить, что я себя накрутил, а неодобрение Люмин — это только её проблема, то почему меня оно меня задевает? Почему думаю об этом и как будто… сомневаюсь в своих желаниях и решениях?       — А вот это ты мне должен сказать, — произнёс Чжун Ли с искренним интересом, почти весельем, чем вызвал у Аякса ещё больше растерянности. Подняв взгляд, он встретился им с Чжун Ли и оцепенел, заворожённо всматриваясь в него, как если бы был шанс отыскать за чужими зрачками ответ. — Почему тебя так сильно задевает её неодобрение, Аякс? — вкрадчиво повторил тот, сузив глаза, как будто знал, что, произнесённый его губами, этот вопрос приобретал другие оттенки и перераспределял вес по моментально сместившимся акцентам. — Может быть, Люмин права, и ты сам считаешь, что цепляешься за кого попало, а на самом деле оно тебе не надо, поэтому её слова тебя и задевают? Может быть, ты не хочешь сближаться с этим человеком, а хочешь в принципе сблизиться с кем-то, но боишься признать это как правду, ведь таких людей принято осуждать? А, может, тебе, наоборот, очень сильно хочется сблизиться с ним, но так страшно снова промахнуться, что ты хочешь переложить ответственность этого выбора на кого-то другого — на меня, на Люмин, на своего делового партнёра?       Слова врезались в кожу со звоном хлёстких пощёчин, оглушая и оставляя за собой полыхающий след, похожий на ожог: в моменте боль не ощутима, зато потом начинает распаляться и ныть, но тронуть — значит сделать себе ещё больнее, а если не трогать, то всё равно будет болеть. Кадык дёрнулся, и слюна вязко скатилась по гортани. Пускай Аякс не был фактически прикован к креслу и понимал головой, что в любую секунду волен встать или попросту зажать уши ладонями, он всё равно чувствовал себя обездвижено и не мог толком вздохнуть, вздрагивая под градом не столько вопросов, сколько замаскированных утверждений, впечатывающихся в кожу, в сознание, в душу, и только одно из них, даже если не озвученное губами Чжун Ли, но сложившееся в голове у Аякса, должно было остаться оттиском.       Это были слова, призванные загнать в угол, выхода из которого, кроме как найти ответ, не было — разве что просидеть в нём вечность, сгнивая в удушливой неопределённости.       — Я не требую от тебя ответа прямо сейчас, — выдохнул Чжун Ли, как прочитав его мысли, и переплёл между собой пальцы, прижав их к подбородку в почти молитвенном жесте. — Вернее, я в принципе не требую от тебя ответа, но будет здорово, если у тебя получится найти его для самого себя. Думаю, тогда тебе точно станет немного проще разобраться и перестать так мучаться. В конце концов, люди ищут близости для того, чтобы быть счастливыми, а не страдать, правда?       Он редко говорил что-то глобально новое. В основном всё, что срывалось с его губ, было знакомым, неоднократно увиденное или услышанное, но произнесённое вслух и непосредственно обращённое к Аяксу, приобретало раньше не ощущаемые вес и объём, а ещё цвета и тени, переставая быть сухими и отшлифовано-вылизанными репликами из блогов.       При всей своей любви к ехидству и ввязыванию в споры, подобрать возражения не получилось, так что он с паузой кивнул, смущённо прикусывая щёки при виде покровительственной, напоминающей родительскую, улыбке на лице Чжун Ли.       Выйдя из кабинета, Аякс плавно, всей стопой наступая на пол и ощущая каждый свой шаг, прошёлся до середины коридора, а затем резко остановился, уставившись застывшим взглядом перед собой. Сеанс вышел… странным. И будь сейчас рядом Чжун Ли, то он обязательно вцепился бы в это слово, попросив расшифровать его, окружив ассоциациями, чтобы дальше поочерёдно расплести каждую из них на отдельные нити, добираясь до обнажённой глубины этого чувства, обязательно имеющего определённое имя.       Возможно, дело было в том, что Чжун Ли упрямо не давал ему чётких ответов и не предлагал решений, вынуждая самостоятельно выбирать, что являлось истиной, и временами осознание этого факта, что настоящее положение дел всегда было исключительно определением этого самим Аякса, сводило с ума.       — Правда ли мне нужно это близкое знакомство? — вполголоса спросил он сам себя и нахмурился, прислушиваясь к тому, как слова призрачно замерли в воздухе, повторяясь в ушах, а дальше хмыкнул и покачал головой, возобновив движение по коридору — медленные и вдумчивые шаги, словно любой из них мог неожиданно привести к ответу, который трепетал у основания горла, но вытолкнуть его из себя Аякс никак не осмеливался, в глубине души всегда считая себя по умолчанию неправым, из-за чего и цеплялся о чужие слова — осуждение, непрошеное мнение и советы, — как о репейник.       В то же время никто не принуждал его определяться сию секунду, даже самому с собой.       День рождения Тевкра всегда праздновался размашистее прочих — младший ребёнок, к моменту рождения которого родители выбрались из шаткого положения вечной нехватки денег и попросту раздобрели, изрядно потеряв в строгости, которую в полной мере испытал на себе Аякс, будучи самым старшим, и даже Тоня с Антоном успели застать. Весь день был расписан в действительности по минутам, и если ту его часть, что была посвящена празднованию с одноклассниками Тевкра, можно было пропустить, заверив маму, что тот уже перешёл в возраст, когда присутствие семейных скорее смущает, чем поддерживает, то вечернее застолье дома было обязательным пунктом, и ради него пришлось отпрашиваться с работы, напрягаясь в руках до окаменения, лишь бы не задрожали, когда Аякс клал на стол Панталоне собравшуюся корреспонденцию, как бы между делом уточняя, может ли он уйти пораньше. В чужих глазах, по-настоящему посторонних, когда человек не имел отношения к семейной компании, так что и Аякса воспринимал случайным человеком, хотелось показывать себя с наилучшей стороны, то есть быть тем, кто никогда не путал даты и время запланированных встреч и вовремя напоминал о них, с первого раза печатал документы без единой ошибки, никогда не забывал добавить молоко в чай для Панталоне и самостоятельно решал неувязки вроде привоза товара не по тому адресу.       Хотелось быть лучшим и одобренным в глазах того, кто не боялся обидеть и тем самым разрушить взаимоотношения.       Едва получив разрешение, Аякс вылетел из офиса, наспех выключив рабочий компьютер и приведя стол в пристойный вид, чтобы Арлекино — вторая ассистентка, взявшая его в первые дни под своё жёсткое крыло — завтра не писала ему пугающие своей холодностью и сдержанностью сообщения с обещаниями при встрече неиронично ткнуть носом в каждый предмет, лежащий не на своём месте. У него был ровно час на то, чтобы заехать в цветочный за букетом для мамы — пышное собрание роз, едва удержимаемых целофаном и ленточкой — и успеть в пункт доставки за подарком, приехавшим впритык ко сроку, тем самым успев прибавить Аяксу седой волос при мысли, что пришлось бы носиться по городу в поисках другого подарка, подбирать которые из года в год становилось задачей всё более сложной, точно младшие сговорились увлекаться только самыми узкими и специфичными вещами, чтобы выбор подарка для них обязательно был квестом по городу и дальним страницам поисковика. Из всех гостей он приехал последним, так что на голову с порога обрушились голоса, которые перебивали друг друга и сплетались воедино, становясь едва различимыми, точно переваренная каша, когда крупинки теряли очертания и сливались в единую нераздельную массу. К губам мгновенно прилипла вежливая улыбка, когда полузнакомые люди, то ли родственники, то ли такие хорошие друзья семьи, что почти перешли в их категорию, выглянувшие в коридор, восхищённо вздохнули и запричитали при виде букета, который Аякс вручил маме — и этот момент под пересечением множества посторонних взглядов, стал неловким, что во время объятий захотелось зарыться ей носом в шею и замереть так, прячась от чужого внимания, которое липло к коже, вызывая моментальный зуд, и его хотелось тотчас смыть, оттираясь до крови мочалкой.       В том, чтобы в собственном доме, в стенах которого вырос, ощущать себя неуместным и лишним, было нечто неправильное, но именно так чувствовал себя Аякс в присутствии всех этих людей, которое скомкало и измазало даже момент вручения подарка Тевкру: внезапно захотелось прижать к груди коробочку, которую бережно перевязала лентой по его просьбе девушка в первом попавшемся магазине подарков и упаковки, и предложить отдать её позже, когда все сядут за стол, и весь шум и любопытство соберутся в гостиной, чтобы осталось пространство вручить, приобняв и потрепав по волосам, наедине и вне свидетельства чужих глазах, которые, мерещилось, разрывали на куски своим пристальным рассматриванием, однако эти же взгляды подталкивали не медлить, как и Тевкр ещё был ребёнком, чтобы понять и согласиться подождать, так что Аякс проглотил свои чувства и широко улыбнулся, протягивая подарок. Тевкр издал восторженный писк, показывая коробочку Антону и Тоне, которые крутились рядом с такой заинтересованностью, точно это был и их день рождения, а мама выдохнула, с благодарностью сжав Аяксу руку, потому что серия фигурок роботов, которую Тевкр собирал с поразительным упорством уже на протяжении двух лет, облегчала выбор подарка, но в то же время вставала в копеечку, стоило выйти новой; одновременно пара родственников — самые приятные из всех — одобрительно кивали, слушая захлёбывающийся рассказ о том, что это за робот, а несколько других обожгли слух перемежающимися вздохами, что подарок мог бы быть и толковее — вроде книги или пазла или набора для резьбы, то есть что угодно, кроме того, что непосредственно хотел Тевкр, раз оно не попадало в понятие «полезного».       Вечер обещал быть долгим до бесконечности.       Хлопнула, выпрыгивая из бутылочного горлышка, пробка, и шампанское разлилось по бокам, а тарелки заскользили кругом и по всем возможным диагоналям, передаваемые из рук в руки, и на этот короткий период все разговоры свелись исключительно к просьбам подать какую-то из них, и похвалам в сторону мамы, от которых она отмахивалась, точно боялась пустить внутрь себя, и несколько раз Аякс порывался вклиниться с заверениями, что она себя принижает, но его тут же перебивали — женщина, сидящая ровно напротив мамы, пустилась в воспоминания о том, как они добывали рецепт салата у повара в одном кафе, потом мужчина рядом с ней отказался от предложенных отцом бутербродов и рассказал катастрофически длинную и перенасыщенную деталями историю, как однажды отравился подобными, и даже попытку спросить у Тони, что ей подать, у Аякса отобрали, когда бойкая женщина — кажется, из числа друзей, а не родственников — влезла между его слов и без разрешения плюхнула ей на тарелку котлету, уговаривая попробовать, хотя Тоня терпеть их не могла.       Каждый короткий приезд домой заставлял Аякса чувствовать себя немного надорванным в неуспевании уделять внимание каждому и тем более — получать его в ответ, но оно не шло ни в какое сравнение с подобными семейными праздниками, когда мгновение, чтобы обратиться к кому-то, приходилось вылавливать и попросту выдёргивать, втискиваясь клином между чужими незамолкающими репликами.       Аякс щёлкнул пальцами по бокалу — и тут же со смехом поднял руки, точь-в-точь пойманным с поличным преступник, под моментально брошенным в его сторону взглядом мамы, полным негодования. К праздничной посуде в их семье относились с трепетом, точно это были бесценные религиозные артефакты, и даже ему — старшему из всех детей — только недавно разрешили помогать доставать её из шкафа и расставлять, а выносить из-за стола строго-настрого запрещалось, потому что больше такую посуду, привезённую ещё дедушкой с бабушкой из-за границы, было не достать, хотя Аякс слабо в это верил, будучи искренне убеждённым, что при желании можно отыскать всё, что угодно — другой вопрос, если для этого придётся переплачивать за бережную перевозку с другого конца света.       К этому моменту младшие уже улизнули к себе, и даже из-за закрытой двери было слышно их хихиканье и восторженные восклицания, обозначающие распаковку подарков, и Аякс с огромным удовольствием составил бы им компанию вместо того, чтобы сидеть с родителями и родственниками, которых только по праздникам — и то не ежегодно — и видит, каждый раз вынужденный заново вспоминать, кто из них кто, от имён до уровня родства, но уйти означало обречь себя на укоры в будущем, когда на следующий день мама осторожно по телефону заикнётся, что он слишком мало посидел с ними, а затем позвонит отец, в полный голос вздыхая и сокрушаясь, что Аякс и так не бывает дома, а тут и на празднике не сумел высидеть с родителями.       Хотя не то чтобы его присутствие было действительно необходимо — родители с родственниками общались между собой, почти не обращаясь к нему, не считая пары раз, когда отец выбрасывал шпильку насчёт того, что Аякс оставил семейную компанию ради невнятных перспектив, а родственники окликали его, чтобы в сотый раз переспросить, чем он занимается и зарабатывает.       Подхватив бокал, Аякс спрятал в нём нос, отпивая шампанское, которое тянул на протяжении всего вечера, вскидывая руку и прикрывая его всякий раз, когда кто-то тянулся подлить. Выпивать в кругу семьи он не особенно любил, потому что тогда обострялись и стремительно теряли в защищённости чувства — и в буквальности каждое слово, что срывалось с чужих губ, становилось размашистым ударом молотка по оголённому вплоть до фантомного отсутствия кожи телу, вынуждая вздрагивать и прикрывать глаза, приказывая себе дышать, как учил Чжун Ли, лишь бы не наступить на привычные грабли, ввязываясь в очередной спор, из которого Аякс никогда не выйдет победителем, потому что младше всех присутствующих за столом взрослых — и оттого по умолчанию глупый и неопытный, не заслуживающий быть признанным правым или имеющим право.       Рука сама собой потянулась расстегнуть пуговицу на рубашке — в гостиной стало душно, и она начала чрезмерно давить на горло, словно петля, однако легче не стало, и тогда, отставив бокал, Аякс скользнул взглядом в сторону балконной двери, размышляя считанные мгновения, потому что одной фантазии о прохладном ночном воздухе хватило, чтобы подняться.       — Ты куда? — сразу же вскинулась мама, поймав его за локоть, и свела брови, встревоженно заглядывая в лицо, как предполагала, что он воспользуется её увлечённостью гостями и тихонько ускользнёт из квартиры, хотя выпивал, так что не мог сесть за руль, да и попросту обещал остаться на ночь, словно бы взрослой жизни никогда не случалось, а впереди маячили только выпускные экзамены в школе, за гранью которой был виден сплошной туман из неизвестности, и единственной путеводной нитью служили только родительские наставления, советы и распоряжения.       — Хочу подышать, а то голова разболелась, — улыбнулся Аякс и мягко высвободил локоть, выбираясь из-за стола со всей осторожностью, чтобы не опрокинуть нечаянно чей-нибудь бокал, и выскальзывая на балкон.       Насчёт головной боли он соврал, хотя опьянение и правда наступило: изнутри тело наполнилось воздушностью, подпружинивающей лёгкостью, будто стоило слишком резко повернуться или уверенно шагнуть — и взлетит, ударяясь макушкой о потолок, и в то же время оно казалось неповоротливым и неподъёмным, точно сама кожа отяжелела и стала такой плотной, что контуры тела отчётливо ощущались — и казались чужеродными.       На самом деле, Аяксу было необходимо продышаться после повторяющихся вздохов по поводу его ухода из семейной компании, словно это была трагедия древнетейватских масштабов, укоров в сторону редких приездов домой, хотя никто из цокающих родственников и понятия не имел о том, как часто он приезжал, и постоянных напоминаниях о Люмин («А как поживает та чудесная девушка? О, вы так и не сошлись? Какая жалость — вы были очень гармоничной парой»). Должно быть, в их глазах это всё представлялось крайней степенью вовлечённости и заинтересованности, но у Аякса в ушах стояло беспрерывно шуршащим, как потрескивание безнадёжно старого телевизора, шумом, от которого только путались и смешивались в неразборчивый гудящий клубок мысли, а в груди собирался осадок, что мутило до тошноты.       На балконе было откровенно стыло, так что уже спустя пару секунд Аякса начало поколачивать, и ощущалось странно: изнутри всё горело, а голова казалась воздушной от шампанского, и холод не льнул к коже, чтобы его чувствовать, однако тело само по себе тряслось — неподконтрольное, непослушное, внезапное ставшее чужеродным, так что казалось, что он смотрел на себя со стороны. Пронизывающего ночного воздуха было недостаточно, чтобы подчистую выветрить из головы густой туман шампанского, но мысли стали отчётливее, а взгляд перестал плыть, не способный ни на чём сосредоточиться, и Аякс, обняв себя за плечи, щурился, всматриваясь в тёмные силуэты редких прохожих, пересекающих двор спешным сбивчивым шагом, точно ещё немного — и упадут, пропахивая носом асфальт.       Даже из-за закрытой двери балкона были слышны взрывы смеха в гостиной.       Прикрыв глаза, Аякс переминулся с ноги на ногу — стылость начинала проникать под одежду, покалывая кожу, стремительно покрывающуюся мурашками, но возвращаться в квартиру он не собирался до последнего, пока в ушах не начнёт звенеть от дробного постукивания зубов.       Пальцы почти полностью потеряли чувствительность и гибкость, когда Аякс сунул руку в карман, выуживая — и чудом не роняя на выложенный плиткой пол — телефон. Льющийся из-за спины свет из квартиры был тусклым, рассеиваясь в плотной ночной темноте, и экран вспыхнул ослепительной белизной, так, что в первые пару секунд Аякс зажмурился и прикрыл глаза рукой, а потом, щурясь, почти вслепую открыл диалог со Скарамуччей, перечитывая последние несколько сообщений, и ощущение собственной неуклюжести и неуместности накрыло по новой — удушливое, тугое, мутное, что палец потянулся очистить диалог, остановившись в последний момент.       Тяжело моргнув, Аякс скакал взглядом по сообщениям, а мысленно возвращался в те разы, что они со Скарамуччей пересекались — ничтожно короткие, переполненные неловкостью и вместе с тем… восхитительные.       Можно было вцепиться в выпитые бокалы шампанского как в кривое зеркало, искажающее воспоминания и восприятие реальности, но, если задуматься, Аякс испытывал это с самого начала — трепетное и тёплое, даже горячее ощущение взволнованности, которое цепляло на крепкий крючок, что не вырваться, да и не хотелось.       Аякс никогда не умел ставить рациональность и рассудительность — условную правильность — выше и весомее своих чувств и ощущений, и, возможно, вся истина заключалась именно в этом — и в принятии этой черты как неотъемлимой части его личности.       Язык прошёлся по губам, а пальцы зависли над выскочившей клавиатурой — мысли не успели собраться воедино, складываясь в связные предложения, и Аякс топтался по балкону, вовсю замерзая, но возвращаться до того, как напишет сообщение, не собирался, чтобы никто не сунул свой пьяный нос в телефон, прослеживая переписку до того, как до мозга дойдёт осознание происходящего, и палец успеет нажать на кнопку блокировки.       Как насчёт встретиться в новой обстановке? Кофе, как обычно, за мой счёт ;>       Допечатав сообщение, Аякс нахмурился и прошёлся по нему взглядом — сперва быстро скользнул, перечитывая, а потом вернулся к началу и вдумчиво перечитал, кивая сам себе на каждом слоге, чтобы убедиться, что не допустил ошибок. Он не был настолько пьян, чтобы на самом деле потерять контроль над собой, однако и на трезвую голову не мог быть уверенным в своей грамотности, а Скарамучча производил впечатление того, что в этих вопросов щепетилен и придирчив — и упасть в его глазах из-за дурацкой опечатки или ошибки в самом банальном месте Аякс ни в коем случае не хотел.       Сообщение улетело в диалог и повисло — время позднее, так что едва ли будет прочитано раньше утра, — а он выдохнул, запрокинув голову и наблюдая за тем, как в воздух поднялось белёсое облачко, в то время как закрученная в груди пружина, мешающая толком дышать все эти дни, неожиданно распрямилась, и Аякс смог опустить плечи, приваливаясь к балконной стене, от которой моментально пробрало ледяным каменным холодом.       Скрипнула петлями дверь, и звуки голосов и музыки из гостиной обрушились на голову, что на мгновение заложило уши, а потом он услышал мамин голос:       — Давай домой, а то простудишься!       Силой оторвавшись от стены, Аякс с улыбкой кивнул и шагнул обратно в гостиную, касаясь её плеча с внезапным ощущением щемящей нежности посередине груди:       — Всё хорошо, не волнуйся.