Сердце монстра

Белль стояла перед палатой, в которой находился Румпельштильцхен, и смотрела на него через стекло, стиснув кулачки и не замечая, как ногти впиваются в ладони. Умом она понимала, что самое страшное позади, и можно расслабиться, но при одной мысли о том, что Голд очнется и не узнает ее, тянуло забиться в угол и расплакаться, как маленькая девочка. Но нет, она себе этого не позволит, она сильная. Доктор Вейл объяснил девушке, что состояние больного стабильно, ожог на груди после соответствующего ухода не опасен для жизни, так же как и многочисленные ушибы, а кости все целы. – Белль, – окликнул сзади знакомый голос, и библиотекарша, повернувшись к шерифу Свон, натянула на осунувшееся лицо подобие улыбки. Эмма подошла к ней почти вплотную, сочувственно всмотрелась в лицо девушки. Ей все еще с трудом верилось, что у этого хрупкого существа нашлись силы помочь в спасении Генри. – Я понимаю, через что тебе пришлось пройти. Но не волнуйся – все будет хорошо. Мы с Региной и Рул Горм готовим зелье, которое позволит тебе перейти через границу. Тебе надо будет постоянно носить при себе какой-нибудь дорогой тебе предмет, как Голд носил на шее накидку сына. Белль подумала о чашечке, все еще одиноко стоявшей на столе в подсобке лавки. От нее можно отбить осколок и спрятать у себя в одежде, чтобы не вызывать ненужных расспросов. – Значит, я должна буду уехать? – И увезти с собой Голда. Если он останется в Сторибруке, то неминуемо вспомнит, кто он такой, а это обернется прежними неприятностями. Даже если учесть, что я вставила ему обратно сердце. Белль облизнула губы и ничего не ответила, глядя в пол. – Денег у мистера Голда много, – продолжала Эмма, слегка сжав руку библиотекарши чуть повыше локтя, – ты объяснишь ему, что до потери памяти он сам планировал переезд, а жители города могут это подтвердить. Скажешь, что ты его домработница, например, и он тебя недавно нанял для помощи по хозяйству. Девушка послушно кивнула, по-прежнему не глядя на собеседницу. Необходимость покинуть город лежала у нее на сердце тяжелым камнем, но зато где-нибудь в Нью-Йорке ей нечего будет опасаться, что нечаянный или нарочный поцелуй вернет Румпельштильцхену память. Если, конечно же, им еще когда-нибудь доведется целоваться. Эмма ободряюще потрепала Белль по плечу, заглянула в печальные светлые глаза: – Не грусти, наверняка у вас получится начать все заново. Ты помогла спасти моего сына, и этого я никогда не забуду. Так же как и мои родители. И Регина. Но ты же знаешь, что может случиться, если вы с Голдом останетесь здесь. А одного его ты не сможешь отпустить, не так ли? – Нет, – покачала головой Белль, – не смогу. В глазах у нее заблестели прозрачные слезы, в носу защипало, и она надеялась, что Эмма скоро уйдет и оставит ее в покое. Пережитое этим днем потрясение было так велико, что Белль не сомневалась – когда у нее будет возможность остаться одной, она не сумеет сдержаться и проплачет несколько часов подряд. Сильная она или нет, уже не имеет значения. – Значит, договорились? Библиотекарша кивнула, и Эмма отпустила ее, сочтя, что с неприятным разговором покончено: – Вот и умница. Когда зелье будет готово, мы передадим его тебе. Когда она ушла, Белль прислонилась лбом к стеклу, через которое можно было видеть всю палату. Она глубоко дышала и сглатывала слюну, наконец-то разжав бессильно стиснутые кулачки и не обращая внимания на едва заметные мазки крови под ногтями и на ладонях. Волны тоски накатывались на нее, застилая взор туманом, но даже сквозь них Белль различала надежду – чувство, которое никогда не позволяло ей сдаваться. – Все будет хорошо, Румпель. Обещаю тебе.