В диапазоне

"15 вагонов печали Когда я приеду — мне не нужно, чтоб Меня встречали Напои меня чаем Напои меня чаем Безумный поезд печали Безумный поезд печали" Он снова не хочет ехать домой. Срывается с места морозным вечером и отправляется в путь. Пока часы медленно пробивают десять вечера, объявляя скорый приезд последней электрички. Платформа тревожаще пуста, хлопья снега непривычно бьют в лицо, словно сотни острых игл, скрип рельс назойливо отдается в голове неприятно тугим отголоском. Ладони немеют с каждой минутой и холодный воздух болезненно обжигает легкие. Он не взял с собой ничего. Только несколько документов, гитару, пару важных вещей убранных в чехол и звенящие в кармане ключи. Ему ничего не нужно. Здесь он ничего не обрел. Лишь воспоминания. И еще что-то. А так много потерял. И снова придется начинать все сначала. Только сейчас бежать придеться слишком далеко. И он понятия не имеет, насколько. Это билет без точки отправки. Без обоих концов. Может, конец всему будет только у него. И куда занесет его в этот раз? Где остановится? Куда пойдет? Кто примет? Никто не подскажет. Думать поздно, электричка прибывает. Может быть, он плохо искал. Быть может, недостаточно старался. Может, у него вообще нет места. И никогда не было. Да только где же теперь оставаться. Ведь тебе же нигде не рады. Бесконечно плутать по улицам грязных дворов? Стучаться в двери соседей и спрашивать о доме? И сколько же времени еще уйдет. Ему ведь давно не 16. Бесполезно, ответа не последует. С глубоким вздохом Йохан поднимается тяжелыми шагами. Каждый шаг резко стал как разряд электрического тока. Бьет больно, но терпимо. В вагоне знойно, морозный ветер дует с улицы и тот поеживается от резкой, пробившей его насквозь дрожжи. И пусто. На самом деле он бы удивился, будь здесь хоть кто. Кому еще нужно бежать? Йохан поправляет лямки чехла и присаживается на первое же попавшееся место на жесткой, деревянной скамейке. И еще больше вздрагивает от ветра, теперь тянувшегося через деревянные вставни окон, сильнее натягивая себе на шею шерстянной шарф. Ставит рядом гитару и поджимает ноги, все еще пытаясь согреться, пока в голову назойливо лезет ощущение, что все повторяется. Единственное отличие только в том, что в тот день был дождь. И не было такой пронзающей тяжести в груди. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция.... Состав дергается на мгновенье и двигается с места. Колеса характерно постукивают по рельсам, постепенно наращивая темп. И трогается с места черная пелена за широкими окнами. Он даже рад, что ничего кроме сотни густых ветвей деревьев, снежных порывов и темного, непросветного неба ничего не уносится назад. Даже нет возможности посмотреть им в след. И пожалеть тоже. Если бы он знал, о чем ему сожалеть. Давно знакомые темные переулки. Больничные стены, измученные лица, что толпой проходят через один и тот же сценарий. Выкрашенный подъезд и продуваемый балкон. Сотни сыграных песен, сотни мазолей на пальцах. Одинаковые лица в университетских аудиториях. Лица, что ему улыбались. И лица, которым улыбался он. И хотел бы улыбаться им вечно. Если бы были силы. И если бы он знал, рады были ли они улыбаться в ответ. Кто теперь скажет, какой он? Насколько аморален. Насколько неправильный. Насколько чужой среди тысячи пустых подъездов. Где всему есть свое место. И его главной болью стало то, что в мире, в котором последние надежды бесповортно ускользают сквозь пальцы, ему так хотелось остаться. Сдерживать раз за разом детские обещания. Раз за разом возвращаться домой, где ждут на теплый ужин. Раз за разом видеть сияющие лица людей, что встали со дна. Раз за разом бежать на последний автобус, стряхивая с волос снег. Раз за разом расстворяться в перегруженных вокалах и студийных записях. Раз на разом играть на струнах души в стенах того самого деревянного балкона, согреваемого лишь паром от крепкого чая с бергамотом. Его мечты так и не поменялись с тех лет. Но и раз за разом не быть в состоянии дать себе ответ на вопрос, имеет ли он на это право. Кто его ждал. И кто впустит. А года проносятся как дороги за вставнями. Только к ним не вернешься. Их не проедешь еще раз. Было ли все это напрасным? Был ли какой-то смысл в том, кем он стал? Если каждый раз, сколько бы не не звонил, дверь ему никто не откроет. И только бежать. Бежать вниз. По лестничной клетке. Возможно, он и впрямь обречен на правление антихриста. Ноги подкашиваются все сильнее. Ты больше не в силах куда либо идти. Больше некуда. Только остаться навсегда в этом пустом вагоне, на пути в никуда. Но у электричек есть конечная точка назначения. Они всегда куда-то прибывают. Йохан с еще более болезненно тяжелым вздохом медленно встает со скамейки, наспех берет в одну руку гитарный чехол и направляется к тревожаще скрипящим, открывающимся дверям. В лицо резко бросается сковывающая дыхание метель так, что тот буквально на слух выходит из электрички. А из-за слетающих ему на глаза прядей волос не сразу замечает, что он на платформе не один. И тот успевает несколько раз моргнуть, не веря своим глазам, прежде чем все сложиться воедино. Он попросту не может не узнать эти серые, развивающиеся края пальто. И чем сильнее он замечает это, приближаясь тихими шагами, тем сильнее нарастает чувство, что колени удва ли его удержат, а пальцы ручку чехла. Это ты. Это всегда ты. Как всегда прячет холодные, как лед, руки в карманы. И не смеет даже немного поежиться от мороза, хотя губы непозволительно синие, а кожа сливается со светлым покрывалом под ногами. Лишь напряженно и ровно стоит, словно натянутая до предела струна, пока потерявшие свой цвет и высохшие на кончиках волосы раздувает в сторону. Смотрит прямо на него, не отрываясь вглядывается сквозь непросветную бурю и позволяет себе выпустить рваный, еле заметных выдох. И Йохан был уверен, что видел в его глазах отражение стремительно улетающих хлопьев снега. Однако успевает лишь судорожно прошептать, прежде чем в голове собиратся пазл, а картина не начинает предательски плыть от резко возникшей в глазах влаги, медленно стекающей по продрогшим щекам, пока в груди что-то с треском срывается с цепи. -Раймо. В ушах звенит гул вечных ветров. Электричка отправляется в путь до следующей станции. А для них эта станция конечная. И только его горячие слезы являются единственно правильной горячей вещью на замертво промерзжей платформе. И только чужие руки на плечах черного пальто являются единственно не угнетающей холодной вещью в этой белоснежной траншее. Ночь наступила уже как минуту назад. Забери меня домой.