свободное падение

Ненависть к себе — это любовь, которая потерпела разочарование и превратилась в свою противоположность. Миша не понимает, в каком месте он раз за разом делает ошибки. Сложно анализировать и понимать самого себя, блять, он и в жизни бы не подумал, что снова дойдет до такого. Из-за травм мы не можем стать тем, кем надеемся быть. И мы себе этого не прощаем. Вопрос "к чему я стремлюсь?" слишком часто задавал самому себе и слишком часто не слышал ответа. Никогда не слышал ответа, у него нет времени думать и разбираться, нужно работать, а не зацикливаться на ментальных проблемах. Это никогда не было проблемой, он считал, что у всех то же самое, все одинаковые и все его поймут. Что ни у кого нет планов на жизнь, есть только неосуществимые мечты, что остались ещё с детства, но вышли на новый уровень. Отвратительное создание, которое мы любой ценой хотим скрыть от окружающих и от самих себя, — на самом деле раненое существо: в детстве члены семьи или окружающие истязали нас, терзали насмешками, бесперестанными обвинениями, отстранением, отвержением и дурным обращением, и все это заставляет нас по-прежнему стыдиться самих себя. Мише неудобно просить помощи. Однако если ты будешь молчать, тебя никто не поймет, не протянет руку, чтобы вытащить из бездны разочарования в самом себе. Он словно всю жизнь во сне, где он четко видит перед собой опасность, но не может закричать — что-то мешает. Собьется с ног, будет бежать, растрачивая все свои силы, но отсутствие возможности привлечь внимание к своей проблеме продолжит угнетать даже тогда, когда у него получится оторваться. Он жаждет внимания и никогда об этом не скажет, он от зависти задыхается каждую ночь, размышляя о том, что сделал не так. Что продолжает делать не так, почему ничего не выходит. Он должен стать лучше. Он должен больше ебашить, приносить больше пользы и, быть может, окружающие когда-нибудь примут его и поймут, что недооценивали. Тогда и он себя примет, Миша надеется, и жить станет на порядок проще. Зависимость от общественного мнения, будучи трезвым, и абсолютный похуизм, будучи пьяным — у Миши нет промежуточного этапа. Именно поэтому он сейчас сидит на пассажирском сидении чужой машины, ибо с похмелья за руль не сядет, а если б вчера не бухал как последняя мразь, зная прекрасно, что на следующий день ему ехать забирать товар, не пришлось бы просить ебучего первака ему помочь. Миша никого обычно в свои дела не посвящал, кроме Акумы, и то очень обобщенно. Не то, что не хотел лишнего сболтнуть, скорее просто считал ненужным заводить разговор на такие темы. — Направо, блять, ты поворот проебал, — Курсед закатывает глаза, стараясь не смотреть на выражение лица живого навигатора рядом с ним. Миша выглядит раздраженным и взволнованным, Курсед и сам отнюдь не в хорошем настроении, и, кажется, что единственный человек, что доволен происходящим — это Акума на заднем сидении. Он зевает периодически, в грязное окно смотря на однотипные улицы, и улыбается совсем незаметно на все пререкания Миши и Кира. Курсед чувствует себя в своей тарелке в такой компании, прежняя настороженность и опасения ко всему пропали по щелчку пальцев, словно не плавно ушли с горизонта дальнейших событий, а просто исчезли в один момент. И Курсед ожидал, что обретя свободу выбора действий, ему удастся, наконец, приспособиться и привыкнуть, однако он всё ещё скован. Как бы иронично не звучало, у него нет свободы слова, и не будет, даже если Курсед останется здесь на всю оставшуюся жизнь, он не дойдет до такого уровня доверия к миру, чтобы рассказать о случившемся, а не пиздеть в глаза каждому поголовно. Казалось, что когда горизонт событий расчистился, можно было взглянуть на ситуацию со стороны и в здравом уме решить, что дальше делать. Но неизвестность — сука упёртая и настойчивая, благодаря ней на горизонте абсолютная пустота, ни тьма, такая, что разглядеть ничего невозможно, ни свет, настолько яркий, что глаза слепил бы, нет. Просто пустое пространство, и сколько бы Курсед не всматривался, остаётся только терзать себя догадками о том, что может в этой пустоте таиться. — На дорогу смотри, долбоеб, — резко тормозит, останавливаясь перед светофором. В этот раз Мише хочется даже спасибо сказать, иначе бы Курсед ещё глубже погряз в мыслях своих. Он не понимает искренне, отчего вдруг встреченные здесь люди так к нему тянутся, не забивают хуй, не закрываются, а сами идут на контакт, при этом руководствуясь, наверное, только интуицией и хорошим предчувствием, нежели проверенным опытом и доверием. Курсед бы сам себя на их месте уже давно нахуй послал, но они — не Курсед, и это радует несомненно, до такой степени, что глупую лыбу на пол-ебала хочется рукой закрыть. Для него непривычно вообще находиться среди людей, он предпочтет по дискорду с кем-то попиздеть, и встретится с человеком только тогда, когда достаточно о нем узнает и будет в нем уверен, но даже так не получится полностью избежать неловкости. Он боялся ошибиться в чем угодно: в человеке, в решении и действии, в собственном мнении. Курсед себя не узнаёт, полагая всё-таки, что обстоятельства и привычки очень сильно влияют на общество. А общество влияет на него, как бы он не пытался абстрагироваться и замкнуться в себе, толпа людей всё равно дверь с семью замками сломает и до него доберется, рано или поздно — неважно. Автомобиль останавливается перед коттеджем, что заметно отличается от других домов в частном секторе. За высоким забором скрывается Миша, оставляя Акуму с Курседом в неведении. Курсед круги наворачивает, разглядывая машину, которая особого впечатления не производит, но решает поинтересоваться, чтобы молчание нарушить и не находиться в блядском напряжении, что никак не угасает, почему-то именно между ними. С Мишей рядом нет таких ощущений, будто все так и должно быть. — Чья тачка, не знаешь? — Кирилла с пятого, — выдает после секундной паузы, — Делового партнёра, так скажем, — усмехается, пальцами едва касаясь, проводя по черному капоту. На самом деле, Акума бы не сказал, что между ними официально-деловые отношения, какое дело — такие и отношения, без документаций, договоров, контрактов и определенных правил. Он, конечно, в душу Мише заглянуть не имеет возможности, но на его взгляд их и друзьями не назвать, Кирилл похож больше на хорошего знакомого, с которым поначалу Миша общался только формально и вынужденно, а позже они вышли на новый уровень доверия и уверенности друг в друге, но этот уровень всё ещё не максимальный. Курсед, неосознанно за Акумой повторяя, тоже по автомобилю проводит татуированной кистью, на что второй мгновенно реагирует, подходя поближе. — Что это значит? — обеими руками берет чужую, опуская взор на черные символы на пальцах и слово "страх" на английском. Он и до этого татуировки заметил, но не придал значения тому, что это не похоже вовсе на то, что бьют сейчас. Курсед и в этом плане отличился, но у себя в голове Акума обязательно отметит, что на его длинных пальцах это выглядит особенно красиво. — Ничего, просто так, — говорит сразу и не думает, — Мало есть пиздатых слов из четырех букв, но это мне понравилось. Он ни в одну татуху смысла не вложил, ему достаточно визуальной составляющей, а углубляться в скрытые идеи и значения — равно тратить больше времени впустую, а чем больше думаешь, тем больше потухает желание что-то набить. Лучше сделать сразу, Курседу не впервой жалеть о последствиях. Дверь распахивается с громким стуком об забор, Курсед тут же руку отдергивает, оборачиваясь. Миша с большой и, судя по его низкой скорости, увесистой коробкой в руках шагает к багажнику. — Аккуратнее там, — полный возмущения мужской голос заставляет Мишу поморщиться и шумно выдохнуть. Он тоже не в духе, но ещё больше начинает бесить чужое бездействие. — Че стоите? Помогайте, блять, я, че, зря вас сюда притащил, — кивает в сторону открытых дверей, но, несмотря на фразы, голос в любом случае нетвёрдый и приглушённый. Не хочется, чтобы кто-то, кроме Курседа с Акумой слышал его приказной тон, всё-таки получить охапку насмешек и пизды впридачу от того, кто по социальной лестнице выше него, он не жаждет.

***

Около входа вьется множество самых разных студентов: то выходят, то заходят, кто-то курит, кто-то стоит в одиночестве поодаль от других, кто-то разбирает конспекты. В самом же здании людей не так много, Курсед давно потерял счёт времени, поэтому даже боковым зрением перестал замечать тех, кто мимо проходит. Со стороны, наверно, выглядит нелепо, но Курседу уже настоебало думать о том, что кто-то может обсуждать его за спиной, кто-то может знать что-то большее, ему главное, чтоб с законом проблем не было, а то не хватало ему в такой ситуации разбираться с ментами за проебы, и свои, и мишины, а там уже и хуй знает кого приплести могут. Несмотря на это, Курсед ошибиться не боится, до сих пор ощущение, что он сейчас во сне и всё, что происходит — нереально, не по-настоящему, ему всё сойдёт с рук и он вряд ли вспомнит произошедшие события, как только откроет глаза. Когда-нибудь. Обязательно откроет и проснется в своей кровати, в тесной съемной квартире на окраине, в гордом одиночестве и вновь с кучей навязчивых мыслей в голове и осознанием того, что ему снова нужно искать деньги, чтобы хотя бы не сдохнуть от голода. А здесь всё проще. Без интернета, конечно, была ломка дикая, но других выходов не было, поэтому телефон с повербанком отныне пылится на дальней полке в шкафу, чтобы не дай бог никто не увидел. Курсед ахуевает без преувеличения, что Акума так просто забил на то, что было во время их первой встречи. Более того, продолжил таскаться хвостом за ним буквально везде, закрывая глаза на все оговорки и на сам факт того, что он взялся из ниоткуда. Курседа никто раньше не видел, не знал, оно и понятно, однако объяснить это разумным путем такому человеку, как Акуме, трудно до скрежета зубов. До отвращения к себе, которое до того липкое, что потом не избавиться ещё долго. Курсед ведь не раз пытался представить их диалог и дать свою версию произошедшего, но постоянно загонял себя в тупик своим "а что, если...". Он дохуя усложняет, ибо учитывать нужно все варианты и думать о последствиях. Впервые, блять. Акума отчётливо напоминал ему какого-то персонажа из аниме, не по внешности, разумеется, а по ходу мыслей и поведению. Курсед слишком мало его знает, чтобы делать выводы, но не может не приметить то, что Акума заметно отличается от нестабильного и эмоционального Миши и от серьезного, но вечно потерянного и неуверенного Никиты. И если с Меридеем всё понятно, то насчёт схожести с Мишей возникают вопросы. На первый взгляд, вроде, все, как под копирку, даже сейчас Курсед из окна пристально рассматривает учащихся и все ведут себя одинаково. Похожие жесты, движения, походка и внешность — физически отличить нелегко. Когда-нибудь Курсед привыкнет обязательно, что все люди разные, но тешить себя сравнениями ему нравится больше. — Прогуливаешь опять, — за спиной раздается так близко, Курседу приходится оторваться от происходящего на улице и повернуть, наконец, голову в сторону коридора. Периодически сидеть в универе просто так уже вошло в привычку, появилось в списке дел, возле которых он обязан ставить галочку, а затем перечеркивать, надеясь каждый день, что пришел в последний раз. Создавать иллюзию какого никакого студента получается не очень, он снова и снова переводит темы разговора и отмалчивается, наблюдая, как эта недосказанность раздражает Акуму, пусть тот и старается вида не подавать. Курсед днями шатается по длинным коридорам, изредка заглядывая в аудитории и тут же удаляясь обратно, чтобы не привлекать внимания, не светить ебалом лишний раз, а под конец дня, когда хочет отвлечься, в конце концов, получает от Акумы в ответ недовольство. Его можно понять, он, в отличие от Курседа, не хуи пинал, а хотя бы пытался учиться. Ну, может, конечно, и пинал, но по крайней мере, сидя в одном из кабинетов и выслушивая кучу заумных слов от препода. А Курсед от скуки разлагался, наблюдая за тем, как опадают последние листья с тонких берёз за окном. Все окна деревянные и легко продуваемые, оттого все подоконники холодные и пыльные — легко заболеть можно, а Курсед ещё и масла в огонь подливает, выходя покурить лишь в своем потрёпанном худи. Если простудится — будет отмазка, чтобы посидеть дома спокойно и не молоть хуйню про прогулы. — Да заебало уже, — отворачивается вновь к ледяному стеклу, лбом в него утыкаясь, — Ты реально видишь смысл в том, чтобы каждый день сидеть и слушать эту хуйню? В силуэте, стоящем вдалеке от всех, различает Никиту. Тот опять много курит и не желает с кем-либо коммуницировать. Мишу вообще избегает, Курседу смешно с таких глупостей, но лезть в их личные разборки он не будет — знает, что в таком случае пизды получит от обоих. — Нахуя поступил тогда? Курсед рот приоткрывает, в надежде, что успеет как обычно быстро придумать, что сказать, но на ум ничего путного не идет. Он никуда не поступал, его жизнь вынудила так выкручиваться, хотя и можно было, он уверен, придумать другие варианты. Но он выбрал этот, чтобы быть похожим на тех, кого встретил. Зачем? Ведь можно же жить самому по себе и ни от кого не зависеть. А он зависит? — Не знаю, — он снова в тупике. Быть может, его привычка всё усложнять всё-таки не зря действует на нервы. Сережа смотрит то на ценники, то на Кира, который расхаживает между витринами, разглядывая разные товары и Акуме предлагая что-то выбрать. Хорошее настроение или появившиеся из воздуха лишние деньги — Акума не понимает, но такое поведение настораживает, пускай ему и приятно внезапное внимание со стороны. — Че смотришь, выбери что-нибудь и пошли на кассу, — усмехается нетерпеливо. — Тебе не жалко деньги на меня тратить? — Да похуй, не думай об этом, — такая лёгкая интонация ещё больше Акуму в краску вгоняет, — Деньги всё равно закончатся рано или поздно, какая разница, на что я их потрачу, — подходит ближе, пробегаясь взглядом по полкам, ценникам, и, наконец, останавливаясь на своем собеседнике, — Или на кого, — смотрит в глаза без доли насмешки. — Иди нахуй, я так не могу. — Не строй из себя правильного, — на этот раз в чужом, более серьезном взоре уже читается лёгкое раздражение и капля разочарования. Одна тысячная из всех чувств, но почему-то Акума увидел именно это и ещё больше смутился, — Ты бы знал, сколько я бабок на бывшую проебал, мне уже ничего не страшно. Мне правда не жалко, еблан, пользуйся, пока дают шанс. — А ты откуда деньги брал? Вопрос столь глупый, что Курсед удивлен даже, почему до сих пор возится с таким человеком. — Работал, блять, откуда деньги берутся, по-твоему? — А сейчас чего не работаешь? — скептично оглядывает его с ног до головы, вспоминая о том, что Курсед ни разу не заикался о работе. Не о том, что было раньше, не о том, что он делает сейчас. Он часто таскается с Мишей и Кириллом, однако Акума это работой не считает, исключительно для Курседа, ведь тот не пропадает днями на торговых точках, да и в универ ходит практически стабильно, несмотря на то, что прогуливает дохуя. — С чего ты взял? Курсед старается соображать быстро и следить за словами, потому что на этот раз отнекиваться фрилансом не получится, Акума, наверное, даже слова такого не знает. Он опять в ступоре, сам же собственными провокациями себя в угол загнал, но Курсед не был бы Курседом, если бы не умел выходить из безвыходных ситуаций.

***

Вновь потягивая тот же Винстон, что успел стрельнуть, Никита рассматривает собравшихся на крыльце студентов, что время от времени уходят с территории университета в сторону соседних зданий, он взглядом следит бесцельно за каждым, придираясь порой к деталям и сравнивая между собой. Сначала от одной шумной компании отделился высокий блондин, какой-то местный модник, с низким голосом и хриплым смехом, направился куда-то вниз по улице; потом из-за угла вышла девушка, кудрявая брюнетка, определенно разозленная, поздоровалась и разговорилась минут на двадцать уже с другой небольшой толпой около входа; а позже из универа буквально вылетел темноволосый парень с целой упаковкой сигарет в руке. Пачек десять точно, Никита легко может догадаться, откуда он их взял. Продолжать пялиться на людей Меридей смысла не видит, сигарета давно скурена, окурок затушен носком кроссовка. Можно вернуться в общагу и весь оставшийся день просидеть там, пропиздеть с соседями в блоке или дождаться, пока Курсед вернётся, чтобы выразить свое очень нужное мнение по поводу его бесконечных похождений по городу и за его пределами. Из здания универа ровно так же вылетает ещё один брюнет, однако в нем Никита уже может увидеть кого-то больше, чем просто незнакомого студента. И ноги словно в землю врастают, когда высокая фигура начинает стремительно приближаться к нему. — Тут пацан мимо проходил, с сигами и смазливым ебалом, которое я ему раскрошу нахуй, как только найду. Не видел, куда он пошел? — будничным тоном говорит Миша, будто ничего и не случилось. Во всех смыслах. — Нет, — отвечает так же равнодушно, принимая правила игры, — Спиздил? — Да, — Миша хмурится и ещё раз оглядывается. Вариантов, куда он мог пойти, ебейшее множество, поэтому бесполезно искать сегодня. Мишу не так волнуют деньги, сколько такое отношение к нему. Он ведь никогда не был требовательным к своим покупателям, всегда давал выбор и делал скидки, ибо ему нужна хоть какая-то прибыль. Ему часто влетало от верхушки, что надо ответственнее относиться к делу, что однажды его наебут, а он и глазом не моргнет, и так и произошло. Потому что Миша не ожидал и не был готов. Наивно полагать, что в этом мире все люди честные. Никита стоит, как вкопанный, на обеспокоенного Мишу не смотрит. Скорее старается. Одна часть его сознания упорно твердит ему, что глупо постоянно убегать и откладывать на потом, если предоставляется шанс поговорить прямо здесь и сейчас. Все студенты уже разошлись, двор только-только опустел, а значит никто их не услышит, не отвлечет и не потревожит. Другая же часть вторит, что не стоит связываться с таким легкомысленным человеком. Миша снова проебался, пусть и ситуация совершенно иная, но Никита давно приметил каждую мелочь. Общение с Мишей может показаться интересным, но однозначно непрактичным. Никите тяжело совладать с собой. — А ты че тут делаешь? — разрушает тишину между ними фразой, очевидно, не особо уместной, но первой, пришедшей в голову, — Там пара началась минут пять назад. — А это тебя ебать не должно. Глаза такие пустые, лицо, как с картинки, застыло, не выражая абсолютно никаких эмоций. Миша не узнает в собеседнике того, кого он встретил тогда, пару недель назад. Стеклянный взгляд его словно насквозь пронизывает, и Мише страшно становится стоять рядом с таким человеком. План был обречён на провал с самого начала, Миша делает всё только хуже.

***

В другом корпусе холодно и многолюдно, Миша не привык к такой обстановке, но его, собственно, никто и не спрашивал, да и надолго задерживаться здесь он не планирует. Ему просто нужно забрать деньги, потому что Кирилл товар уже отдал. Без Кирилла было бы пиздец муторно со всем разбираться, да и он бы не попал на такую работу без его помощи. И сидел бы сейчас, как большинство однокурсников, либо на шее у родителей, либо с мизерной стипендией на руках. Пил бы самое дешёвое пойло и ел бы раз в день, но на это, в принципе похуй, его больше ебет то, что не смог бы сиги себе позволить, хоть он и не покупает их даже в такой ситуации. Кирилл — сговорчивый коллега, с таким приятно иметь дело, тебя не раскроют, не сдадут, не осудят. Миша уже знает куда идти, ориентируется хуево, правда, зацикливается на номерах кабинетов, замечая также обшарпанные двери и унылые лица заебавшихся студентов. На лицах задерживает взгляд в поиске того самого клиента, его узнать нетрудно, но проблематично найти — в универе он появляется не так часто, и Мише напоминает его самого, даже по внешности, а именно свисающим на ебало черным патлам, но он всё равно почему-то рассматривает тех людей, кто и близко не похож на того, кого он ищет. Антон — не промах, но он слишком Мишу недооценивает. Тот, появившись на горизонте, сразу выцепляет нужный объект среди толпы, и слиться не удается даже после нескольких поворотов и спуска на первый этаж. Миша только в физическом плане отстаёт, а потому, хоть Антона из виду и не теряет, всё равно медлит и к выходу прибегает заметно позже. Он уже заведомо знал, что не догонит, но он искренне не понимает нахуя убегать, если можно сказать прямо. Миша же не отпиздит, максимум, что он может, так это забрать спизженные сигареты обратно, потому что Антону доверять и откладывать сроки оплаты равносимо безвозмездному вручению товара ему в руки. Это не первый случай, когда Антон что-то крал, вообще, Миша помнит то, как он спиздил со стройки неподалеку от общаги десяток кирпичей, если не больше, только вот Миша до сих пор не удосужился спросить ни у него, ни у его соседа по комнате, куда им столько и что они собираются с ними делать. С порога замечает Никиту, что отстранён от каких-то компаний, и недолго думает, прежде чем подойти и завязать разговор, ведь и предлог есть хороший, и выгоду из этого предлога извлечь возможно, правда Мише не столько выгода важна, сколько возвращение нормального контакта с Никитой. Хотя, до этого их разговоры сложно было нормальным общением назвать, но Миша верит, что из этого могло бы получиться что-то дельное, если б он не напортачил. Если б голова на плечах была, и проблем с этой головой не было, однако, глупо, наверно, думать о том, что во всем виноват только он. Но Миша другие варианты даже не рассматривает, так проще, он к такому привык. — А ты че тут делаешь? — разрушает тишину между ними фразой, очевидно, не особо уместной, но первой, пришедшей в голову, — Там пара началась минут пять назад. — А это тебя ебать не должно И не поспорить. Никита на адекватный разговор не настроен, Мише не дано понять его ход мыслей, а себя поставить на его место слишком тяжело, у Миши всегда одни и те же решения проблем, ему похуй, какая именно ситуация. Конечно Мише тяжело додуматься, у Никиты разум кипит от всякой хуйни, которая по сути не имеет никакого значения в его жизни, но он всё равно почему-то продолжает беспокоиться. Мише бы и в голову не пришли какие-то перемещения во времени. И Никите бы тоже, если б он не оказался здесь, он бы и не подумал об этом никогда. Жизнь даёт уникальную возможность стать героем фильма, но эти двое не проходили кастинг, они словно случайно попали в массовку, а из массовки превратились в главных героев не по своей воле. Среди всех стереотипов о персонажах, Миша похож на того, кто умрет первым, предчувствие насчёт такой формулировки очень хуевое, поэтому Никита не рискует. А Курсед похож на того, кто дойдет до конца, со своим умением крутиться и подстраиваться под ситуации и людей, может он просто терпила, а может действительно чего-то стоит. Никита ещё не до конца понял, кем бы являлся он сам, но впереди у него ещё дополна времени.

***

Утро субботы встречает не назойливым будильником из соседней комнаты, а громкой музыкой, от которой трясется абсолютно всё, что находится в комнате. Курсед первым делом смотрит на время, думая уже, что проспал, наверное, часов двенадцать и проснулся посреди дня, но нет, стрелка близится к половине седьмого, а музыка не утихает даже спустя минут пятнадцать. Никита никаких возмущений не показывает, но спать в такой обстановке — задача не из лёгких, поэтому Курсед уверен более, чем на сто процентов, что он не спит, просто разбираться со всей этой движухой сил нет. А вот Курсед только за разборки и споры, даже дома ему не дают нормально отдохнуть, а мириться с этим он не собирается. В конце концов, не он один оказался недоволен. В коридоре пусто и относительно тихо, кроме звона ключей в руках Курседа и басов, что раздаются на весь блок, если не на весь этаж, посторонних звуков нет. Колонки явно не у кого-то из их соседей, Курсед инстинктивно шагает к выходу и, негромко хлопая дверью, прислушивается к музыке в подъезде. Четвертый этаж. С каждой ступенькой вниз Курсед чувствует, как незамысловатая мелодия становится громче и теперь можно даже разобрать слова. Но играющий трек глушит все остальные звуки, заставляя Курседа положиться на другие органы чувств, отчего тот осматривается, ощущая стойкий запах сигаретного дыма и разлитого на бетонному полу пива. Стучится в дверь, в надежде, что в этом блоке ещё остались адекватные люди, которые не причастны к нарушению его и так хуевого режима. — Отойди, тебе такими темпами никто не откроет, — мишин сонный, но достаточно настойчивый голос вынуждает реально сделать несколько шагов в сторону, после чего Миша вставляет в замочную скважину ключ, благополучно спизженный у вахтерши. Миша заходит как к себе домой, расталкивает студентов, что стремятся в другой конец коридора — на балкон или на кухню, его совершенно не ебет, что он врывается в чужое личное пространство, в чужую среду обитания ебаных свиней, об этом он подумает позже, когда-нибудь ночью, когда опять будет терзать себя чувством вины и тем, что ему нужно стать лучше. Нужно, но не получается. А принять не может, мерзко от собственной правильности. Заходят в тупик, но это именно то, что им нужно. Миша знает точно, а Курсед просто доверяет его опыту. Теперь уже ключей нет, придется, как порядочный человек, постучать и подождать, пока один из жителей сего чудесного места соизволит открыть и показать на свет свое наглое ебало. Курсед позади стоит, опираясь одной рукой на стену, разглядывает обувь перед деревянной всё ещё закрытой дверью: четыре пары потрёпанных кроссовок, одни из которых Курсед уже видел. Кирилл с ног до головы напичкан эксклюзивным шмотом, сразу видно, на что он тратит заработанные деньги, каждый день что-то новое, Курсед поражался тому, что в 90-х можно одеваться не так стереотипно, как привыкли показывать в фильмах и на старых фотках. Но кроссы одни и те же, потёртые до ужаса, на них живого места нет, но Кирилл раз за разом относит их в коморку к какому-то мастеру, который и подошву заклеит, и порванные швы восстановит. — Купи себе что-нибудь нормальное, мне больно смотреть на них, — Миша вздыхает, усаживаясь на пассажирское спереди, — Тебе, что, бабок жалко на свои прихоти? — Это и есть моя прихоть, — Кирилл усмехается, заводя автомобиль и пятерней зачесывая назад спутанные волосы. — Ну ты и еблан, я тебе на день рождения новые подарю, — повторяет в который раз. Миша настроен серьезно, однако ответы Кирилла каждый раз его расстраивают. — Я не буду их носить, мне это не надо, — взгляд от дороги не отводит, но произносит твердо, вновь убеждая Мишу в правдивости своих слов. Миша в личное лезть не хочет, пускай и понять всю ситуацию он так и не смог даже спустя год. Это не должно его волновать, его нынешних познаний вполне достаточно, но его желание как-то помочь не последнему человеку в его жизни все равно не даёт ему покоя. Он прекрасно осознает, что это и не поможет Кириллу как-то вернуть всё назад, но и оставлять просто так это дело не хочет. Он не тот человек, кто бросит всё на полпути, по крайней мере, он старается им стать. Им быть. Кирилл и сам такой же, наверно. Миша вряд ли об этом узнает, даже если сильно захочет. В проходе появляется парень чуть ниже Миши, с растрёпанными темными волосами почти до плеч и слегка растерянным взглядом. — Какими судьбами? — ни капли негатива в голосе Курсед не слышит, несмотря на то, что музыка продолжает ебашить из комнаты на всю громкость. — Максимка, вырубай свою хуйню, — Миша подталкивает дверь, раскрывая ее полностью, и второй рукой отодвигает открывшего ее студента, чтобы ничего не загораживало обзор. — Тебе не нравится? — Я думаю, не только мне, — в комнате, как и ожидалось, ещё три человека. Курсед среди них узнает только Кирилла, который сидит на одной из кроватей и что-то выговаривает другому черноволосому парню. Тот лицо прячет, отворачивается, отмахивается, но продолжает слушать. Около окна стоит ещё один, по всей видимости, студент, с короткими осветленными волосами и часами на руке, значит тоже от нехватки денег не страдает. Курсед, конечно, своеобразные выводы делает, но всё уже в голове путается и смешивается воедино, ему надо как-то различать проживающих здесь, казалось бы, одинаковых людей. Для него все похожи, как если бы он вышел на улицу в современности, там тоже все похожи, просто тенденции разные и он уже привык. — Как раз, все в сборе, — Кирилл встает с чужой кровати, за ним мгновенно поднимается и парень, что сидел напротив. Тот заметно выше, но ведёт себя поскромнее, более неуверенно, и кажется более податливым. А Мише и не кажется, он даже удивлен, что Антон, увидев его в дверном проёме, ещё не убежал. Хотя бежать некуда, да и бесполезно это всё, когда они не один на один. Музыка наконец прекращает долбить в уши, теперь становится тихо и некомфортно. Курсед здесь определенно лишний.