формула любви

ваня конспекты свои строчит, кажется, уже с закрытыми глазами, наизусть все формулы зная. но всё равно продолжает усердно строчить, серёгу, на его коленях голову устроившего, по носу ручкой щёлкая периодически, когда тот в сон проваливается. — какой же ты изверг, ванюш, сам не отдыхаешь и другим не даёшь. — не забывай, что тебе ещё задачки решать, — буркает, ручку от листа тетрадного не отрывая. — может, ты за меня их решишь, а, ванюш? — лукаво так, рукой по торсу чужому скользя. — а я бы тебе чем-нибудь отплатил, как тебе такое? — ваня хмурится только, руки загребущие от себя отдирая, и берёт тетрадку серёжину. задачек там на полчаса, не больше. серёга и сам мог бы решить, ну или хотя бы «дано» прописать. — ты же знаешь, что мне не дано, ванюш, — отвечает всегда одно и то же, в тик-ток залипая и звук погромче делая, чтоб ваню побесить. как будто и так мало ему. бессмертных вообще не знает, как с этим недоразумением встречаться начал. надо же было вляпаться так. явно кому-то нехорошему в прошлой жизни насолил, чтоб ему серёгу послали за все прегрешения. а этот лежит себе в телефоне, башкой кудрявой по бёдрам ваниным елозит, пытаясь улечься поудобнее. и, конечно, случайно совершенно на пах надавливает. ваня ойкает от неожиданности и смотрит угрюмо, снова к формулам возвращаясь. ему всегда цифры нравились, формулы, задачки. с ними проще, чем с людьми. они тебя не подведут никогда, расчёты на то и расчёты, чтобы всегда к решению какому-то приходить. и какой бы способ ты не выбрал, итог один будет. в жизни всё совсем иначе. стоит другим путём пойти, сразу всё кардинально меняется. в жизни сложнее намного. вот почему ване больше нравится время своё проводить за конспектами и расчётами. по крайней мере, раньше ему это удавалось, пока серёга в жизнь его не ворвался, с ног на голову всё переворачивая и цифры все местами меняя. казалось бы, от перемены мест слагаемых сумма не меняется, да? но не тут-то было. серёга посложнее уравнений оказался. к серёге общими методами не подберёшься, к нему особый подход нужно найти. вместо дискриминанта любимого, приходится теорему виета использовать, чтоб к решению прийти. хотя суть-то одна и та же. но ваня уже понял, что жизнь это и не уравнение вовсе. жизнь больше походит на задачник дурацкий, который тебе в школе выдали, чтоб ежедневно по десять задачек решал обязательно. и тебе с этими задачками каждый день возиться приходится, решение верное подбирая. а если сегодня не подберёшь, то просто в дальний ящик задвинуть не выйдет, придётся завтра к задачке этой возвращаться, как бы она уже не надоела. серёга ни под какие математические формулы не попадает, когда пальцами своими длинными чапман рэд сжимает, дым ване в лицо выдыхая. когда губами влажными горлышко сидра обхватывает, а потом к ваниным губам жмётся своими сладкими. когда руками по бёдрам ваниным под партой шарит, пах ощупывая, пока ваня отбиваться не начнёт, и им замечание не сделают за возню излишне шумную. когда вечером в гости приходит фильм посмотреть, а потом на коленях ваниных оказывается и к пульсу быстрому ртом прижимается, засосы оставляя. когда ваня уже совсем терпеть его не может и сам затаскивает в курилку за школой, облапывая везде, где только можно и руку в трусы чужие запуская. серёжа ни под какие математические формулы не попадает, и поэтому ваня хочет свою новую изобрести, только к этому конкретному случаю подходящую. и со временем у него даже получается что-то, кажется. потому что серёжу наизусть изучить успел уже и знает прекрасно, когда нужно на уступки пойти, когда поддержать, когда понежнее с ним быть, а когда он, наоборот, хочет жести какой-нибудь очередной. любит он придумывать всякое. трахаться на столе? пожалуйста. просить придушить себя? запросто. притащиться с анальной пробкой? самое то. придумывает он всякое далеко не только в сексе. нагрянуть на ночь глядя с букетом? почему бы и нет. у подъезда признание в любви накалякать краской едкой? отличная идея, убирать-то не ему, а тому, чьё имя там подписали. на всю столовую спрашивать у вани, с чем ему взять пирожок? ладно, это даже мило. серёжа любит из крайности в крайность бросаться, как и его настроение, и ваня даже поначалу думал, не вывезет качели эти. но когда реально на грани разрыва были, осознал, что не может он без серёги, не оставит уже, прикипел намертво к сердцу, не оторвёшь теперь. поэтому рядом остаётся, несмотря ни на что. даже когда серёга сам отталкивает. потому что знает, что отойдёт он и будет ластиться привычно уже, в любви клясться, извиняться сто раз за характер свой ебучий. потому что, хоть сам и втянул ваню во всё это, не отделается от него теперь. ручка порхает по бумаге, примеры выводя уже на автомате, пока ваня мыслями где-то далеко блуждает, а серёга сразу телефон подальше прячет, чувствуя, что ваня отвлёкся. с ним вообще расслабляться нельзя — нападёт тут же, как хищник на свою добычу, которую выслеживал долго и упорно. вот и серёга рубашку ванину задирает, губами кожи рядом с пупком касаясь осторожно — так, что ваня даже не сразу замечает. и тогда пешков языком линию широкую ведёт, напоследок зубами прихватывая, вырывая из вани судорожный вздох. — ты чего? — ванюш, мы уже неделю не трахались, а ты тут со своими задачками. сам-то как думаешь? — а ваня не думает уже, у вани мозг отрубается полностью, стоит серёже в его пах зарыться лицом через ткань брюк. математика как-то на второй план отходит, когда серёжа с дивана слезает вдруг, на коленях устраиваясь меж ваниных бёдер, и штаны чужие вниз тянет вместе с бельём. губами по коже молочной ведёт, подбородком член, в любопытстве приподнявшийся, задевает. выше к прессу тянется, засосы багровые оставляя — знает ведь, ваня опять забудет про них и в раздевалке засветит или в зале, когда в азарте игры футболку потную скинет с себя. засветит и красными пятнами покроется потом от смущения. потому что опять сплетни пойдут по школе, что у ванечки девушка появилась. просто никто не знает, что никакая девушка ване не нужна, когда кудрявый на коленях перед ним стоит, губами к головке прижимаясь, и уже по окрепшему члену языком мажет. когда ваня в волосы его осветлённые пальцами зарывается. когда тот отстраняется футболку с себя снять и затылком в стол вписывается, от боли хныча. когда бессмертных пострадавшего на коленки свои сажает и макушку лохматую поцелуями осыпает, по затылку поглаживая успокаивающе. потому что не нужна ему никакая девушка, когда у него есть серёжа. пешков снова всем телом льнёт, когда боль утихает, и ладонями член чужой накрывает, движениями медленными ваню с ума сводя. а ваня лицом в предплечье чужое утыкается, дыша тяжело, а руками по оголённому телу шарит, оглаживая бока и живот. потом вдруг к соску серёжиному ртом прижимается, прикусывая и оттягивая, чтоб стон громкий вырвать из пухлых губ, к которым опять нестерпимо тянет. потому что ваня, кажется, целоваться любит больше, чем всё остальное. потому что ване нравится задыхаться, пока серёжа его рот языком своим трахает, за шею чужую держась. потому что ваня, кажется, совсем конченный, ведь глаза закатывает от удовольствия, прося сильнее. и когда член уже побаливать начинает от трения с тканью грубой, сбрасывает кудрявого на диван, раздеваясь поспешно, пока серёжа то же самое проделывает. и собой его накрывает, меж бёдер разведённых укладываясь, шею чужую принимаясь вылизывать, аромат туалетной воды ванильной вдыхая. потому что серёга одеколоны не любит совсем — пахнут они, как тестостерон в чистом виде. а серёга хочет приятно пахнуть. как девочка иногда. но ваня не жалуется. ване нравится даже. нравится ване, когда пешков ёрзает под ним, подставляясь, и как громко стонет, когда пальцами в него входит холодными от смазки, ещё больше раскрываясь для вани. а бессмертных лбом в бедро чужое утыкается, растягивая наскоро, потому что невмоготу уже. потому что правда давно не трахались. засосами внутреннюю сторону бедра покрывает, когда пальцами длинными по простате проезжается, заставляя серёжу заскулить громко, и только когда три пальца скользят свободно, презерватив натягивает, ко входу прижимаясь головкой набухшей. а серёга смотрит снизу вверх открыто так, доверчиво, пока ваня сыпется от взгляда этого, кажется, вообще забывая, где они и чем занимаются. потому что ваня в него влюблён до невозможности. пешков сам бёдрами вперёд подаётся нетерпеливо, ваню по руке, сжимающей бок мягкий, понимающе гладит, потому что привык уже к чужим залипаниям. и только тогда тот толкается резко, на всю длину входя, из серёжи стон выбивая. ждёт пару секунд, смотря, как грудь серёжина вздымается часто-часто, и двигаться плавно начинает, простату задевая через раз. серёжа глаз не смыкает, зрительный контакт с ваней поддерживая, потому что знает, какой тот чувствительный в такие моменты и как легко загнаться может, если что-то не так пойдёт по его мнению. смотрит, постанывая хрипло, и вскрикивает вдруг, когда ваня толкается особенно сильно, за бёдра к себе ещё ближе притягивая, полностью собой заполняя, кажется, всё серёжино нутро. задыхаясь, снова к серёге жмётся, лицом в шею зарываясь, когда тот ваню за волосы хватает, сжимая, и бёдрами сам начинает подмахивать. член, меж тел зажатый, истекает уже смазкой естественной, и, когда ваня снова простаты касается, серёга стонет громко, глаза закатывая, изливаясь. а ваня, чувствуя, как его за волосы непроизвольно тянут больно, охает, за серёгой следуя, ещё пару секунд бёдрами двигая по инерции. диван узкий совсем, приходится всеми конечностями переплестись, чтоб удобно было, но обоим только в кайф. серёге бы ещё сигаретку и тогда точно — не жизнь, а сказка. а ваня макушку чужую целует, снова в мыслях затерявшись, ближе прижимается. и плевать ему уже на формулы эти, на математику, на уравнения… — ну что, может, ещё химию за меня сделаешь, ванюш? — серёга смеётся, пока ваня глаза закатывает, по плечу того шлёпая, и тоже смехом заливается.