Смейся, Харучиё!

      Санзу опирается рукой на холодную раковину и пристально вглядывается в запятнанное от сухих капель и присохшей россыпи зубной пасты зеркало. Он проводит кончиком указательного пальца по нежно-розовым пушистым ресницам. Влево и вправо. Вправо и влево. Щурится и хмурит тонкие брови от лёгкой щекотки.       Девятое сентября. Вторая годовщина, когда точно такие же пушистые ресницы, но слипшиеся от крови и слез, навсегда сомкнули покрасневшие припухшие веки. Сомкнулись медленно, пряча закатывающиеся голубые глаза, словно она пыталась напоследок глянуть в зенит.       — Чёртова с-сука, — Санзу шипит, как пролитая перекись на открытую рану.       Даже с того света сестра никогда не оставит его в покое. Их до мурашек схожие черты внешности — как откопированные — вечное напоминание Харучиё о том, что на своём лице он до конца дней будет носить призрак Сенджу. Эта маленькая прилипала. Банный лист на лице. Бельмо на глазу. Зудящая мошка, червячок в черепной коробке.       Терять родных, для Санзу, ещё с самого раннего детства не ново. Но терять родных, сделав всё собственными руками, накрепко стискивавшими холодный металл арматуры — в новинку. Чувство долгожданной победы, расплаты над всеми обидами. Чувство, что так сладко разливалось по венам тягучей смесью адреналина и дофамина. Зудящая мошка наконец-то прихлопнута. Зудящей мошке наконец-то оборвали её жужжащие крылышки.       Он был бы горд и доволен собой, если бы Сенджу напоследок не подарила ему хоть и выстраданную улыбку, но же искреннюю, шепча разбитыми губами: «Прости за всё меня, Хару-нии… Я все равно всегда тебя буду любить…»       — Сука! — стекло трещит вокруг сжатого кулака, рисуя на зеркальной поверхности ломаную паутину. Санзу поскрипывает зубами от напряжения, а мелкие осколки со звоном падают в раковину. Он вдавливает руку ещё сильнее, прокручивая кулак влево и вправо. Зеркальная крошка грызет кожу, натянутую на белые костяшки, окрашивая их в медно-красный.       — Единственный день, когда твой брат докучает звонками с утра до ночи… — по спине пробегается рябью легкий холодок от уставшего тона голоса и звука шаркающих ног.       Сано кладет на его плечи свои ледяные ладони и скользит по правой руке. Харучиё прикрывает глаза, расслабляет мышцы лица и медленно выдыхает, ощущая, как скользящее движение по его руке отдается по нейронной сети легким электрическим током в каждой клеточке тела, проходит сквозь сердце и устремляется в мозг. Бывают моменты, когда Майки действует на его воспаленный разум, как экстази, а бывают моменты, когда как седативное.       Манджиро окутывает холодными пальцами теплое напряженное запястье, проводит кончиками по сухожилиям и аккуратно отнимает кулак от разбитого зеркала. Мелкие ранки саднят и назойливо кровоточат. Он скользит по ладони, осторожно сплетая их пальцы и ложится щекой на плечо Санзу, обвивая его левой рукой за талию.       — Я выключил твой телефон, — голос тихий и пряный, с колючими нотками имбиря, для Харучиё — словно кошачья мята. Он трется щекой о макушку Майки и путается кончиком носа в густых волосах.       — Ты снова о ней думал? — левая рука сжимает кожу на талии, оставляя розовые полосы от ногтей. Вопрос, на который правильно будет ответить «нет», но и врать тоже нельзя. Санзу сдавленно глотает слюну и нехотя молча кивает, чувствуя, как по спине пробегает мелкая дрожь от напряжения, нарастающего в теле Манджиро.                            — Хару-нии! — она тонула в слезах, изнеможенная, стояла перед ним на коленях. — Я не хочу так! Я больше не хочу драться с тобой! — голос срывался и растворялся в гуле окружающего месива драки. — Прости меня, братик! Хару-нии! Прости меня!       Санзу задумчиво касался кончиками пальцев шрама в уголке губ. Вспоминал, зачем он здесь и ради кого он сюда пришел. Минутная слабость поддаться раскаянию сестры и оставить в живых хотя бы ее сменялась осознанием, как она бросила вызов его Королю — уже дважды.       Непростительно. Мелкая сошка смела подняться, чтобы смотреть в глаза Майки и верить, что она победит его. Его самого. Непростительно. Наказуемо. Пощады быть не могло.       Санзу растягивал губы в такой длинной ухмылке, словно она разрезала его лицо пополам. Какая жалость, что все закончится быстро. Какая жалость, что он не успеет вдоволь насладиться ее криками, писками, всхлипами, если бы раскаленная спица касалась ее лица.       — Хару-нии… Я обо всем жалею… В тот день, когда Майки повредил тебе лицо… Хару-нии… Мне очень жаль.       — Ты ничего не знаешь о том, что произошло в тот день.       Густой воздух, пропитанный кровью, грязью и запахом пота, с присвистом разрезал замах арматуры. Новый свист — и удар прицельно попал в висок. Он гордился собой. Он поквитался. Расплатился с ненавистной сестрой за всё, что саднило внутри с самого детства. Он отстоял честь своего Короля. Верный рыцарь. Преданный бешеный пёс.       Харучиё небрежно повернул лицо Сенджу носком ботинка, победно наблюдая, как голубые глаза закатывались под красные веки. Она нашла в себе последние силы, чтобы уходя, улыбнуться и прошептать: «Я все равно всегда тебя буду любить…»                     — Одевайся! — слово врезается в спину, как острие разделочного ножа. Майки небрежно отталкивает Санзу и направляется в сторону выхода.                                                        

***

      Черный байк мчит и рычит по бесконечному шоссе вдоль рисовых полей под мутными сумерками. Небо сгущается и наливается тяжелым свинцом. Еще немного и вся эта тяжесть рухнет с гротом на шоссе и поля, вдавливая в землю колосья.       Манджиро стискивает зубы и прибавляет газ, заставляя мотор чертыхаться. Волосы развеваются от скорости, оставляя за собой словно еле видимое бледно-розовое свечение в сумраке. Санзу крепче вжимается ему в спину и щурится от запаха жженых покрышек и ветра, хлещущего невидимыми пощечинами по лицу.       Рисовые стебли жмутся к земле то ли от ветра, то ли от страха, ловя настроение Сано. Как всегда, он спокоен внешне. Только дегтярный омут в глазах кажется глубже. И руки становятся холоднее. Санзу чертовски любит такое его состояние. До одури любит. Но не в тех случаях, когда оно направлено на него.       Когда Манджиро, ослепленный ненавистью, готов убить кого-то просто за то, что человек неправильно выдохнул в его сторону, когда Манджиро разъярен — Харучиё почти заводится. Когда он видит его таким, Санзу невольно растягивает шрамы в ухмылке, наслаждаясь зрелищем кровопролития. Санзу проводит острым кончиком языка по верхней губе. Санзу безропотно вторит про себя: «Вот — мой Король. Мой. И ничей больше».       Но когда ярость Сано и всё его внутреннее адское полчище, что плещется в глазах, как в кипучих котлах, направленно на Харучиё — ему страшно. Страшно по-настоящему. Это животный страх. Первобытный. Первозданный. Тлеющий в подкорке сознания и оседающий пеплом в сердце.       Покрышки со скрипом воют на асфальте, оставляя за собой черный тормозной путь. Впереди мост, а по бокам обрывается рисовое поле. За обрывом река, и на ребристой поверхности уже подрагивает испуганная дорожка ленивого новолуния.       Манджиро глушит байк и, игнорируя все вопросы «куда и зачем мы приехали», пробирается вглубь поля. Руки спрятаны в карманы брюк, а острые колосья, бьющие по щекам, его, кажется, совершенно не беспокоят. Санзу хмурится на свинцовое небо, пожевывая травинку, и, сплюнув горькую слюну, выдвигается по протоптанной дороге следом за Майки. Символично. Впрочем, как и всегда. Всю жизнь идет за ним по проторенному пути.       Сано останавливается у скошенной полосы. Вдыхает полной грудью запах подсыхающей травы, что перед дождем кажется густым и объемным. Он медленно переводит взгляд на водную рябь за обрывом, а вслед за этим, на рябь волнения в глазах Санзу.       — Знаешь, что я больше всего ненавижу в людях? — тон размеренный, ровный, а на водной поверхности появляются первые мелкие круги от капель дождя.       Санзу заводит за спину руки и вопросительно выгибает бровь, наблюдая с замиранием дыхания, как Майки подплывает к нему ближе сквозь сгустки сумрака. И кажется, чем он ближе, тем сильнее начинает шуршать дождь в рисовых стеблях у них за спиной.       — Больше всего я ненавижу слабость, — замах, сердце пропускает удар, а лицо Харучиё пропускает удар в челюсть.       Он прижимает ладони к полыхающим губам, а на другом берегу реки сверкают первые молнии и раздаётся ещё отдалённый ленивый раскат грома.       — Я ненавижу слабость и неуверенность, — острое колено впивается под дых, выдавливая из груди с присвистом выдох, и капли слюны с примесью крови от разбитой губы. Санзу всеми силами пытается сохранить равновесие и самообладание.       Сано бьет кулаком в живот, и молнии пугливо разрезают небосвод всё ближе. Сано толкает в грудь, и дождь становится сильнее, впиваясь сырыми иглами в белую водолазку Харучиё. Сано пинает в лицо, и раскатистый удар грома разверзается над их головами.       Санзу стоит на карачках, цепляясь за острые рисовые стебли, и отхаркивает кровь. Он туго втягивает холодный воздух свистящими легкими, а дождь барабанит по спине и выпирающим позвонкам. Небо трещит по швам и, кажется, вот-вот рухнет, как потолок заброшенного храма.       Манджиро опускается рядом и наматывает на кулак сырые розовые волосы. Притягивает разбитое лицо к себе ближе, не позволяя Харучиё провалиться в омут сознания. Молния озаряет выбеленное лицо, и Санзу видит, как в дегтярной радужке черным льдом застыло спокойствие. Пугающее спокойствие. Таким спокойствием обладают только покойники.       — О мертвых или хорошо — или молчат, — слова эхом бьются в черепной коробке, как пойманные в ведро карпы. Манджиро беспристрастен, но кажется, словно его голос звучит громче раскатов грома.       Санзу цепляется горящими губами за кислород и щурится от упорных ливневых игл, норовящих проткнуть кожу как спицы.       — Я дал тебе свободу, Харучиё, — Сано склоняет голову на бок, как серафим, и любуется проделанной работой. — Я дал тебе свободу не потакать прихотям брата и капризам младшей сестры.       Санзу с натугом сглатывает тягучую слюну с примесью крови, пересиливая привкус металла во рту и переваривая каждое слово, будто в жерновах ворочаются камни.       — И лучшей твоей благодарностью будет — забыть человека, которого больше нет, — Манджиро отпускает его волосы и вытягивается в полный рост, освещенный молниями, как идол в оккультном храме.       Харучиё принял еще в детстве новую религию — и Майки его новый бог. И Сано ни за что не позволит ему страдать. С поправкой: не позволит страдать из-за кого-то, кроме него самого. Не важно, собственничество это или такая больная любовь — ни в том, ни в другом он все равно не признается. Ни Санзу, ни самому себе. Но он выбьет из него все тревоги. Таков процесс воспитания.       — Ты должен быть счастлив, Харучиё, — взгляд отстраненный. Взгляд скользит по выпирающим позвонкам. — Счастлив, что тебя больше не поучают нелюбимые родственники. Разве ты не мечтал освободиться от них?       Санзу корчится в сырой траве, подобрав под себя колени. Манджиро, убрав руки в вымокшие карманы, уходит по прижатым колосьям обратно к шоссе, бросив лишь напоследок: «Так смейся же, Харучиё!»       — Майки!!! — он выстилает нежностью и испугом каждый уходящий шаг его Короля. Он растягивает шрамы в выстраданной дрожащей улыбке, но Майки не оборачивается, чтобы это увидеть. — МАЙКИ!!!       Голос дрожит и перекрывает барабанящий дождь по траве. Санзу обнимает себя за мокрые плечи, что подрагивают от нарастающего смеха. Он сидит на коленях и вскидывает голову вверх, а смех становится громче.       — НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ, МАЙКИ!!! — сквозь больное безумие звенящего в темноте смеха прорываются слезы — единственное, что греет лицо. — НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ!!! — голос срывается в хрип, а у шоссе звучит треск мотора.       Санзу сжимает одной рукой рот, а второй траву вперемешку с грязью. Он собирает все силы и через боль ползет в сторону звука, хрипя разбитыми губами сквозь свинцовый сумрак: «Не оставляй… Только не оставляй меня… Пожалуйста…»       И он не оставит. Сано сидит на асфальте и опирается спиной на корпус своего байка. Подпирая ладонью лоб, смиренно ждет и смотрит вглубь черноты прижатых дождем колосьев. Он ждет. Ждет, когда придет Санзу. Он его не оставит.       Харучиё цепляется за высокую траву, как за последнюю надежду. Грудная клетка встает на дыбы и с присвистом опускается.       Он рухнул на колени перед своим Королем: «Я понял… Я всё понял…»       Манджиро тянет его к себе и прижимает к груди. Контраст, на который способен только один Сано. И только один Санзу будет это терпеть до конца своих дней.       Майки обнимает его. Трепетно. Искренне. Окутывает холодными руками, но только Харучиё в этих объятьях тепло. Сано гладит одной рукой по спине, прижимая его к себе крепче, как любимую тряпичную куколку. Гладит второй рукой по плечу и прижимается губами ко лбу.       — Я люблю тебя… — шепчет Санзу, и дождь утихает. — Я так люблю тебя…