Ты затихнешь, и я замолчу.

      Огневиски приятно стискивало горло в невидимые, горящие цепи. Парень довольно откинулся перед камином на покрытом вельветовой обивкой кресле, прикрывая опухшие веки. Воздух пропах пряностями, без сомнений Гарри тут же узнал тимьян, подумав о вкусном жаркое. Но впрочем, оно могло бы быть вкусным не готовь его Кричер – старый ворчливый домовой эльф, доставшийся волшебнику в наследство от почившего крестного. Как и в целом весь мрачный особняк на Гриммо 12, хранивший в себе тайн куда больше, чем хотелось бы.       Гарри устало усмехнулся, по привычке запуская пятерню в непослушные иссиня-черные волосы. Спустя столько лет, Поттер наконец смог прорваться сквозь колючие путы отчаяния, оставляя все пережитое в прошлом, как и смерть крестного, острая вина за которую так долго дышала парню в затылок. Но он смог. Смог наконец ощутить, как звонко щелкнул курок, и дуло ствола, подведенное к виску с невероятной скоростью выстрелило...пустотой       Пустота оказалась завораживающе прекрасной, и экс-слизеринец, к своему же удивлению, не так давно почувствовал пленящее удовольствие от похороненных чувств. Хоть однокурсники и ни раз насмешливо сравнивали Поттера с львом, по ошибке запущенным в серпентарий, сейчас тот понимал, что семь лет, проведенных со змеями не прошли даром.       Не было бы это столь смешно, если эти семь лет не оставили бы несгладимое клеймо «темного мага» и прочей невесть откуда взявшейся чепухи на Гарри Поттере. Видимо, в аврорате парня держат по сей день только, как в память коллегам — Лили и Джеймсу Поттерам, погибшим от рук Пожирателей Смерти — последователей Гриндевальда.       Только Тот-Кого-Нельзя-Называть, страшное имя которого волшебный мир уже перестал называть вслух лишь тихим шепотом, пал от рук Избранного, никого иного, как Невилла Лонгботтома, на большей части его верных последователей Пожирателей сомкнулись тяжёлые, железные оковы за решетками Азкабана, а глаза у Гарри Поттера все ещё невероятно изумрудные, как у мамы, лицом же тот вышел — копия Джеймс. Где-то внутри Гарри, бросился терзать свою холодную крепость худощавый, лохматый, смуглый и очень-очень глупый мальчишка, тянувшийся за любым упоминанием о родителях. Только стены, в которые был безжалостно брошен он, не только пропахли плесенью, но ещё и больно жгли кожу на ладонях непутевого сорванца, шипящего от боли.       От тяжёлых раздумий Гарри отвлек звонкий звук, режущий по барабанным перепонкам. Салазар Всеблагой, как же Поттер отвык от маггловского быта, только сейчас вспомнив о простом домашнем телефоне, купленным и поставленным в гостиной посреди груды хлама. Гарри купил этот телефон, ради связи с Дурслями, единственными знакомыми магглами. Точнее, с Дурслем. Дадли Дурслем, протянувшим свою крепкую ладонь пять лет назад, положив начало дружбе.       Гарри открыл глаза и тёплым дуновением ветра почувствовал что-то искрящееся внутри, до сих пор слыша слова тетушки Петуньи, живописно вырезанные на затворках сознания.

«... В Годриковой Впадине не только ты потерял маму...»

      Не столь верно будет истолковать это чувство, как благодарность к этим людям или что-то в этом роде, скорее, здесь замешана война в его мире, наступающая на пятки, как Поттеру, так и невинным магглам.

«... Я потеряла сестру...»

      Поставив бокал на столик возле камина, парень неловко поднялся и все же подошёл к телефону, чья трель успела изрядно тому надоесть. Подняв совсем обыкновенную трубку, Поттер тяжело вздохнул и улыбнулся.       Гарри не мог назвать разговоры с Большим Дэ нечтом интересным или занимательным. Хотя отчасти те и были таковыми, если с этими эпитетами смешать усмешку над формулировками здоровяка, остававшуюся, как послевкусие после беседы кузенов.       — Здравствуй, Дадли. Из трубки послышалось шуршание и тяжёлое дыхание кузена. Гарри заставил себя прислушаться; что-то было не так.       — Дад? — повторил Поттер, спустя некоторое время.       — Гарри, — толстяк тяжело вздохнул, информация, которой он хотел поделиться с другом, была явно тяжёлой даже для него, крепкого, сильного, не поддающегося печали парня, — Папа... папа умер.       Окончание фразы, хоть и было заглушено сопением Дурсля, тем не менее эти слова , точнее их соленый горький привкус Поттеру, за годы войны похоронившему все самое дорогое и близкое, что только он имел, были знакомы, как ничто другое. Он ощущал яркий вкус горечи через трубку магловского телефона, и на душе стало снова вязко, противно и тошнотворно. В комнате резко стало душно, а в горло словно насыпали песка.       Нет, Гарри Поттер, некогда болезненно худой и юркий мальчишка в очках, выросший в комнатке пол лестницей в доме Вернона Дурсля, отца Дадли, почившего никогда не любил. Просто не мог. Не мог он любить. Ну той самой родственной любовью, которой, возможно, должен был. Но сколько знал себя Гарри, хоть и малую каплю, но все же уважение к дяде он питал. За характер, наверное, да за умение обеспечить семью всем самым необходимым, ведь насколько он помнил, тетя с Дадли никогда ни в чем себе не отказывали.       По сути волшебник не столько проникся великодушной силой сожаления к покинувшему людской мир дядюшке, сколько почувствовал жалость к Дадли и тёте, для которой оба здоровяка были чем-то вроде смысла жизни.       — Я.. сожалею, — проглотив застрявший в горле ком, Поттер лишь смог выдавить из себя совсем скромное, — Как ты, Дадли?       — Всё хорошо! — необычайно громко и горячо воскликнул тот, — Только маме все еще плохо, врачи...ну...они говорят типа стресс..Я не знаю что делать...Может эти твои фокусы помогут, излечат ее. Я больше так не могу, Гарри.. Просто не могу. Мне страшно. Мама.. Она вообще на себя не похожа.. — звучало, как отчаяние, так знакомое Гарри. То самое прозрачное, но насущное, стоящее за его плечами с похорон крестного.       — Я приеду, Дад. Держитесь.       Гарри не был уверен, рада ли будет тётушка, встретив своего ненормального племянничка на пороге, и насколько той и без него изнеможденной это бы помогло. Тем не менее, Дурсли были единственными близкими ему людьми. Наверное, даже семьёй. А Слизерин научил Гарри не только хитрым уловкам и красивой игре слов.

Серпентарий показал льву главную ценность в жизни — семью.

      И вот сейчас, призывая с помощью палочки свое обыкновенное, маггловское пальто, Гарри был готов аппарировать туда, где мальчишка, всхлипывающий от боли в тёмной крепости, провел семнадцать лет своей жизни. В Литтл-Уингинг, на Тисовую Улицу, чьё название заставило почувствовать необъяснимое волнение и больный укол в самое сердце.

***

      Рывок аппарации и черноволосый парень стоит в грязи и затоптанных некогда по-осеннему ярких листьях. Сругнувшись под нос, Поттер сделал шаг вперед и замер.       Горький скрип уже довольно дряблых качелей, находившихся чуть ли не на пустыре вывел парня из прострации, связанной с неожиданным звонком Дурсля. Когда-то Гарри с завистью глядел на мелкого Дадли, которого тетушка Петунья водила на эту площадку чуть ли ни каждый день; когда-то прятался здесь сам от жуткой компании Большого Дэ, состоящей из парней с атрофированными мозгами. «Дурак» — каждый раз выплевывал подросток, до которого доходило понимание, что любой из этих мальчишек имел здоровую и счастливую семью, в отличие от него. Ненормального урода да мальчика на побегушках.       Мерлин тому свидетель, как понимающе сейчас улыбался нынешний Гарри Поттер, вспоминая про передряги Даддерса, на которые всем было вечно наплевать. На Тисовой улице всегда было спокойно. И будь Поттер трижды проклят, но людям, жившим здесь не год, и не десять это спокойствие было введено внутривенно. Как тяжелый маггловский наркотик, в самых жутких галлюцинациях выдающий желаемое за действительное.       Хотя проклинать Поттера не стоит. Оточенная быстрая реакция парня, прошедшего мордредову стажировку аврора, где тому приходилось попотеть чуть ли не в десять раз больше, чем «сверстникам», могут дать неожиданный эффект при угрозе его безопасности.       Еще раз окинув детскую площадку прощальным взглядом, Поттер оглянулся и все-таки очистил ботинки от подсохшей грязи, буркнув под нос заклинание. Руки казались деревянными и жутко шершавыми, пока ледяной воздух проникал в самые кости, словно наполняя их. Надеясь найти спасение в теплом пальто, Поттер засунул руки в карманы и, отпихнув ногой железную банку из-под каких-то консерв, широким шагом направился в сторону Тисовой.       Тисовая улица распахивала свои объятия картонной картиной, за семнадцать лет прилично въевшаяся в мысли Поттеру. Вон там, наверняка до сих пор живут Полкиссы, благовейно начищающие рамочки с фотографиями их сыночка Пирса, а рядом старушка Джонсон, которая выдворила мужа и до сих пор празднует каждый день без него роскошнее, чем Рождество. Но чисто интуитивно ощущалась чуждая этому месту скорбь и, броское в глаза, отличие от того, что видел Поттер будучи мальчишкой. Смерть Вернона Дурсля, порядочного семьянина и известного на всю улицу своей небезуспешной карьерой в предприятии, связанном с дрельями да действительно несмешными шутками про гольфиста, до того степени заезженные дядей, что они были знакомы каждому в округе, нанесла свой урон благополучию и умиротворению, являющимися отважными хранителями Тисовой улицы.       Съежившись от холода, Поттер прошел по улице, гонимый судьбой и сопровождаемый не гаснувшими фонарями. На момент волшебнику пришлось приостановиться. И так удачно, что у самого порога, куда его одногодовалого подбросили в ноябре 1981. И так, Гарри Поттер остановился у порога дома номер четыре. Волшебник морально приготовился к чему-либо. Во всяком случае, хуже уже не будет. Стук, стук, стук.       Пытаясь запихнуть подальше юнца, слишком бурно переживавшего из-за этой встречи, Поттер испепелил дверь взглядом, и чуть не получил ею по лицу, благополучно отступив назад.       Действительно, волшебник был готов морально к чему-либо. Только вот худощавый и смуглый, очкастый мальчишка, каким он остался в воспоминаниях Даддерса, не был готов, что будет так порывисто принят в захват крепких объятий кузена. Только вот худощавым он уже не был. Да и лицо с годами осунулось и приобрело более степенный, слегка загорелый оттенок. Но все равно ощущения от прикосновения по-настоящему крепких мужских рук были сравнимы, пожалуй, только с теми, которые Поттер ощущал на первых уроках аппарации. Когда тебя по не воле засасывает в чрезвычайно тонкую трубу, а в легких кончается воздух. Такими были объятия Дадли Дурсля, сильными и резкими.       — Ты быстро, — прохрипел севшим голос где-то над ухом кузен. Только в этот момент волшебник осознал, что его больше не сжимают в тисках, тем не менее того не покидало удушливое ощущение от массивных рук Дурсля.       Осторожно приоткрыв глаза, Гарри недоуменно взорился на бывшего толстяка. На памяти волшебника Дадли Дурсль был парнем, повстречавшего где-нибудь в ночном квартале Лондона, аврор мысленно занес бы в реестр «Особо опасных, лучше уносить ноги». Не то, чтобы Поттер не смог бы постоять за себя, просто от таких здоровяков несло чреватостью за пару миль, и это неистово напрягало.       От напрягающей опасности Дадли Дурсля осталось лишь непривчно бледное лицо, тяжёлое дыхание, опухшие, видимо, от слез глаза и едва заметный запах алкоголя.       — О, извини. Проходи, — Дурсль приоткрыл дверь, впуская гостя. Только сейчас Поттер понял, что не произнес ни слова и смачно чертыхнулся в башке. Поддержал, так поддержал.       Гарри прошел в такую знакомую гостиную, мысленно ухмыльнувшись. Ну, конечно, та будет знакомой тому, кто ее драил еженедельно на протяжении нескольких лет. Только каким-то неведанным порывом пришла боль от осознования, что ничего не изменилось. И кожаный диван, и кресло, и цветы на подоконнике, и даже нежно-розовый ковер все тот же. Будто бы время остановило свой ход в доме номер четыре с того момента, как его покинул Гарри Поттер.       — Где тетя Петунья? — голос Гарри разрезал тишину, образовавшуюся между кузенами. Дадли, опирающийся на дверной косяк не сразу нашелся.       — Врачи накачали маму снотворным, промямлили чушь про какие-то дешевки типа антидепрессантов и уехали, — мужчина развёл руками. Жест тот перенял от умершего отца, Гарри это сразу бросилось в глаза, — Ну и, на самом деле, к черту их, — Дадли позволил себе слегка улыбнуться и тут же прикусил краешек губ.       А улыбкой он все-таки был похож на тетю. Гарри печально улыбнулся, присев на подлокотник дивана. Когда-то его бы убили за сие неподобающее действие для навязанного Дурслям сопляка. Слава Салазару, не сейчас. Да, откровенно говоря, тёте Петунье и не до этого было.       Гарри Поттер много раз бывал на похоронах близких ему людей, что в голове, в рое жалящих и отчаянных мыслей, он как-то сразу откопал пару дежурных фраз. До боли выедающих кору мозга фраз. Тех, которые он сам когда-то слышал и ощущал сочувствующим взглядом или приятельскими похлопованиями по плечу. И тех, что ему самому уже приходилось говорить и печально кивать головой.       Совсем как сегодня, в этот час, и в этот миг.       — Мне правда жаль, — начал он, заглядывая в стеклянные глаза кузена, который, наверняка, уже наслушался соболезнований,— Даддерс.. Ты знаешь, мы не особо ладили с твоим отцом, — волшебник грустно улыбнулся, — Но, как ни странно, я понимаю вас сейчас. Я думаю, он был хорошим отцом и мужем, — не зная с чего начать и как искренне выразить свое участие, неуверенно протянул Поттер.       Не нужно было быть и опытным легилиментом, чтобы увидеть все палитру эмоций, легших тенью на лицо Дадли. Легилиментом, к слову, Гарри Поттер был херовым, тем не менее то, что кузен прямо таки просиял невольно бросалось в глаза.       — Нет…Это ты вообще спасибо, что приехал, — Дурсль вздохнул, — В общем, забей. Я рад, что ты приехал, кузен, — Дадли выдавил какую-то нехарактерную его состоянию пленительно-широкую улыбку. Растерянно оглядевшись, Дурсль заторможено покачался, но тут, словно вспомнив что-то, оживился, — Выпьем?       Гарри позволил застывшей полуулыбке сделаться чуть-чуть шире от того, насколько беспечно было это сказано.       — Я не против, — пожал плечами волшебник и прошел за кузеном.