Сборник: Города

- Ты знаешь, что чувствуют те, кто горит живьем?       Саша едва не роняет связку ключей, когда в темноте своей квартиры слышит этот вопрос. Если хорошо подумать, то голос мог принадлежать Михаилу. Только что он все это время делал в пустой комнате, сидя на кресле в абсолютной темноте, остается загадкой. Яркий свет люстры слепит глаза, но Московский даже не дергается, не жмурится и не пытается спрятаться. Кажется, пьян. Только вот таким Петербург видел его всего однажды, и то время вспоминать не хотелось. Алкоголь вообще плохо действовал на Московского, и то количество, которое он употребил, дабы дойти до такого состояния, вызывало опасения и поражало богатое воображение Романова. - Как ты сюда попал? – он снимает пальто, вешает на плечики аккуратно в шкаф, умывает лицо ладонями и проходит в комнату, отмечая беспорядок, приличное количество бутылок на полу и парочку шприцов. Не его, он никогда не тащил дурь в дом, предпочитая оставлять все это за пределами своего жилья. - Надо закрывать окна перед уходом, - сипло смеется Московский, открывая еще не до конца опустошенную бутылку с водкой и прикладываясь к горлышку, глотая, будто легкоатлет воду после забега. Кресло, в котором он так удобно расположился, явно пережило не один такой акт вандализма, покрытое пятнами от чего-то мокрого и сильно пахнущего, пролитого мимо рта. - Мне кажется, тебе хватит на сегодня, - почти что с заботой и строгостью родителя, Александр забирает бутылку из рук, тут же чувствуя крепкую, и почти болезненную хватку на руке. Взгляд Московского велел вернуть все на место, отдать хозяину горячительного напитка его пойло, но поддаваться страху Саша не собирался. Слишком многое пережито, чтобы теперь испытывать хоть что-то, кроме всепоглощающей усталости. Они оба были сломаны так сильно, что даже боль в запястье казалась чем-то смешным, всего лишь недоразумением. - Ты не ответил на мой вопрос, - Михаил все-таки разжимает хватку, давая Александру покинуть комнату и отправиться на кухню. Первая мысль – вылить всё в раковину, но чуть помедлив, Петербург закрывает бутылку и прячет в застенках кухонных шкафов. После пригодится. Возвращается обратно также быстро, как и пришел, нос от стойкого запаха перегара и пота не морщит. Привык еще с девяностого первого, когда первый подпольный бар принял его в свои спасительные объятия. Кто же знал, что все-так сломается и затянется. Он чист уже почти целую неделю, и в этом был свой мировой рекорд. - Нет, Миша, я не знаю. - Правильно, - Москва кивает, запрокидывает голову на спинку кресла и смотрит куда-то в потолок, следя за несуществующими насекомыми. Может они и были, но очки остались где-то на кухне, когда он уходил прятать бутылку, оттого Саша их совершенно не видел. - Ты ведь никогда не горел. - А ты хотел бы? – вопрос, конечно, глупый. Романов и без того знает, что нет. После всех пережитых пожаров, Михаил не смел бы кому-то желать подобной участи. Особенно ему, тому, за кого он добровольно сжег сам себя. - Нет, - просто и честно отвечает Московский, вновь смотрит на Петербург тем самым расфокусированным взглядом. Саша и не разобрал сразу, голубой или красный, все-таки зрачок так сильно сузил радужку, что, не приглядываясь, понять было сложно. Он подходит совсем близко, тянет Михаила за руку с явным усилием, едва ли не пыхтя от большого веса. Столица был значительно тяжелее. Москва сначала долго наблюдает за безуспешными попытками поднять его из насиженного за несколько часов места, а после решается помочь, нетвердо становясь на ноги и почти что повисая на Романове в попытке облокотиться для равновесия. - Это очень больно, - Михаил бормочет куда-то в шею, обдавая резким запахом спиртного и все-таки удерживается на ногах. Не сопротивляется, когда Саша ведет его в спальню, укладывает на кровать, будто мешок в Неву сбрасывает. Снимает обувь и носки, затаскивая на чуть помятую постель теперь уже целиком, с ногами, и начинает раздевать. - Я не хочу сейчас. - Тебе никто и не предлагает, - парирует Романов, немного дергано стаскивая брюки и аккуратно развешивая элемент гардероба на спинке кровати. С рубашкой проще, пуговицы поддаются легко, выскальзывая из петель быстро, подчиняясь изящным рукам, покрытым множественными ссадинами и синяками. Костяшки, кажется, оцарапаны были не просто так. - Ты дрался? – Московский все-таки подмечает. Не смотря на свое состояние, взгляд и внимательность на прежнем уровне, цепкие. - Отстаивал твою честь.       Михаил прыскает, заливаясь пьяным хохотом. Тянет Романова на себя, вызывая волну негодования, мешая стащить с себя пиджак. Саша не удерживается, почти что падает сверху, едва ли не давясь вдохом от крепких объятий. Чертов алкоголик. - Порой мне снится, как горишь ты, - слова явно даются с трудом, но мозг достаточно отравлен, чтобы не мешать языку работать, - я хочу прыгнуть к тебе, как та балерина в оловянном солдатике, но почему-то прирастаю к земле.       Саша хочет сказать о том, какая все это глупость, но не посмеет так сильно ударить Михаила сейчас, когда откровения текут рекой. Москва никогда не говорил ни о своих кошмарах, ни о пожарах. Он вообще оставался достаточно скрытым, не смотря на их связь. Спугнуть сейчас – это навсегда потерять Московского. Выбраться из объятий – задача непосильная, но Петербург справляется. Стягивает все-таки рубашку и пиджак, отправляя их к брюкам, и укрывает оставшегося в одном нижнем белье Михаила одеялом. - Я думал, что умру тогда, - Миша вновь ловит его запястье и тянет на себя, не позволяя уйти, - пытался думать лишь о твоем лице и глазах, чтоб это было моим последним воспоминанием.       Саша, кажется, дрожит. Хочет ответить что-то, но слова стоят комом в горле, а в уголках глаз скапливается влага. То, что сказал Москва, это намного больше, чем простое признание в любви. Это намного глубже, чем самое большое откровение. Романов думал сначала выключить свет, а уже после лечь рядом, но теперь это кажется совершенно неважным. Аккуратно высвободив запястье, он стягивает с себя бадлон и брюки, небрежно бросая их на стул к аккуратно сложенной одежде Михаила. Забирается на кровать, ныряя под теплое одеяло и тут же чувствуя крепкие объятия на своей талии. - Если ты умрешь сегодня, - Саша чувствует, как его голос дрожит, но не может оставить все это без ответа, - я умру завтра.       Это намного больше, чем «я тоже тебя люблю».