Сборник: Города

      Вода уже кажется холодной, что вполне разумно, ведь он отмокает в этой чертовой ванной уже целых полтора часа, не находя силы подняться и выйти. Слабость и немощность стали привычными спутниками жизни, желудок неприятно болел, переполненный той крохотной порцией каши с утра. За всё то невозможно длинное, почти что бесконечное, время голода, орган, казалось бы, ссохся и уменьшился, и теперь все, что больше почти прозрачного кусочка хлеба казалось неимоверным объемом, трудным для пищеварения. Вначале рвало даже, но с течением времени организм стал привыкать, постепенно принимая все больший вес. Не есть было трудно, а есть – больно. Две чаши весов, сломанные и разбросанные по разрушенной квартире.       Руки казались почти что прозрачными. Он смотрел на свои острые коленки и тонкие запястья все это время. Разглядывал, пытаясь уловить тонкую нить воспоминаний о былой силе и величии. Видел мутное отражение изнеможенного лица в отражении на плоской поверхности воды, стараясь вновь узреть тот достойный звания столицы город. Но он не видел ничего. Тошно. Физически и морально. Еды в доме, куда его на время переселили, было предостаточно, но не смотря на все произошедшее Александра тянуло домой, в родной Ленинград. В Москве, конечно, хорошо, но там – лучше. Там обшарпанные стены лечат, хранят секреты и историю. Там, в потаенном месте лежит его предсмертная записка, которую он до сих пор не сжег, и Саша искренне надеялся, что Миша не нашел её. Ему и без того хватало потрясений после того самого дня, как он нашел его на грязном матрасе где-то на кухне, почти что мертвого, худого, на вид больше напоминающего забальзамированный труп.       Читать последние слова и обещания любить на последнем вздохе – очередной гвоздь в и без того расшатанную психику Московского. Он ведь совсем изменился с начала войны. Стал каким-то грубым, молчаливым и резким, утратив прежние черты нежности и терпеливости. Когда Саша впервые увидел его после блокады, он так обрадовался его возвращению, что даже не понял сначала этой просто истины.       Никто не вернулся с войны.       Делать вид, что они все еще любят друг друга выходило плохо, пускай и действительно любили. Иронично. Первое время они оба притворялись, что не испытывают чувств из страха быть отвергнутыми, теперь из страха оказаться принятыми. Будто бы те самые нотки окажутся смертельным ядом, разрушат стержень внутри окончательно. Старый тактический прием, причиняй боль сколько угодно, последним и разрушающим ударом окажется нежность.       Саша не хотел верить, что Московский действительно сошел с ума. Это же Миша, его верный, добрый и ласковый Миша, целующий так упоительно, такой внимательный и чуткий в их горячей постели. Интуиция настойчиво била по колоколам, что нельзя жить прошлым, а Невский не мог жить в настоящем, ибо здесь и сейчас он был слишком мертв, а Москва – безумен. К черту сегодняшний день, оставьте его во вчерашнем. Разум настойчиво просил отпустить, а сердце не мирилось. Рассказы о жестокости подвергались критике Александра, он не верил, не верил, не верил.       Не знал, что еще пожалеет об этом.       Громкий стук солдатских сапог выдергивает из размышлений. Кажется, его даже окрикивают, но Саша не отзывается, продолжая разглядывать свои выступающие кости. Отросшие волосы неприятно липли к шее, ключицам, будто змеи, путы какие. В кого он только превратился… - Какого хрена ты не отвечаешь, когда я тебя зову!? – он все-таки находит его, но ведь Саша и не прятался вовсе. Даже не одет был, настолько оставался на виду. Он не отвечает. Смотрит куда-то мимо Михаила пустыми глазами, водит ладонями по гладкой поверхности холодной воды и упорно молчит. Ему нечего ответить на вопрос.       Миша закипает. Хватает за плечо и сильно дергает на себя, вынуждая сесть и высунуться из воды, грубо убирает длинные пряди мокрых волос с лица, открывая. Смотрит прямо в глаза и недовольно цокает. Хочет сказать что-то еще, но внезапно теряется от потерянного вида Ленинграда. - Я был на собрании, - начинает издалека, и Саша невольно сжимается, чувствуя опасность. Нехорошо, если опять говорили о блокаде. Хуже, если вскрылся его маленький секрет. Он ведь не сделал ничего дурного, просто проявил милосердие. - Я знаю, что ты причастен к сокрытию в подполье наших врагов…       Саша усмехается. Действительно причастен, только вот не врагов, а побитых жизнью солдат, у которых по пьяни развязались языки. Доносы друг на друга летели сотнями шелестящих бумажек, и порой Александру казалось, что вся страна решила закончить то, что не сделали немцы. Откуда такая любовь к страданию – непостижимая загадка.       Оправдываться он не собирается. Дергается, пытаясь вырваться из крепкой хватки. Больно, все-таки. - Отвечай! – Михаил повышает голос, трясет за костлявое плечо и хватает за волосы, поворачивая к себе лицом и заглядывая в глаза, - ты причастен?! Причастен или нет?       Ленинград молчит. Все, что он скажет сейчас, будет использовано против него. Миша ведь ничего ему не сделает. Покричит, может, разобьет что-нибудь, и уйдет, грубо хлопнув дверью. Проходили уже. Но у любого терпения есть свои пределы.       Крепче сжав длинные, ломкие от нехватки витаминов и жиров, волосы, Михаил резко опускает не ожидавшего такого Александра под воду с головой. Невский даже не успевает набрать воздуха в легкие, как доступ к кислороду оказывается перекрыт. Вторая рука отпускает несчастное плечо и удобно хватается за шею. Глупо ведь душить того, кого ты топишь, разве нет?       Легкие обжигает жаром, дрожащая грудная клетка все норовит расправиться и раздуть легкие, но Саша держится, зажмуривая глаза и крепко сжимая челюсть. Голова начинает кружиться, и жажда сделать вдох сводит с ума.       Он вытаскивает его наружу также резко, как и опускал вниз. Саша лихорадочно хватает губами спасительный воздух, заходясь в одышке и ошарашенно глядя на Михаила, на лице которого – ничего, кроме злобы. - Ты ответишь мне, блядь, или нет? – очередное погружение, но в этот раз Ленинград успевает вдохнуть. Цепляется слабыми руками сначала за удерживающие его руки, потом за бортики в ванной, расплескивает воду, выливающуюся на пол и на Михаила, дергается и не выдерживает, раскрывает рот, выпуская набранный воздух и вдыхая плотную и тяжелую воду, захлебываясь. Выныривать оказывается сложно. Уши заложило, слезы брызгают из глаз смешиваясь с водой, а кашель дерет глотку. Он сплевывает большую порцию воды, успевшую наполнить рот и верхние дыхательные пути. Свешивается с бортика ванной, когда Миша все же отпускает его, и пытается дышать, отхаркивая жидкость и сильно трясясь. - Да, - хрипло, надсадно, но совершенно искренне и без тени страха, - они не виновны, проверь лучше своих доносчиков. Говорить сейчас особенно тяжело, но Саша старается, пока Москва не утопил его, как котенка. Безусловно, он бы не умер, но ощущения просто отвратительные. Война закончилась, и он больше не хочет сопротивляться. Миша молчит, смотрит долго и зло, скалится даже. - Сука, - шипит сквозь зубы и уходит из ванны, громко хлопая сначала одной дверью, потом входной. Ушел. Это и к лучшему. Саша все-таки вылезает из воды, едва удерживая себя на ногах, хватаясь за предметы быта. Голова от асфиксии кружится, и он не может перестать кашлять, отплевывая все новые и новые сгустки мокроты вперемешку с водой из ванны. Легкие горят, а в голове внезапно очень холодно. Миша не зря говорил ему в детстве, что он маленький наивный идиот. Звоните в колокол.