Сборник: Города

- Так, где он?       Александр поджимает губы, упрямо мотая головой и дергая связанными руками, не сводя пристального взгляда серых, как пасмурное небо в обычное время, но сейчас, почти что сталь, глаз, с надменного лица Московского. Михаил недовольно цокает, неудовлетворенный отрицательным ответом, улыбается плотоядно, довольно, нависая сверху и приближаясь к вжавшемуся в подушки Романову. Ведет кончиками пальцев по постепенно затекающим из-за неудобной позиции рукам, небрежно касается прочных черных лент, растревоженных трением запястий. Петербург под ним даже не вздрагивает, хмурится слишком уж демонстративно, горделиво задирая узкий подбородок. Не сдается, и Москве это даже нравится. - Ты думаешь, что сможешь мне противостоять? - Миша, это глупо, - фыркает Александр, еще раз дергает привязанными к спинке кровати руками, закатывает глаза, выражая все свое мнение по поводу происходящего. Михаил мог бы сказать, что недоволен, но их маленькая игра затягивает, туманит разум, завлекает, и в этом нет ничего жестокого. Почти. Романову ведь предстоит его умолять. - Скажи мне, где он, и все закончится, - подталкивает к признанию, касаясь обнаженных ребер, очерчивая контуры, изящный стан, лаская, будоража такими незатейливыми касаниями. Саша тяжело выдыхает, прикусывает тонкие губы, но не сдается. Знает, что Московский не посмеет навредить ему, а пытка удовольствием – это ведь что-то такое смешное. Он действительно думал развязать его язык сексом? Петербург не смог бы пожаловаться на неудовлетворенность даже при сильном желании, ведь их тела сплетались едва ли не по выверенному графику, которые так любил Москва.       Все ведь забавно получилось. Один очень несносный сын заявился на его порог поздним вечером, сорил деньгами, совершенно ненужными Романову, обещаниями и мольбами. Клялся, что без помощи Саши ему совсем край, конец, и тот просто обязан прикрыть его перед вторым папочкой. Петербург не сдавался, лекцию даже прочел о том, как неправильно и некрасиво обманывать родителей, а завидев в родных голубых глазах слезы, собирающихся капельками на пушистых, как у него, ресницах, невольно растаял, поддаваясь на уговоры Химки. Обещал не говорить, отпустил вкусить ночной петербуржской жизни, позволяя уйти в отрыв и не замечая припаркованного у его дома автомобиля Михаила. Сами ведь молодыми были, тоже глупости творили, он мог понять как никто другой. Москва приехал в ночи, ругался, что не может дозвониться пропавшему с недоделанной работой Даниле, и Саша так глупо прокололся, не сдержав короткого и почти незаметного смешка.       Миша заметил. Он всегда все замечал.       Просил рассказать сначала по-хорошему, но Романов упрямо отвечал, что совершенно не имеет понятия, где сейчас тусуется молодежь. Не виновен, не видел, да только Москва не поверил. Москва вообще мало кому верил, но то, что он усомнился в словах Александра – оскорбление. Саша пытался обидеться, да только поцелуи и увещевания в том, что в нем никогда Миша не испытывал сомнений, усыпили бдительность. Нежный и полный любви секс оборвался так внезапно, что Петербург не сразу понял, что прикован атласными черными лентами. Он ведь спрятал их далеко, вглубь большого платяного шкафа, и как только Московский нашел их там… - Что же, раз ты не хочешь говорить… - Я не знаю, Миша! - Врать своей столице – дело пагубное, - приподнимает брови игриво, и в глазах – демоны, пляшущие в предвкушении предстоящей оргии. Саша бы испугался, да только он совсем не трус. Устраивается на постели удобнее, сдувает лезшую в глаза челку и упрямо сводит обнаженные бедра. Если Миша думал, что расколоть его будет просто, то он сильно ошибался. - И что ты сделаешь? Залюбишь меня до смерти? Отвяжи меня, - стоит на своем, менторским тоном преисполняется в голосе, не сводя взгляда с довольного его положением Москвы. Засранец, козел и много других весьма нехороших слов. Он так просто этого не оставит, когда, наконец, получит свою свободу.       Московский не отвечает, касается губами напряженной шеи, покрывает легкими поцелуями, не оставляя без внимания каждый миллиметр. Гладит покрытые мурашками участки тела своими теплыми, горячими почти, ладонями. Обжигает, и Александр невольно выгибается, подставляясь под уверенные касания. Запрокидывает голову, открывая больше доступа к шее и сосредотачиваясь на своеобразной нежности. Солгал бы точно, если бы сказал, что ему не нравится.       Миша довольно жмурится, считывает реакцию быстро. Оглаживает плоский живот, будто случайно касается бусинок сосков, оставляет мокрый поцелуй на ямочке между ключиц, прикусывает поджарую мышцу груди, виновато зализывая оставленную зубами метку. Саше кружит голову, и он позволяет короткому стону сорваться с зацелованных губ. Горячо, но недостаточно, чтобы развязать ему язык. Он вообще сомневался, что это возможно. - Ничего не хочешь мне сказать? - Нет, - смеется Петербург, и это – его главная ошибка. Потому что Миша не позволяет в ответ даже улыбки. Спускается с поцелуями ниже, обводит контур затвердевшего соска, легонько дует, посылая по телу табун мурашек. Зажимает зубами совсем не больно, но чувственно, и Александра выгибает, бросая в дрожь. Он не сразу замечает, как теряет контроль над своими коленями, и Московский пользуется моментом слабости, разводит стройные бедра в стороны, удобно устраиваясь между. Не отпускает из плена горячего рта потемневшие от прилившей крови соски, посасывает, и слезы, скопившееся в уголках серых глаз – ответ на почти все вопросы. Главный секрет все еще предстоит узнать.       Оглаживает внутреннюю сторону бедер, касаясь нежной и бархатной кожи поджавшихся яичек, намеренно игнорируя истекающий естественной смазкой член. Надавливает пальцами на выступающие тазовые косточки и ловит еще один короткий стон, срывает его, словно бутон розы в саду, ухмыляется, не сводя взгляда с расслабленного лица Романова. Смотрит пристально на то, как тот разжимает чуть припухшие от долгих поцелуев губы, как делает короткий, но судорожный вдох, как трепещут подрагивающие реснички и покрываются пеленой возбуждения глаза.       Щелчок флакончика со смазкой – хорошее обещание на этот вечер. Саша невольно вздрагивает, когда тишину разрезает звук потревоженного пластика, и не сдерживает довольной ухмылки. Это ведь всегда означало лишь начало чего-то потрясающего. - А теперь? - Миша, перестань уже, и перейди к делу.       Недовольство сочится с этих сладких уст, и Москва забывается, ведет языком от пупка к гладкому лобку, запечатлевает поцелуй где-то у основания эрегированного члена, хмыкает, выдавливая сладкую, с привкусом соленой карамели, смазку прямо на потемневшую головку. Льет не жалея, облизывается, предвкушая, и Сашу почти трясет от непередаваемого контраста холодного и горячего. Он невольно подается бедрами навстречу, за что получает слабый шлепок по бледному бедру. Шипит, хмурится, но Миша не замечает. Касается губами уздечки, поддевает языком крайнюю плоть и Петербург теряется, забывается, растрачивая остатки негатива. На затекающие от неудобного положения руки уже наплевать, и ему хорошо так, что первые слезинки скатываются по вискам, теряясь во взмокших волосах на висках. - Последнее предупреждение. - Нет, - подписывает себе приговор, шире разводя ноги и прикрывая глаза. Московский лишь цокает, и Саша готов простить ему всё недовольство в этом звуке, когда тот все же смыкает губы вокруг чувствительной головки. Посасывает, распаляет лишь сильнее, и Александр готов отпустить ему вообще все его грехи.       Обхватывает крепкой ладонью ствол, сжимает, ведет к собственным губам, а после сдавливает сильнее, опуская руку вниз. Петербург под ним дергается, хнычет, пробует задать нужный темп, но ему не позволяет этого вторая рука, удерживающая его за бедро. Москва нетороплив (это ведь так не в его характере), медлителен, и это – бесит. Потому что хочется большего уже сейчас. - Московский… - Я предупреждал, - ответ будоражит, и Саша едва ли не готов раскрыть уже сейчас все свои карты, рассказать даже про то, как он давеча ходил выпить кофе с Вэйно за обсуждением предстоящей художественной выставки, но упрямо молчит, сохраняя остатки гордости. Химки ведь слезно его просил, так как он может выдать своего собственного сына сейчас, так просто сдаваясь в лапы одного зарвавшегося столицы?       Пытка не заканчивается, и Александр теряется, сжимает бедрами голову Михаила, подгибая пальчики на ногах. Стонет, хнычет, плачет почти, но держится, храня тайны глубоко внутри воспаленного от удовольствия разума. Москва не торопит его с ответом более, насаживается ртом до конца, пропуская в горло, сжимается, отстраняясь медленно, не сводя взгляда с красиво алеющих щек Петербурга. Улыбки не таит, сжимает в пальцах яички, скользит пальцами, перепачканными в оральной смазке по ложбинке, невинно почти касается сжавшегося входа и упрямо не берет нужный для разрядки темп. Разрядки, которая жизненно необходима для Петербурга прямо сейчас. - Миша… - выдыхает любимое имя вместе со стоном, вздрагивает, когда очередной импульс удовольствия проходит через все тело до самой макушки. Теряется во времени. - Где? – строго, по приказному, и Петербург готов продать любимому даже собственную родину, если тот и дальше продолжит так разговаривать с ним. - Я не знаю, - всхлипывает, мотает головой чересчур сильно, ощущая накатившее от резких движений головокружение, - пожалуйста… - Я не дам тебе кончить, пока ты не скажешь мне, где этот обнаглевший.       Романов срывается, выгибается с очередным протяжным стоном, пытается безуспешно толкнуться бедрами и с позором сдается, прогибаясь под безграничную власть Московского над ним. - Он взял твою машину, я… - Какую? - Желтую, я не помню марку, я… - Умничка, - ухмыляется Михаил и берется за дело основательно. Ускоряется, сжимая губами ствол сильнее. Глотает солоноватую жидкость, растекающуюся во рту, перемешанную с привкусом смазки. Отвязывает разомлевшего после оглушительного оргазма Романова, растирает затекшие запястья, покрывая их торопливыми поцелуями. Саша смаргивает слезы, сокрушается над собой, понимая, что только что подставил своего дорогого Химки. У Миши ведь все машины в телефоне мигающими точками отмечены, найти совсем несложно будет. - Обещай, что ничего ему не сделаешь… - Только если ты хорошо попросишь.       Саша кивает. Ради семьи он все еще готов постараться.